Трансильвания: Воцарение Ночи ver. 2024

Единственному на свете, — Моей любви, которую я храню в сердце два десятилетия, Ричарду Р. посвящается. Без Вас эта книга никогда бы не увидела свет. Также посвящается тому, кто никогда не оставлял. Все персонажи, события и места действия являются вымышленными и не имеют отношения к реальным лицам. Любые совпадения с реальными людьми и реальными событиями случайны. Приятного погружения в жаждущий крови мир. И не оставляйте свои шеи открытыми. Они уже чувствуют биение ваших сердец. Любовь — психическое заболевание, наркотический психоз параноидального типа на сексуальной почве. В острой фазе (влюбленность) вызывается амфетаминовой наркоманией, в хронической — эндорфиновой. Параноидальные симптомы ярче всего проявляются в острой фазе: бред сверхценной идеи, потеря адекватности восприятия, неспособность критически оценивать объект любви (часто сопряженная с агрессией против попыток дать такую оценку) при сохранении возможности здраво рассуждать на отвлеченные темы, эмоциональная нестабильность и тому подобное. Как и другие параноидальные расстройства, возникает чаще в молодом возрасте и протекает с весенне-осенними обострениями. Хроническую фазу часто называют «настоящей любовью» и противопоставляют острой, хотя на самом деле это две формы одного заболевания. Хотя хроническая фаза обычно внешне протекает спокойнее острой, это спокойствие наркомана, регулярно получающего свою дозу наркотика: стоит возникнуть проблемам с дозой — и абстинентный синдром пробуждает к жизни не менее, а порой и более бурные страсти, чем в острой фазе. Шифр неподтвержденного в конечном итоге ВОЗ заболевания предположительно — F63.9 по МКБ-10.

I. БЫТЬ ЧЕЛОВЕКОМ

ГЛАВА 1 — ОТГОЛОСКИ ПАМЯТИ

Остерегайтесь снов. Те, кто обитают в них, могут украсть вашу душу и ваш разум. Они могут заразить вас безумием.

Полумгла обволакивала меня темным пульсирующим кольцом. С величайшим трудом я могла рассмотреть только стены. От них: каменных и покрытых инеем, веяло сыростью и ледяным дыханием, которые заставляли содрогаться от холода, сдавливали виски, затуманивали сознание. Своды этой каменной тюрьмы уплывали острыми шпилями в небеса и терялись в их черноте. Это будило во мне немой, животный ужас. Я словно очутилась в кошмаре эпохи Средневековья. Мои руки и ноги оказались прикованы цепями к камню. Нет, не к камню. Это был алтарь для жертвоприношений. Обездвиженные конечности заледенели от того, что цепи не давали ни малейшей возможности пошевелиться. Розовый полупрозрачный атлас ночной рубашки холодил кожу так, что я покрывалась мурашками с головы до ног. По какой-то необъяснимой причине я могла видеть себя со стороны, и это помогло отметить, что я выглядела года на четыре моложе. Озноб дотрагивался до каждого воспаленного нерва в теле; зубы стучали; сердце колотилось, как бешеное, а по груди — в том месте, где должен был лежать крестик на серебряной цепочке, разливалось горячее тепло от его отсутствия. Я никак не могла прийти в себя. Сонливость сковывала все тело кататоническим ступором. — Я очень замерзла. Цепи врезаются в руки и ноги. Мне больно. А папа и мама, наверное, уже с ума сходят, разыскивая меня. Пожалуйста… Пожалуйста, умоляю! Отпустите меня… Святая наивность. Неужели моя боль имела хоть какое-то значение для моих похитителей? Я не могу ничего вспомнить. Я уснула дома в своей мягкой постели, а очнулась здесь — во мраке и холоде. Откуда-то сверху по капле стекала вода. Кап, кап, кап. В какой-то момент слышать этот звук стало худшей из пыток. Он будто проник мне в голову и теперь разрывал ее на части. Этот сон или видение (чем бы там это ни являлось) походил на воспоминания, фрагмент из прошлого, но при этом я была абсолютно уверена, что ничего подобного со мной никогда не происходило. Двери мрачного подземелья растворились сами по себе. Сначала раздался скрежещущий пронзительный звук, а потом на короткое мгновение в открытый дверной проем хлынул ослепительный поток света. Я попыталась запрокинуть голову назад, чтобы увидеть того, кто пришел. Реальность опрокинулась с ног на голову, но все же это было больше, чем совсем ничего. Черная тень отделилась от дверного проема и сделала шаг в темноту. Двери гулко затворились, и единственный источник света погас. Мне показалось, что вошедший впустил ледяную стужу. Температура воздуха ощутимо понизилась. Краткий миг, и он уже был рядом. Его перемещение в пространстве было столь стремительным, что я даже не успела вздрогнуть от его приближения. Его лицо скрывали полосы рваного серого тумана. Как я ни старалась, я не могла запомнить черты его лица. Они ускользали от меня, растворяясь в мутном наваждении. Зато его глаза — черные, хищные, злобные, звериные — вот, что я не смогу забыть уже никогда. Зверь склонился надо мной, и его нечеловечески ледяная ладонь легла мне на правую грудь, стиснув ее. Холодная, мертвая ладонь покойника. Запах зефира, ванили и гниения заполнил мои легкие своей омерзительно-сладостной вонью. Я почувствовала резкий прилив тошноты. — Умоляю, сэр… Отпустите. Ледяные пальцы зверя коснулись моей нижней губы, приоткрывая мне рот, выводя огненные узоры на трепетной коже, всколыхнув жар, разрастающийся все сильнее в моей груди. Омерзение разлилось по венам, когда холодный язык самой Смерти проник мне в рот. Я попыталась закричать. Но тщетно — из горла вырывался только едва шелестящий хрип. Полупрозрачный розовый атлас ночнушки не смог бы остановить зверя. Небрежными движениями пальцев с заострившимися когтями он рассек мою рубашку на лоскутки. Его руки жадно ощупывали каждый сантиметр моего тела. Ласкали. Терзали. Боль и волны жара тугим обручем сдавливали мне голову, а конвульсии тела, достигшего пика оргазма, заставляли сжиматься и разжиматься каждый нерв ежесекундно. Липкая и теплая жидкость застывала на коже, оборачивая все мое тело в свой кокон. Красная липкая жидкость. Кровь. Утробный приглушенный вой вырвался из моей груди. Его пальцы во мне вновь заставили меня хрипеть от боли и наслаждения, а когти причиняли невыносимые мучения, которые только вызывали ухмылку на лице зверя и раззадоривали его вонзать их все глубже и глубже. Все его лицо было покрыто моей кровью, а он продолжал искать оставшиеся невскрытыми вены в моем теле, и еще немного живого места в моем лоне. Но мои муки тогда только начинались. Боль в истерзанных зубами и когтями и кровоточащих половых органах чуть не лишила меня дыхания, когда он вошел в меня. Порочно, омерзительно, противоестественно. Но… Я не могла понять, почему после таких нечеловеческих мук, после пережитых многочасовых пыток мое тело все еще отвечает. Почему кровь летит со скоростью луча света по венам, лишая меня рассудка и органов чувств, а я изнываю от одной мысли — отдать себя мертвецу. Он жрал меня, он пил меня, он пытал меня, насиловал и резал своими звериными зубами и когтями. И не было на свете ничего более возбуждающе прекрасного. Омерзение и благоговение сплелись в тошнотный комок в горле, и подсознание вытянуло на поверхность его имя, за которое я продала свои душу, жизнь и тело — Владислав.

***

Я резко подскочила на кровати с громким вскриком. Тело было напряжено, как натянутая струна, и адски болело, словно по мне проехал поезд. Еще до конца не осознав, где нахожусь, и что со мной происходит, я схватилась за крестик на шее. На месте! Слава Господу! Заправив за ухо назойливую прядь волос, свисающую на нос, я с шумом выдохнула. И снова этот сон. Которую ночь подряд. Кошмар казался настолько живым — будто не сон, а воспоминание; будто я только что была там — даже запястья все еще болели, натертые до ссадин железными цепями. Но ведь со мной такого не было. Никогда. Откуда эта блажь? Какого черта?.. А, да. Надо бы представиться. Уилсон. Лора Уилсон. Шестнадцать лет. Живу с матерью, Сарой Уилсон, и с отцом, Томасом Уилсоном, в штате Коннектикут на северо-востоке Новой Англии. Если быть точнее, в Хартфорде. Я красивая. По крайней мере, все так говорят, хотя сама бы я вряд ли сказала подобное. Нарциссизм и самолюбование никогда не состояли в списке моих природных качеств. У меня светлые русые волнистые волосы до пояса, кожа цвета бледной поганки, зеленые глаза, нагло вздернутый тонкий нос и полные (без ботоксного фанатизма) губы. Роста (особенно выделяющегося на фоне моих видных высоких сокурсниц) кот наплакал — какие-то жалкие метр шестьдесят четыре, зато на мои грудь и задницу заглядывалась вся мужская аудитория универа, за что я получала беспощадные люли от не в меру религиозной матери, постоянно стремившейся опозорить меня по максимуму, покупая мне исключительно балахоны оверсайз и заставляя их носить. Воистину благословенен был тот день, когда я уходила из дома, пока Сара Уилсон еще видела десятый сон, и могла под слои уродливого мешка надеть топ или футболку и джинсы по фигуре и не краснеть под насмешливыми взглядами университетских длинноногих чикит, которые, как и я, постигали в нашем доме науки (как говаривал наш физик — мистер Коллтрэйн) высокое искусство кулинарии. До моих семнадцати лет оставалось полгода, и в этом году мне предстояли выпускные экзамены, защита диплома и полная неизвестность со сладким привкусом свободы на пути к построению собственной жизни и к трудоустройству. Будучи вундеркиндом, я была самой юной среди сокурсниц. Загорелым высоким чикитам было больше двадцати, и в связи с этим среди них я себя чувствовала малявкой не только из-за роста, но и из-за возраста тоже. — Лора, ты, что, до сих пор не встала? Мне опять объяснительную куратору писать? — Нет! Встаю! Мой взгляд упал на электронные часы на прикроватной тумбочке. Они немилосердно показывали семь тридцать, а я все еще сидела на кровати в спутанных мыслях, занятых преимущественно ночным кошмаром, даже не думая о том, что пора выскребаться из-под одеяла. — Мам, поставь чайник, пока я собираюсь! Пожалуйста! Спасибо! Подскочив, как ужаленная, я стала впопыхах одеваться: в то время, пока одной рукой натягивала черный леггинс на правую ногу, второй я тщетно пыталась дотянуться до белой футболки. Завершив непростые манипуляции с футболкой и леггинсами, я накинула черную спортивную кофту с рукавом в три четверти и стянула волосы на затылке в высокий аккуратный хвост. Третьей парой сегодня по расписанию физ-ра, поэтому никто не скажет, что я опять вырядилась, как долбанутая хипстерша. Чайник издал жалобный писк, оповестив о том, что вода закипела, и к моменту моего появления на кухне Сара уже наливала ароматный земляничный чай в три чашки. Следом за мной в коридоре появился отец. Он гордо прогарцевал в ванную в своих пушистых тапочках с зайцами и закрыл за собой дверь. — Молодая леди, что это за внешний вид! Опять оделась, как кокотка! — Сара сердито сдвинула брови, смерив меня презрительным взглядом. — Неужели мы каждое утро должны через это проходить? — Я закатила глаза. — Это всего лишь спортивный костюм! Из какого ты века, мам?! — Чистая сердцем и душой католичка никогда не станет выставлять свое тело напоказ! Еще одно утро проповедей. Как-будто недостаточно того, что каждый вечер после лекций она таскает меня в церковь, требуя исповедоваться за грехи, которые я совершила; за грехи, которых я не совершала; за грехи, которые я совершила по ее мнению. — И хочу тебе напомнить, что дело не только в спасении твоей души. Главное украшение в жизни любой девушки — это удачно заключенный брак. Если ты хочешь выйти замуж за достойного, порядочного и самодостаточного юношу, как Дэвид, тебе самой надо выглядеть порядочной и достойной леди. Дэвид. Мать имела в виду персонажа по имени Дэвид Теннант — тощего, рыжего, максимально отталкивающего черта. А помимо всего вышесказанного, у него постоянно что-то застревало между передних зубов после каждого приема пищи, и, когда он начинал улыбаться, меня от этого зрелища адски тошнило. — Мы уже тысячу раз это обсуждали. — Я снова закатила глаза. На этот раз так высоко, что наверняка вместо зрачков стали видны белки. — Я не выйду замуж ни за Теннанта, ни за кого-либо другого. Пока я не полюблю, ни о каком замужестве не может быть и речи. — Ярость и раздражение отчетливо прорезались в моем голосе, добавив в него нотки истеричности. Сара только всплеснула руками. — Любовь! Любовь, моя дорогая, это последнее в списке, что требуется для идеального брака. Послушание, терпение и благочестие — вот, что тебе нужно, а не любовь. — Мать убрала с моей щеки прядь волос, выбившихся из идеально ровного пучка, но я упрямо тряхнула головой, и непокорная прядка вернулась на прежнее место. — Не глупи, Лора. — Сара смягчила тон. — Дэвид красив, богат, умен, амбициозен. Лучшей партии тебе не найти. Ты будешь обеспечена до конца своих дней и проживешь, как у Бога за пазухой. А что с любви взять? Эмоциональные качели, слезы, бессонные ночи и депрессия. Что бы ты там обо мне ни думала, но однажды я тоже была молодой. И все это уже проходила задолго до твоего рождения. Твой отец спас меня от романтической любви, о которой ты так мечтаешь. И большего подарка, чем забыть, как страшный сон, того, кого я любила безумно, страстно и одержимо, жизнь не смогла бы мне преподнести. Я чуть не поперхнулась, услышав эпитет «красивый», примененный к Дэвиду. Стандарты моей матери похоже, что не поднимались выше плинтуса. Богат — да, амбициозен — тоже да, эгоистичен — триста раз да, но красив?.. Рыжий, конопатый на всю свою крысиную морду, ростом ниже меня (а даже я — далеко не модель). Единственное, чем он подкупал внимание социума — так это количеством нулей после единицы на банковском счету своего отца, что, впрочем, являлось скорее заслугой его отца, чем его собственной. Ум его я бы тоже поставила под сомнение. Вряд ли занудный многочасовой треп об автомобильных гонках или о футбольных матчах способствует расположению понравившейся девушки, а других методов пикапа у него явно не имелось в арсенале. Никогда не видела смысла в перебрасывании мяча по полю, и уж тем более в гонках. Последнее вызывало во мне не только непонимание, но и негатив. Садясь за руль скоростной тачилы, люди подписывают себе смертный приговор. ЗАЧЕМ?!! Я любила поэзию, музыку, живопись и все, что каким-либо образом было связано с творчеством, на дух не выносила точные науки, хотя и не испытывала затруднений в их освоении. — Мисс Уилсон — гений точных наук. — Зачастую на лекциях шутил наш физик, мистер Коллтрэйн. — И гуманитарных. — Добавлял профессор, преподававший итальянский язык, мистер Моретти. Гений или нет, в одном они были правы. Гранит любой науки я грызла охотно, со всепоглощающей страстью. А любая девушка, у которой достаточно серого вещества в голове, чтобы не купиться на бабки, охотно бы определила место Дэвида Теннанта в своей жизни. И этим местом был бы мусорный контейнер, а не штамп о заключении брака в паспорте. Вдобавок пределом моих мечтаний не являлось увеличение популяции рыжих конопатых чертей, и я не желала стариться, каждое утро просыпаясь возле морщинистого и обрюзгшего, лысеющего мистера Тачки. Дабы не превратить дискуссию в скандал, все эти мысли я решила оставить при себе. — Мне пора, мам. Хорошего вам с папой дня. — Я поцеловала мать в щеку и отправилась собирать сумку.

***

Университет кулинарии провозглашал, что хлеб всему голова, и был прав по-своему. Профессора по основному профилю являлись элитными шеф-поварами и обучали нас готовить, сервировать и подавать с изысканностью французов, но помимо лекций, связанных с нашей будущей профессией, у нас был и стандартный курс — литература, психология, два языка на выбор — итальянский или испанский, история колонизации земель Соединенных Штатов и физ-ра. В данный момент я изо всех сил старалась не опоздать на семинар по психологии, посвященный феномену дежавю, а перед этим еще предстояло заглянуть в библиотеку и забрать наконец учебные материалы по курсу, которые я должна была взять еще на прошлой неделе, но поленилась. Пожилая библиотекарша в очках с толстенными стеклами в роговой оправе, казалось, целую вечность заполняла мой формуляр, поэтому до аудитории пришлось добираться бегом. Влетев в зал и извинившись, я поспешно поднялась по лестнице на самый верх и заняла место за последним (и единственным свободным) столом. Очень занудно и невыносимо долго лектор рассказывал о психических процессах, уделяя особое внимание произвольной и непроизвольной памяти. Слушая его монотонную тихую и вкрадчивую речь, я медленно и верно погружалась в гипнотический транс, рисуя знак бесконечности на листе блокнота вместо того, чтобы записывать основные тезисы семинара. Но одно из предложений внезапно вырвало меня из полусонного состояния. Профессор говорил. — Иногда случается так, что мы сталкиваемся с феноменом дежавю. Мы уверены на все сто в том, что знаем, что должно случиться прямо сейчас. Еще более необъяснимо, хотя и неоспоримо, что это и правда происходит. Также иногда очутившись в совершенно незнакомом месте, мы узнаем абсолютно незнакомых нам людей, обстановку и прочие детали... Закусив губу, я подняла руку. — Да, мисс Уилсон?.. — Мистер Томсон, скажите, а верите ли Вы в то, что наша память может хранить воспоминания не только этого жизненного цикла? Что где-то на подкорке нашего подсознания могут быть записаны события из прошлой жизни или жизней, и иногда они могут всплывать на поверхность? — Изучение феномена реинкарнации напрямую связано с тем, что люди сталкиваются на собственном личном опыте с феноменом дежавю. Я верю, мисс Уилсон, в то, что, рождаясь, мы попросту входим в следующий жизненный цикл с единственной целью — вернуть себе свою бессмертную душу, которую мы теряем с наступлением физической смерти. Его ответ не смог в полной мере удовлетворить мое любопытство, поэтому минут пять-десять спустя я снова начала погружаться в вязкую паутину состояния, близкого ко сну. Листок блокнота со знаком бесконечности расплылся перед глазами, стены раздвинулись, свет погас. Я снова оказалась прикованной цепями к алтарю. Зверь уже был там. — Осталось подождать совсем немного, и мы воссоединимся в вечности, Лора. — Он наклонился ко мне. Его ледяное дыхание обожгло мои губы, пылающие, как от лихорадки. — Освободи меня. — Едва различимо в абсолютной тишине слабым шелестящим голосом попросила я. — Vladislaus. Dragostea mea. Прошли долгие, как сама вечность, секунд сорок. Зверь не двинулся с места, но вскоре я ощутила, что цепи больше не сковывают мои руки и ноги. Та самая ледяная стужа, которая в прошлый раз проникла вместе с ним в подземелье, и сейчас была здесь. Холод пронизывал все мое тело до костей, но при этом я ощущала согревающее статическое электричество между нами. Не берусь даже предполагать, что мной двигало в тот момент, но мои пальцы намертво вцепились в воротник его черной рубашки, когда я обвила руками его шею и впилась в его губы, словно одержимый в молитву, словно годами голодающий в последний найденный в доме кусок хлеба. Накал был таким звенящим и пульсирующим, что очень легко было сойти с ума. Та, кто выглядела, как я, определенно не могла быть мной. В мои планы точно не входило целоваться со зверем, кошмары с чьим участием изводили меня каждой ночью на протяжении нескольких лет. И все же, как в каком-то слепом безотчетном наваждении, мои пальцы проскользнули под воротник его рубашки, расстегивая пуговицы, в то время, как он с алчной жадностью впивался поцелуями в мои плечи и ключицы. Когда он поднял голову, оказалось, что от человеческих черт уже ничего не осталось. Я видела перед собой личину чудовища, из-под верхней челюсти которого показались острые лезвия клыков. Короткий миг, и горло отозвалось нестерпимой болью. Я закричала. И в тот же миг морок исчез. Открыв глаза, я увидела обращенные на меня тридцать три пары глаз, включая глаза профессора Томсона. В голове тут же разорвался снаряд невыносимой мигрени. Судя по взглядам присутствующих в аудитории, я закричала вслух. Что ж, дерьмо случается. — Мисс Уилсон, с Вами все в порядке? — Обеспокоенно спросил мистер Томсон. — Да, прошу прощения. Паническая атака. Случается периодически. Извините за то, что Вам пришлось это услышать. Я покраснела до кончиков ушей, попав в на редкость зашкварную ситуацию. Но семинар возобновился, и вскоре я перестала об этом вспоминать. Мою голову занимали другие мысли. Я тщетно пыталась понять, что и на каком языке я сказала зверю. За пару минут до окончания лекции я наклонилась к сумке, чтобы убрать в нее блокнот, а когда разогнулась, увидела свой ночной кошмар в дверях аудитории. Кривая ухмылка исказила черты лица (нет, не зверя) демона, который до того, как стал падшим, был красивейшим из божьих ангелов, и он покинул зал. Я не думала. Мои мыслительные процессы просто-напросто отключились, и я действовала исключительно на автопилоте. Схватив сумку и не потрудившись извиниться перед профессором, я выбежала следом за призраком, видением, галлюцинацией, чем бы он там ни являлся, в коридор. Либо я опоздала, либо это действительно был бесплотный дух. Лекции еще не закончились, поэтому в коридоре было тихо, темно и пусто. — Кем бы ты ни был, прекрати меня преследовать! — Выкрикнула я в пустоту. Прозвучало скорее, как жалобная просьба, вместо жесткого требования. До конца дня я оказалась напрочь выбита из колеи. На физ-ре нас заставили играть в баскетбол, и за игру я пропустила три передачи мяча, за что тренер обвинил меня в рассеянности и занизил балл. Когда тяжелые будни студента закончились на сегодня, покинув стены универа, я направилась туда, где, как я полагала, мне действительно смогут помочь. И, вопреки убеждениям моей матери, этим местом была не церковь, в которой, по ее мнению, истинно верующего и искренне кающегося ждет прощение, спасение от ужасов бытия, и рай, если уж не в этой жизни, то на небесах сто пудов. Я отправилась к психиатру.