яркая на небосводе

везде лишь одни и те же разговоры о любви. из любви делают красоту, делают эстетику, что-то такое необыкновенное. о ней пишут книги, только о ней спеты почти что все песни и о ней, в конце концов, те самые дешёвые мелодрамы с хорошим концом. вот только хорошего конца в жизни не бывает. ведь рано или поздно что-то оглушительно падает. падает и пробивает тонкий лёд, а за тонким льдом — ничего: белый коридор, шаткий взгляд и едва ощутимые стены. стелла это по себе знает, потому и каждый раз, когда обнимает фаерфлай мельком при встрече, старается не смотреть в её глаза. потому что глаза многое запоминают навсегда, а потом вырисовывают в памяти и мучают долго-долго, что кажется лучше прямо зимой в белобоге упасть на колени на грязный и липкий снег, начиная рыть себе глубокую могилу. дойти до слоя неравномерной земли, пойдя дальше и закончив собственные труды тем, что забраться в выкопанное место и зарыть себя сверху, чтобы больше вокруг ничего и никого не видеть, не ощущать, не чувствовать и не любить. — знаешь, — сказала как-то раз фаерфлай, сидя на верхушке «своего тайного места» вместе со стеллой в очередную ночь и то и дело откидывая с лица надоедливые пряди уже отросшей челки. — если вдруг когда-нибудь судьба разлучит нас, то… если тебе понадобится моральная поддержка — пожалуйста, помни, что ты всегда можешь просто посмотреть на яркую на небосводе, — она указала пальцем куда-то в область созвездия кассиопеи, — и быть полна уверенности, что я в этот момент смотрю на нее в ответ, — она одарила стеллу мимолетной улыбкой. — хорошо, учту, — стелла улыбнулась ей в ответ, находя такой наплыв сентиментальности довольно милым и забавным, но всерьез даже не допуская в мыслях ни одного разворота событий, при котором они действительно могли бы оказаться разлученными. знала бы стелла, как скоро ее жизнь перевернется с ног на голову и насколько противным, но в то же время чуть ли не жизненно необходимым для нее станет взгляд на злосчастную звезду, в тот момент она определенно стала бы ценить такие казавшиеся обыденными мелочи жизни в разы больше и навряд ли стала бы смеяться над «романтическим бредом» своей подруги. «как можно было почувствовать присутствие человека просто от взгляда на какой-то огромный газовый шар, до которого даже рукой не подашь?» «легко и просто», — ответила бы стелла сама себе спустя каких-то несколько лет, когда, в очередной раз пролетая на экспрессе около пенаконии, проходя через адскую моральную боль в полном одиночестве, без малейшего желания продолжать свое существование, судорожно пыталась бы отыскать среди миллиона медленно тускневших звезд, усыпавших бездонное и таинственное небо, ту самую. ту самую, которая дала бы ей хоть какой-то стимул подняться на ноги, сойти с экспресса, погрузиться в мир грез, доковылять до «их места» и продолжить проживать очередной серый, скорее напоминавший черный, день. стелла понимала, что ее смерть была неправильной, ненужной — она ведь абсолютно уверена, что, начав бой, ахерон смогла бы защитить фаерфлай. забавно, у нее отняли все, что она только-только обрела. она понимала, что должна была ненавидеть ахерон всей своей душой — быть точнее, тем, что осталось от нее после стольких разрывов на все более мелкие куски, — но для нее это было просто невозможно. и от этого она испытывала еще большее отвращение к себе. наконец, сквозь рябь в глазах, отыскав звезду, что мерцала для девушки ярче остальных, стелла почувствовала бы мимолетное, едва ощутимое прикосновение незримой невесомой руки к плечу. и она готова была поклясться, что каждый раз в воздухе витал практически неуловимый, когда-то ставший родным запах свежести, нежного парфюма и сладкого шоколада.

***

ночь была глуха. легкий ветерок колыхал листву на ветвях деревьев, что нависали над относительно свежей могилой, которую стелла осмелилась навестить впервые, пускай она и прекрасно знала, что та была пуста. чувство вины и злости на весь окружающий мир, а в первую очередь — на себя саму, гложили ее последние несколько недель, не давая собраться с силами, чтобы прийти сюда. — извини, пожалуйста, — наконец, выдавила из себя стелла, глядя на каменный памятник, словно та, кто должна была быть погребена под ним, могла услышать ее, и, запнувшись, почувствовала, как к горлу подступил тугой ком. эоны, она же перед тем, как погрузиться в мир грез, сотню раз отрепетировала, что собиралась сказать! но, вероятно, одно дело — проговаривать прощальную речь перед зеркалом, а другое — стоя непосредственно у могилы, где отчего-то создавалось ощущение, будто откуда-то за ней наблюдала пара неземных глаз. с трудом распутав беспорядочный поток мыслей, стелла, унимая дрожь, пробравшую ее, продолжила свою речь, по пунктам рассуждая о каждом своем поступке, за возможность искупить который она была готова отдать что угодно. если еще было, что отдавать. отведя взгляд в сторону, стелла из последних сил держала себя в руках, дабы не сорваться на подступавшие к горлу рыдания, которые были последним, что ей сейчас было нужно и которые уж точно были последним, что хотела бы увидеть фаерлай. — а помнишь… — вновь заговорила она после долгой давящей тишины, и ее губ коснулась легкая мечтательная улыбка, словно все происходящее на долю секунды перестало для нее существовать. — когда мы впервые встретились, нам особенно полюбилось твое «тайное место»? мы ходили туда каждый раз, когда обеих мучила бессонница… а это случалось частенько, — она грустно хмыкнула. — и вот, один раз ты сказала, будто не важно, как далеко мы друг от друга — в трудные моменты я всегда могу посмотреть на яркую звезду на небосводе, и ты обязательно посмотришь на нее в ответ. но что делать теперь? когда трудный момент — это… — не договорив и сама не зная зачем, стелла запрокинула голову к небу, напоминавшему собой необъятный черный холст, усыпанный расположенными в упорядоченном хаосе белыми точками. звучит как что-то примитивное и возможно даже бессмысленное, но, по мнению стеллы, это было наиточнейшим описанием данного явления. «это определенно одна из самых чарующих вещей, что нам может показать вселенная. себя саму. это и есть целая вселенная». ее глаза довольно быстро отыскали созвездие кассиопеи, но не знай стелла его приблизительного расположения на небосклоне, навряд ли в таком состоянии сумела бы заметить его. и то ли дело было в неспособности сфокусироваться на чем-либо ввиду подавленности, то ли кассиопея действительно перестала быть для нее какой-то особенной. раньше она всегда выглядела по-странному теплой и словно сияла исключительно для фаерфлай и стеллы, как бы абсурдно и глупо это не звучало. теперь же, пускай она до сих пор и выделялась на фоне бесконечного множества других звезд, она будто начала потухать — свет ее тускнел и охладевал на глазах, становился таким же, какой исходил от остальных. стелла, сама того не понимая, положила руку на собственное плечо, словно проверяя — не коснулась ли ее призрачная рука на этот раз. поникнув головой, стелла полной грудью вдохнула свежий прохладный воздух — она не была уверенна, было ли это попыткой расслабить напряженные нервы, или же она, отчаявшись, желала уловить в воздухе тот самый фантомный запах еще один последний раз. фаерфлай больше не было. больше никто не посмотрел бы на «их» звезду в ответ. изящная рука не погладила бы стеллу по плечу. селфи сделанное «на память» навсегда осталось лишь воспоминанием, припрятанным в самом потаенном уголке надрывавшегося сердца, что некогда было способно на самую искреннюю и наивную любовь. одинокая горькая слеза скатилась по щеке, крупной каплей оставшись на нескошенной траве, словно последняя капля вечерней росы. полюбить — смертельно заболеть, а потому и рыть себе могилу. любовь — это жестокая мучительная смерть, заранее приведенная.