Трансильвания: Воцарение Ночи ver. 2024

ГЛАВА 2 — ВЫПУСКНОЙ БАЛ

На том таинственном маскараде пестрели маски притворства и лжи.

Я опаздывала ко врачу. И не только потому что пришла поздно, но и потому что ждала, пока в регистратуре заведут карточку на мое имя. К этому времени уже никто не дожидался приема психиатра возле кабинета. В холле психоневрологического интерната было тихо и пустынно. Рабочие часы доктора подходили к концу и, думаю, он уже собирал свой чемоданчик, снимал пальто и шляпу с вешалки, собираясь домой, когда я бесцеремонно нарушила его планы, пробарабанив пальцами по белой двери с позолоченной табличкой, на которой было написано «Профессор психиатрии Эрик Нолан». — Прошу прощения, часы приема пациентов окончены.  — Раздался приятный баритон из-за двери. Но Лора Уилсон не была бы Лорой Уилсон, если бы позволила себе сдаться и уйти, не получив ответы на свои вопросы. Поэтому я все равно толкнула дверь внутрь и вошла. — Умоляю, мистер Нолан… — Изобразив максимальную скорбь на лице, я взглянула самым жалобным из своей коллекции взглядов на пожилого седеющего невысокого мужчину в белом халате, накинутом поверх твидового пиджака. — Клянусь, что не задержу Вас надолго. Мне очень нужна Ваша помощь. Мне кажется, что я схожу с ума... С минуту Эрик Нолан смотрел на меня испытующим взглядом, раздумывая заслуживаю ли я траты его свободного времени, ведь за внеурочные часы ему никто не заплатит, потом указал мне рукой на стул напротив себя. Усевшись, я окинула быстрым взглядом его рабочее место: стол мог похвастаться нагромождением бумаг, рецептов на лекарства, медицинских рекомендаций, карточек пациентов и напоминалок на желтых листочках с клеевой основой, красовавшихся на пластмассовой коробке с ручками и карандашами и в клавиатуре его рабочего ноутбука. — Что ж. Начнем с самого банального вопроса. Назовите Ваши имя, фамилию и возраст. — Лора Уилсон. Шестнадцать лет. — У членов семьи имеются психоневрологические заболевания? — Насколько мне известно, нет. Если только религия — не диагноз. Эрик Нолан улыбнулся. Казалось, он проникся ко мне симпатией. Хотя, наверняка было сказать трудно. Под внешней улыбкой скрывалось какое-то странное внутреннее ни на что не похожее чувство, и мне было трудно его разгадать. — Вроде с утра еще не была. С другой стороны, все зависит от степени тяжести. Норма для религии где-то посередине между атеизмом и фанатизмом. Осмотрев рабочий стол психиатра, я обвела взглядом кабинет, в котором мне довелось оказаться. Комфортное кожаное кресло с высокими подлокотниками (по всей видимости, для релаксации) располагалось в правом углу от двери. Стены кабинета были окрашены в умиротворяющий бежевый цвет, и их украшали яркие цветные снимки в рамках с детьми, которые держали в своих крохотных ручонках котят или щенят. Ближе всего ко мне висела фотография, на которой было запечатлено спокойное и безмятежное бирюзовое море, на тихой и недвижимой поверхности которого отражались блики солнца. Справа от меня в стене была еще одна дверь. За ней было темно, и лишь изредка в дверном проеме брезжил, словно подмигивая, слабый свет. Похоже, что это уголок, в котором все потаенные желания и страхи пациента выходят на поверхность посредством применения гипноза. Где-то в глубине темной комнаты висели настенные часы, о чем можно было догадаться по тихому тиканью. — Что Вас привело ко мне, мисс Уилсон? — Нолан смотрел на меня пристальным изучающим взглядом поверх очков, словно пытался прочесть мои мысли без слов. — У меня стойкая бессонница, а когда все-таки удается уснуть на короткое время в мои сновидения вмешивается один и тот же кошмар. — Я ощутимо нервничала, рассказывая об этом психиатру, сцепив ледяные от ВСД пальцы в замок. Может потому, что кошмар казался не только кошмаром. Он был извращенным, садистским, но все же интимом. А, может, дело было в том, что психиатр станет первым, кто узнает о том, что со мной происходит. До этого момента у меня не было настолько близких людей, кому бы я могла довериться и рассказать свой секрет. Я не горела желанием даже сейчас говорить об этом, но выбора не было. Если я пришла просить о помощи, значит, мне придется довериться. — Он влияет на меня. Я не могу думать ни о чем другом, не могу сфокусироваться на решении необходимых бытовых и учебных задач. Нервы на пределе, самочувствие день ото дня становится все хуже. Я — перфекционистка. Я привыкла быть идеальной, всегда оправдывать ожидания, поэтому мой эмоциональный и психологический дисбаланс вдвойне непрост. Меня просто бесит невозможность сосредоточиться, необходимость несколько раз перечитывать одно и то же, когда в процессе чтения я внезапно понимаю, что давно утратила нить повествования. Это влияет на мою успеваемость в универе. Иногда я проваливаюсь в эти кошмарные видения прямо посреди дороги или на парах, а потом не могу вспомнить, что со мной происходило в интервале от получаса до часа. И хуже то… — Обсессивная компульсивность заставляла безостановочно крутить и сжимать крестик на шее. Я адски нервничала. — Что мне кажется, что все, что происходит в этом кошмаре — это не сон, а реальность. А и да, каждый раз, как я вырываюсь из потустороннего мучительного сновидения, я просто умираю от мигрени. Ни один обезбол не может снять головную боль, оставшуюся от той кошмарной реальности. И это при том, что я не жалуюсь на головную боль. Вне этих сновидений у меня голова болит не чаще раза-двух в год. Мне страшно. Я боюсь сойти с ума. Что мне делать, доктор? — Можете рассказать, что Вам снится? Что Вас так сильно пугает? — Профессор Нолан смотрел на меня добродушным взглядом — таким, каким он, должно быть, обычно располагал своих пациентов к себе. Но не меня… Добродушие было наспех сшитой белыми нитками черной маской, а под ним читалось нечто вроде глубокого равнодушия с едва уловимой, но все же явственной неприязнью. Но откуда взялась неприязнь? Этот человек впервые видит меня. Он ничего обо мне не знает. Почему же от него так веет внутренним холодом?.. — Это долгая история. И я не знаю, с чего начать. — Давайте попробуем по старой традиции — с самого начала. — Психиатр улыбнулся, но его неулыбчивые глаза продолжали сверлить меня колючим взглядом. — Объект моих кошмаров — мужчина. Лет сорока. Он высокий. Хорошо сложен. Одет в черное. Но одежда не современная. Это черный камзол, расшитый черно-золотой вышивкой с брюками-галифе, заправленными в ботфорты. Какие-то мелкие детали я помню четко, а лица его даже разглядеть не могу. Так и не смогла за все то время, что он мне снится. Он кажется знакомым. Таким знакомым, словно я его давно знаю и знала вообще всегда. Но при этом он абсолютно чужеродный. Не только мне, но и всему живому. Потому что он — оживший мертвец. Un vampir... В кошмаре мне двенадцать лет. Я прихожу в себя скованной цепями на каменном алтаре, потом появляется он. А потом… — Я с шумом выдохнула. — Он… Высасывает из моих вен жизнь, пока насилует… Ну вот. Я это сказала. Твою ж… — Все ощущения будто бы настоящие. Реальнее реальных. Нолан не смог скрыть ехидной усмешки, как только я впустила его в свой ад. Ну конечно. Ему смешно. Как и любому быдло-мужику. Для любого токсичного шовиниста моя боль — причина для насмешек. Но получить то же самое от психиатра — удар ниже пояса. Искренне захотелось наградить ответным ударом ниже пояса. И не метафорическим. — Что ж, мисс Уилсон. Ответьте мне сейчас максимально честно на два вопроса. — Спрашивайте. — Вы увлекаетесь фильмами ужасов? — Нет. Я больше по части классической поэзии… Стойте. Вы серьезно пытаетесь свести мою проблему к теме «ойдаонапростонасмотреласьужастиков»? По-вашему, я — настолько инфантильна и впечатлительна, что меня кошмарит после фильмов ужасов, просмотренных на сон грядущий? Да чтоб Вас разметало по этому кабинету, профессор. Не смешно. Вообще. — Как врач я обязан рассмотреть и такой вариант. Порой, что кажется тривиальным и банальным таковым и является. А усложняем и возносим на пьедестал это банальное мы сами, стараясь казаться не такими, как все; испытавшими нечто столь уникальное, с чем никто до нас не сталкивался даже приблизительно. В Вашем возрасте девяносто девять процентов подростков так и делают. — Я — не эти Ваши девяносто девять процентов. Не используйте статистику против меня. — Я всерьез начинала закипать от того, что этот старик себе позволяет. — Статистика — это просто цифры. А я — живой человек из плоти и крови. — Вот об этом я и говорю. Не такая как все, «не-эти-ваши-девяносто-девять-процентов». — Вновь усмехнулся Эрик (мать-его) Нолан. — Каждый живой человек из плоти и крови и есть один из фрагментов статистики. К тому же, к шестнадцати годам надо бы понимать, что exanimus, не-мертвые — порождение воспаленной психики сумасшедшего писателя Стокера. Как бы Вы этого ни хотели, это не было и никогда не будет ни настоящим, ни реальнее реального. — Как бы я что?.. Вы издеваетесь? Кто захочет такое пережить? Разве что какой-нибудь больной, извращенный, конченный человек. — Мой раздраженный мозг отказывался воспринимать здраво тот бред, который нес Нолан. — Какой-нибудь больной, извращенный, конченный человек. — Повторил он. — Или девочка в фазе полового созревания, у которой нет и никогда не было мальчика. Я ведь прав, что Вы — девственница?.. Если уж Ваша мама постоянно таскает Вас в церковь и не позволяет одеваться, как бы Вам того хотелось, то о парне в принципе не может быть и речи. Ну и скажите мне сейчас, где я был не прав? — Откуда Вы узнали про походы в церковь и про одежду? — Вы сами мне сказали. — Да ничего подобного. Я говорила только, что у матери религия головного мозга и больше ничего. — Я сверлила гневным взглядом психиатра через стол. — Даже если так, не сложно догадаться. — Нолан неопределенно махнул рукой. — Вам нужны отношения, любовь, секс, как и всем подросткам. Рекомендую все-таки обзавестись кавалером, чтобы не сходить с ума от буйства эротических фантазий. — Вау. Вы всегда ходите в грязных ботинках по ковру дома? Потому что у меня сейчас появилось чувство, что Ваш пациент открыл Вам душу, а Вы в нее плюнули. Чутко и очень профессионально. — Я уже не пыталась скрыть презрение во взгляде, искренне жалея, что щелчком пальцев невозможно испепелить человека. — Как Вы выразились, «буйство эротических фантазий» низвергло мою жизнь в пучину хаоса, принесло много боли и страданий, а сейчас влияет и на успеваемость в универе. Кто Вам дал право говорить обо мне так, будто я кайфую от этих кошмаров? — Но Вы же кайфуете, просто сами лжете себе, юная леди. И тот факт, что это Вас задевает за живое, только доказывает, что я прав. Знаете, поговаривают, что плох тот психолог, которого не захотелось пристрелить в первые пять минут сеанса. Слышать нелицеприятную правду о себе причиняет боль. Но я выступаю в роли Вашего доктора, а не подружки. Вы должны ждать от меня не понимания, сочувствия и поддержки, а правды, которая необходима для эффективного лечения. Моя задача — вылечить Вас. А первый шаг к Вашему излечению — это преодоление отрицания. Для начала стоит принять правду о себе. Даже болезненную. Только потом сможете двигаться дальше. Если бы Вы только видели со стороны, как экзальтированны, когда рассказываете об этом загадочном властном господине. Табуированная тема секса в Вашей семье из-за религии все равно найдет свой выход в теле девочки в пубертате. Если не через сам секс, то через подобные сновидения. И единственный способ побороть искушение — это поддаться ему. Я Вас уверяю, что как только у Вас будут отношения, когда Вы влюбитесь по-настоящему в реального, а не в воображаемого парня, Ваши так называемые кошмары закончатся...  — Нолан выдержал короткую паузу, а потом продолжил. — Если только властный доминант-кровосос не успел стать важнее реальных отношений для всей такой влюбленной в классическую поэзию nina matada — полубольной, полубезумной, полумертвой от вожделения грубых ласк. Насколько глубоко по-вашему Вы уже испорчены, мисс Уилсон?.. Профессор Эрик Нолан не сводил с меня пристального взгляда долбаного хищника, а я изо всех сил жалела, что пришла. Он безжалостно вытряхивал ящик с моим грязным нижним бельем и тыкал меня в него носом. ДА! Я хотела Его! Всем телом, всей кровью и плотью, душой, сердцем и прочим ливером. Но я пришла сюда с целью ИЗБАВИТЬСЯ от видений о моем растлителе, а не обсуждать, как и сколько раз я бы предпочла, чтобы он меня трахнул. — Думаю, на сегодня для Вас уже достаточно откровений о себе. Да и мне давно пора домой. — Кажется, докторишка решил сдать назад, но только потому что в моих глазах читалось безудержное желание всечь по его наглой физии так, чтобы кровью умылся. — Выпишу Вам для начала «Аминазин» по двадцать пять миллиграмм три раза в сутки для купирования галлюцинаторных видений и «Клозапин» двенадцать миллиграмм перед сном от бессонницы. Но лекарства — это временная мера для облегчения Вашего психического и физического состояния. Чтобы Ваш кошмар исчез, Вам в первую очередь стоит перестать за него держаться. Это — уродство неполноценной психики. Все, что Вам кажется безумным эйфорическим счастьем — на деле Ваша погибель. Я бы мог предложить Вам госпитализацию для изучения Ваших маниакальных галлюцинаций, но для этого мне нужно согласие Ваших родителей. Я наберу миссис Саре на днях. Если до этого я сомневалась в том, не выляпала ли я ему про походы в церковь, то теперь я была уверена точно. Я НЕ НАЗЫВАЛА ему имени матери! А это могло значить только одно — мать и Нолан были знакомы лично! Путь от психоневрологического интерната до ближайшей аптеки я преодолела бегом. Купив назначенные препараты, до дома я летела с бешено колотящимся сердцем, не касаясь земли. Если Нолан свяжется с Сарой и расскажет ей о моих кошмарах, они перестанут быть моей главной проблемой… Не смотря на то, что еще не было и десяти часов вечера, родители уже спали. Хотелось бы верить, что мне повезло, и звонок не поступил, пока я была в аптеке… Свернувшись калачиком на постели, я засунула в рот полтаблетки «Аминазина». Вопреки заверениям Нолана о том, что лекарство купирует галлюцинации, в сегодняшнем кошмаре зверь насиловал меня еще неистовее, словно пытался вывернуть наизнанку. Перед самым пробуждением все мое тело было залито кровью от его укусов… Сев на кровати, я подтянула колени к груди и прижала крестик к губам. Слезы беззвучно катились по щекам, пока тело сотрясали миоклонические судороги. Ни «Аминазин», ни психиатр, ни сам Господь не спасут меня от Него.

***

Днем мои худшие опасения подтвердились. Профессор Нолан связался с моей матерью и рассказал ей в красках историю моих ночных кошмаров до того, как Сара отошла ко сну. Как впоследствии стало известно, Эрик и был той самой трагичной романтической любовью матери, о которой она предпочла забыть в браке с моим отцом. Что, однако, не мешало ей поддерживать с ним дружеские отношения на протяжении всей жизни. С момента моего появления психиатр знал и чья я дочь, и что происходит у меня в жизни. А я-то удивлялась, что ему известны какие-то факты обо мне, которых я ему не сообщала. Выходит, что сообщала — только не я. Ну а утром я еще пребывала в блаженном неведении о том, что Саре Уилсон уже известны все тайны моего развратного сердца, поэтому делала вид, что ничего особенного не произошло. Встала, собрала сумку, причесалась, поела. За завтраком болтал только папа. Мать была немногословна и молчалива. Когда я попрощалась с родителями, уже собравшись закрыть за собой дверь и отправиться в универ, Сара сквозь зубы процедила. — Сегодня ты на учебу не идешь. У тебя другое задание. Я застыла в дверях. — Какое? — Увидишь. Она встала из-за стола и, не помыв посуду, подошла ко мне. Окинув с ног до головы взглядом, в котором через край хлестало презрение, сквозь стиснутые зубы она прошипела. — Тебе очень повезет, если я не прибью тебя сегодня, мелкая ублюдочная тварь. Крепко стиснув в руке мое предплечье, она вытолкнула меня за дверь. Последнее, что я видела, как папа поднялся из-за стола и сурово свел брови на переносице. — Какого черта ты делаешь с Лорой? Отпусти ее сейчас же! — Не лезь в это, Томас. Я поступаю так, как будет лучше для нее. — Она захлопнула за нами дверь, дав отцу понять, что их разговор окончен. И он действительно окончен. Мой отец был очень добрым и чутким человеком, он очень сильно любил меня, но никогда бы не пришел мне на помощь, потому что Сара была для него непререкаемым авторитетом и могла заткнуть его обычным повышенным тоном. Когда мать в ярости, от нее меня спасти некому… Мы миновали несколько домов и близлежащий парк, когда на горизонте показались темно-коричневые стены Римско-католической церкви Святой Троицы. Место моего ежедневного покаяния. Куда еще могла отвести меня мать?.. Но почему сейчас? Мы же всегда ходили после универа. Что за срочность склонила ее идти туда со мной ВМЕСТО универа? Все еще не отпуская моей руки, она провела меня наверх по каменным ступеням лестницы, с силой толкнула сначала массивную тяжелую дверь внутрь, а потом и меня вперед, использовав все свои силы. Я не смогла устоять на ногах и, упав, больно ударилась коленями. Левое оказалось ссажено до крови. Отвлекшись на сильную боль от удара, я не успела ни подняться на ноги, ни отползти в сторону. Оказавшись надо мной, Сара накрутила мои волосы себе на руку и потащила, не давая подняться, мимо деревянных лавок для прихожан по лестнице под белоснежный алтарь, на котором был изображен барельеф Тайной Вечери. — Мама, остановись! Мама, прекрати! Пожалуйста! Что я сделала не так? Умоляю, давай поговорим! — Меня трясло от боли с такой силой, что я еле могла говорить, потому что зубы клацали в невротическом приступе, а если бы я могла извернуться и посмотреть себе за спину, я бы увидела тянущийся вслед за мной кровавый след. С силой швырнув меня вперед, Сара наконец-то отпустила мои волосы, а я по инерции пролетев еще какое-то расстояние, изо всех сил ударилась левым виском о барельеф. Эта боль заставила меня согнуться пополам. Я склонила голову к груди и закрыла глаза. Подниматься с колен было нельзя. Иначе станет только хуже. — Никакая я тебе не мать, отродье Иезавели! Блудница Сатаны! Твой психиатр мне все рассказал о твоих ночных приключениях. Что ты чувствовала, когда отродье Дьявола познавал твое грязное лоно? Перед ликом Господа Нашего, Иисуса Христа, признай, что тебе это нравилось, и кайся, кайся, тварь! Ибо если Всевышний не поразит тебя громом и молниями здесь и сейчас, дома я включу кран, засуну под него твою смазливую мордашку и утоплю тебя прямо в раковине, проклятая сука! Я все для тебя сделала! Дала тебе жизнь; вырастила в чистоте и смирении; ты никогда ни в чем не нуждалась: ни в еде, ни в одежде; я оплачиваю твое обучение. От тебя одно только требовалось: быть благочестивой и верующей набожной девушкой. Так ты платишь мне за мой вклад в твою бездарную жизнь?.. Да ниспошлет Иисус все беды этого мира на твою проклятую голову. Чтоб ты сгорела в пламени ада! Чтоб глаза мои больше никогда тебя не видели, меченую злом блудницу! Я не пыталась разогнуться или подняться, напротив сжавшись в комок из нервов и боли. Лишь боковым зрением заметила край белой сутаны епископа, который спешил к нам. — Миссис Уилсон, я настоятельно требую от Вас немедленно покинуть Святой порог Храма Божиего! Вы превысили лимит моего терпения. В каком бы грехе ни была виновна Ваша дочь, посмотрите для начала на себя в зеркало! Вашими устами сейчас говорит не Господь. Господь милостив! Он прощает! А Вы одурманены собственной гордыней. С сегодняшнего дня Вам здесь не рады! — Ваше Преосвященство, именем Господа заклинаю Вас не вмешиваться! Блудница сына Сатаны должна вымаливать прощения за то, что ее нечестивые глаза по-прежнему видят этот свет! Зверь пришел к ней во снах, воззвал к себе на ложе, и она поддалась искушению. Она была с ним, и ей это нравилось! Ее психиатр рассказал мне все. Она помечена злом. Я не смогу жить с этим отродьем под одной крышей, пока она не очистится от этого тяжкого греха. Епископ Хейз подошел ко мне, взял меня за руку и крепко сжал мою ледяную ладонь в своей большой и теплой. — Господь милостив. Он простит. Ничего не бойся, дитя. Прочти «Отче наш». И все будет хорошо. Сатана бессилен перед Господом и перед молитвой. Покуда молитва с тобой — и Господь с тобой. А покуда Господь с тобой — Сатана над тобой не властен. Читай, дорогая, читай! Слезы бессилия стекали по моим щекам. Закрыв глаза и вжав голову в плечи, я еле слышно прошелестела: — Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое; да придет Царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе. Хлеб наш насущный дай нам на сей день; и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим; и не введи нас во искушение, но избавь нас от лукавого. Аминь. Я сбилась со счета, сколько раз Сара и Хейз заставили меня прочесть молитву, оставаясь коленопреклоненной. У меня кружилась голова, и звенело в ушах от боли, и только рука епископа не давала мне осесть на пол. Пол под коленями был теплым и влажным от крови… Путь домой сопровождался гробовым молчанием. Когда я попыталась поговорить с матерью, она одарила меня смачной пощечиной. Щеку обожгло огнем. Но еще более жаркое пламя отчаяния, злобы и ярости разгорелось у меня в груди. В церкви я была настолько распластана и унижена, что не испытывала никаких эмоций — исчезло все, кроме боли физической и душевной, но теперь… Утробная злоба и лютая ненависть выжигали меня изнутри. Вот только закончу универ, и свалю отсюда к чертовой матери. Пропаду, подсяду к бомжам в переулке, буду с утра до ночи только и делать, что просить милостыню, но дома меня больше не увидит ни моя религиозно помешанная мать, ни слабовольный отец, у которого никогда не хватит духу защитить меня от нее. А что касается моих кошмаров. Я их не просила, я их не выбирала, они разрушали во мне все живое, и при всем этом я еще должна была каяться за них. Будто без покаяния я была недостаточно наказана собственным адом, чтобы рассказывать об этом епископу Хейзу. Профессор психиатрии Эрик Нолан, будь ты проклят…

***

10 мая 2004 года Время от моего унижения в церкви до выпускного прошло довольно быстро. Диплом я защитила на отлично, и теперь (если переживу сегодняшний выпускной бал) меня ожидал переезд в другой город, подальше от родителей. Хотя, по мнению моей дисфункциональной семьи, помешанной на контроле, мой план скорее назывался побегом, а не переездом. Однако, как бы там он ни назывался, у меня не осталось ровным счетом никакого желания продолжать жить здесь. Я была готова хоть на край света, лишь бы никогда больше не видеть Сару Уилсон. Я с ангельским терпением выносила все ее религиозные закидоны, но мартовский инцидент с унижением перед епископом Хейзом провел окончательную черту. Я перегрызла бы себе вены зубами с огромной радостью, если пришлось бы прожить в этом доме хотя бы еще один месяц. Этой ночью оставлю им записку на холодильнике, и это будет последняя вещь от меня, которую они увидят. Было немного жаль папу. Он был не виноват, что родился продавленным рохлей, и не мог сказать слова поперек матери, всю свою жизнь с молодости удовлетворяя каждый ее каприз… Я отвлеклась на мгновение от своих мыслей. Вся моя группа уже получила дипломы. Я была последней в списке, так как моя фамилия начиналась с «W». — Диплом с отличием об окончании Университета кулинарии вручается Лоре Уилсон! Выдохнув и мысленно перекрестившись, я взошла на кафедру, с благодарной улыбкой приняла диплом из рук ректора Барнса и наклонилась к микрофону. — С завтрашнего дня каждый из нас пойдет своей дорогой. Возможно, мы больше никогда не увидим друг друга, поэтому мне хотелось бы искренне от всей души поблагодарить всех наших профессоров за знания, которые вы нам дали, за ваш неоценимый вклад в наше интеллектуальное и нравственное воспитание. Я ни много, ни мало горжусь тем, что мне довелось здесь обучаться. И не только кулинарии, но и жизни. А также спасибо всем ребятам нашей группы и моим немногочисленным друзьям, благодаря которым время, проведенное здесь, осталось в памяти, как лучшее время моей жизни. Я буду скучать. Мою речь сопровождали улыбки и аплодисменты, а перед глазами переливались насыщенные синие оттенки мантий выпускников и их квадратных шапочек с желтыми кисточками. В последний день здесь было все: улыбки и слезы, объятия друзей, теплые слова, искренние поздравления. Последние четыре года это место было единственным островком покоя и радости, поэтому ком в горле стоял самый что ни на есть настоящий. В отличие от дома, здесь я могла и чувствовала себя частью семьи. До выпускного оставалось два часа с небольшим, поэтому, когда аплодисменты стихли, и ректор всех нас поблагодарил за усердие и труды, а затем сказал пару напутственных фраз, и только потом отпустил по своим делам, я сразу же подошла к своей, пожалуй, единственной близкой подруге — Елене Шеффер. Не настолько близкой, чтобы иметь возможность делиться с ней, какая долбаная хрень творится в моей семье, или какие кошмары меня угнетают, но достаточно своей, чтобы обсуждать парней (в основном, ее, разумеется), учебу, планы на будущее и помогать друг другу по мере сил, как на парах, так и вне их. Например, сейчас нам предстояло сделать друг другу укладки на выпускной бал. Елена была из таких девушек, при виде которых парни головы сворачивали. Будучи высокой, стройной, голубоглазой, платиновой блондинкой, каких в универе было немало, она все-таки привлекала внимание больше остальных, благодаря своей милой улыбке, мягкосердечному характеру и готовности всегда прийти на помощь любому нуждающемуся. Вокруг нее всегда были люди, тогда как большинство других платиновых небожительниц склоняли их сторониться одним своим заносчивым видом. — Привет, Лора! Так рада тебя видеть! — Улыбнувшись улыбкой истинного ангела, сделавшей ее еще милее, она протянула руки и заключила меня в объятия. — Привет, дорогая! Извини, что до церемонии вручения не поздоровалась. Я вечно везде опаздываю. Ну что, уже готова покорять и разбивать сердца? — Если честно не очень. Мое платье и то готово больше, чем я. Ты ведь поможешь мне с моей прической, когда мы закончим с твоей? — Без проблем. В аудитории нашей группы есть розетка, а наш куратор все еще где-то здесь, так что должно быть открыто. — Что ж, тогда пошли. Аудитория нашего куратора и впрямь оказалась открыта, поэтому, разложив платье на столе, кинув сумку на один из стульев и вытащив плойку из сумки, я подключила ее к розетке, а потом передала Елене в руки, усевшись на стул спиной к подруге. — Мне локоны, как договаривались. Только не пережги мне волосы ради всего святого, а то хороша я буду на балу — красотка лысая. — Хохотнула я. — Хотя. Знаешь, что? Пережигай. Может тогда Теннант сбежит, и мне не придется с ним танцевать. Елена заржала в ответ. Занявшись моей прической и зажав первую прядь в плойке, она спросила. — Что думаешь насчет будущего? Есть уже на примете место или места, где хочешь работать? Родители вроде бы хотят отдать тебя замуж за Дэвида. Что думаешь по этому поводу? — Думаю, что это проблема, которую необходимо решить. — Я поморщилась от одного упоминания Теннанта в качестве моего будущего мужа. — Но оставшись здесь я и не решу проблему с Теннантом, и не построю будущее таким, каким я его вижу. Под родительским присмотром шансы очень ограничены, если и вовсе не сведены к нулю. Я уезжаю отсюда. — Боже мой, но куда?.. И когда? Ты уже решила насчет того, что это будет за город? Подыскала работу? — Думаю, я просто возьму карту Соединенных Штатов и с закрытыми глазами ткну в нее пальцем. Пусть мою судьбу решит господин Случай. Я ничего не искала, ничего не обдумывала, просто обналичила кое-какие деньги и собрала вещи. Сегодня вечером, когда родоки уснут, я свалю. И наконец-то буду свободной. Свободной. — Последнее слово я повторила дважды, чувствуя, как облегчение переполняет грудь от этого простого в сущности слова. — Не знаю, что тебя не устраивает в твоих родителях. Как по мне, так они — прекрасные люди. И в Хартфорде достаточно возможностей для самореализации и успешной карьеры. Не знаю, зачем тебе это нужно. Бросать семью, друзей, ехать непонятно куда и жить непонятно на что. Может, Дэвид — и не лучший кандидат в мужья, но я думаю, что родители поймут, что ты его не любишь, и не будут заставлять тебя идти за него замуж насильно. Мы же не в Средневековье живем. Ты еще так юна. У тебя впереди все время мира, чтобы найти человека, которого ты искренне полюбишь и с которым разделишь жизнь. Горячий от плойки локон упал мне на щеку, и я заправила его за ухо. — Ты не понимаешь. Вся эта жизнь… Это не я, не мое. С раннего детства я чувствовала, что была рождена для чего-то по-настоящему значимого, для великой судьбы, а вместо этого… — Я вовремя прикусила язык. Еще немного, и я проболталась бы об унижении в церкви перед епископом Хейзом. Нет, этого не должна была знать даже моя лучшая подруга. Религиозный фанатизм сделал из моей матери слепого и глубоко несчастного человека, который мог уповать лишь на волю Бога, и любое стечение обстоятельств приписывать либо каре Господней, либо дару Господнему. Ее судьба находилась в руках человека сверху, поэтому она никогда не была властна исправить свои косяки или измениться, или улучшить свою жизнь. Ярость от унижения давно улеглась, и теперь я испытывала к ней только сострадание. Узколобые люди не умеют смотреть под другим углом, в их жизни есть только черное и белое — никаких полутонов, ни свободы мысли, ни свободы воли, ни интересов. Проблема лишь в том, что им-то нормально живется с собственным самоограничением, потому что, как я и говорила, они не умеют смотреть под другим углом, поэтому даже не знают, что упускают полноценную жизнь, наполненную замечательными вещами и событиями (девяносто процентов которых для них греховны), зато всем, кто их окружает, хоть лезь в петлю, потому что им недостаточно быть самим вовлеченными — им надо, чтобы все вокруг них были точно такими же, или на них можно смотреть свысока, с презрением и называть их «богомерзкими грешниками». — Да забей, не важно… Несколько мгновений спустя Елена закончила с моей прической, и я отправилась в дамскую комнату, чтобы оценить результаты трудов подруги. Даже мой крайне придирчивый внутренний критик не смог найти, что сказать не очень лестного о прическе, которую сделала Елена. Идеально ровные кудри блестящим каскадом ниспадали мне на плечи. Завершив бомбическую прическу вечерним как-умею макияжем, я вернулась в аудиторию куратора и, приняв утюжок из рук Елены, включила его в розетку. Пока устройство нагревалось, я приступила к расчесыванию платиновых волос подруги. — Ладно, что мы все обо мне, да обо мне. Ты-то что? Какие планы? — До лета я точно останусь в Хартфорде с родителями. А в июне я выхожу за Дилана. Ты ведь вернешься из города, в котором осядешь, чтобы побыть моей подружкой невесты? Пожааааалуйста! — Елена молитвенно сложила руки на груди. — Куда я денусь. — Я рассеянно улыбнулась, изо всех сил пытаясь вызвать в памяти образ как-его-там Дилана. Мне представлялся кто-то светловолосый, долговязый, добродушный и туповатый. Но даже такие крошечные обрывки воспоминаний о будущем муже моей типа лучшей подруги всплыли в моей голове с огромным трудом. Что ж, пальма первенства по эгоизму однозначно моя. В моей памяти оставались только те люди и те вещи, которые были непосредственно связаны со мной, и имели для меня какое-то значение. Если их значение утрачивалось, то и моя память стирала их из моей головы начисто. Образы же людей, которые на меня никак не повлияют (даже будь это парень моей лучшей и вроде как единственной подруги), я считала недостаточно важными, чтобы захламлять ими чердак своего головного мозга. Да и в целом, в отличие от всех других девчонок, которые только о парнях и думают, в списке моих интересов мальчики, юноши, парни занимали предпоследнее место, да и то потому что на последнем уютно расположились четыре всадника моего личного апокалипсиса: алгебра с геометрией и тригонометрией, необходимость рано вставать, необходимость посещать церковь каждый день и необходимость посещать мозгоправа (этот пункт попал в список ненавистных дел совсем недавно в виду последних событий, связанных с Эриком Ноланом). — Не пропадай и не забывай обо мне, Лора! У меня никогда в жизни не было таких подруг, как ты! — Что, психованных истеричек, мечтающих переспать с мертвецом? Правда твоя, воистину не было! — А вот и внутренний критик проснулся и начал скабрезно троллить меня. Спасибо, блин, большое! — Как только обживусь, найду работу и пойму, что маршрут окончен, и больше никуда не надо переезжать, тут же дам весточку. Обещаю. Я закусила губу. Иногда даже у меня просыпается совесть. Я знала, что Сара Уилсон не сдастся в попытках вернуть блудную дочь под родительский и Божественный контроль, а значит меня будут разыскивать. Да и папа тоже сойдет с ума при мысли, что я где-то там далеко совсем одна. Они меня ни за что не отпустят. В дисфункциональной семье не может быть и речи ни о какой свободе. Только подчинение и контроль, только хардкор. А значит чета Уилсонов носами пропашет все Соединенные Штаты в попытках вернуть меня домой, возможно, подключит полицию или частного детектива. Я не могла так сильно рисковать, чтобы хоть кто-то из моих знакомых знал, где я. Елена — чистосердечная и добрая девушка. Сколько бы раз я ни попросила ее сохранить мой секрет в тайне, она все равно выляпает мою геометку убитым горем родителям, потому что она такая, как есть. Добрая, спасающая, утешающая. Именно эти качества мне в ней и нравились, как в подруге, но и они же делали ее последним человеком, способным сохранить в тайне мой секрет. — Ну а теперь оцени свою прическу! Я закончила. — Да я знаю, что все отлично. Только мне надо сделать макияж. И нам обеим нужно переодеться. Давай соберем все вещи и пойдем в туалет. Забрав сумки и платья, мы вышли из аудитории и направились в дамскую комнату. Я дождалась, пока Елена накрасится, а потом мы помогли друг другу влезть в платья и застегнуть их. Черное платье Елены было очень элегантным и, как по мне, чересчур откровенным. Оно плотно облегало ее красивую фигуру, а множественные разрезы по бокам скреплялись между собой золотыми булавками. После выпускного (и я была в этом уверена) не останется ни одного парня в универе, который не захочет поселиться в ее глубоком декольте или в разрезе на ее правом бедре. Если платье Елены в первую очередь привлекало внимание вопиющим эротизмом, то мое выглядело, словно было украдено из гардероба невесты высшего сословия. Фиолетовый тончайший шелк платья длиной в пол простирался метра на два за моей спиной, а бретели из воздушного шифона сходились крест на крест на спине. Это было подвенечное платье, разве что не белое. Символично. Я уже была обвенчана с будущим, к которому стремилась из своего омерзительного токсичного прошлого. И сегодня — тот самый день, когда я с ним прощаюсь навсегда. Словно сбежавшая с венчания невеста, так и не ставшая женой, и вполне этим довольная. Последний раз окинув свои луки придирчивыми взглядами в зеркале, мы покинули дамскую комнату и направились в конференц-зал, в котором должно было состояться главное торжество года. В честь праздника и ректор, и декан, и кураторы облачились в коктейльные платья и смокинги, и, судя по их не вполне трезвым беседам, надираться они начали задолго до начала бала. Парочки были распределены заранее, хотя, честно говоря, лучше бы я вообще не танцевала, чем танцевала с этим созданием. Из проигрывателя послышалась тихая, медленная и красивая мелодия венского вальса (какая ирония: важный вечер, изысканное платье, красиво украшенный зал и лиричная мелодия, а партнер — самое уродливое, что создала матушка природа за все годы эволюции), и я подала руку рыжему крысенышу. Теннант в честь праздника, как и все остальные, напялил на себя смокинг, но даже вечерний образ не добавил ему ни капли привлекательности. Не более, чем смокинг, надетый на дождевого червя. Брр. Меня передернуло от омерзения. Рука Дэвида опустилась на мою поясницу (пожалуй, даже чуть ниже, чем того требовал бальный этикет, но это меня не удивило ни капли — что еще ожидать от отвратительного извращенца?) Вальсируя, мы неторопливо перемещались по просторному помещению конференц-зала. Прижав меня к себе еще плотнее, рыжий черт самодовольно улыбнулся и облизал пересохшие от возбуждения губы. Вышло довольно мерзко. Наклонившись вплотную к его уху, я прошептала так тихо, чтобы слышал только он и больше никто в этом зале. — Еще хоть на дюйм сократишь между нами расстояние, и уролог выпишет тебе пожизненный абонемент, понял? — Ой да брось. Пока еще есть время строить из себя недотрогу, но не думаю, что долго. У Сары Уилсон глаза горят, когда речь заходит об активах моего отца. Она так жаждет прибрать их к рукам, что очухаться не успеешь, как тебя уже выдадут за меня замуж. Тебя обменяют на деньги моей семьи в два счета. И хоть желание твоей матери обчистить мою семью и гнусное, но я ни о чем не жалею, если призом будешь ты, киска, ведь когда мы поженимся, ты сразу же попадешь ко мне в постель, и я сделаю с твоим телом вообще все, что захочу. Ты станешь моей собственностью. И если Дэвид скажет «золотой дождь», то ты откроешь рот и проглотишь, поняла? Я только рассмеялась в ответ. — Боюсь, и проглатывать, и заглатывать, и выполнять все остальные трюки своей ротовой полостью будешь только ты, дружочек. Твоим розовым мечтам о нашей свадьбе не дано сбыться никогда. Я утерла несуществующую слезу пальцем, изобразив самую скорбную мину, а потом, не выдержав, снова рассмеялась. — Твои родители уже подыскали нам жилье и тебе работу в пригороде Хартфорда — в Фармингтоне. Куда ты денешься? У тебя нет выбора. Ты в тупике. — Тупик — это то, куда зашла эволюция, когда трудилась над тобой. Я сваливаю отсюда. Сегодня вечером. Запомни этот танец, Дэвид. Это твое последнее воспоминание обо мне. На неотягощенной интеллектом физиономии Дэвида нарисовался метафорический вопросительный знак. — Да ты блефуешь. Если бы ты собиралась куда-то переехать, твоя мать тут же бы мне позвонила и обо всем рассказала. — А с каких это пор моя мать распоряжается моей жизнью? Разве я упоминала, что Уилсоны в курсе моих планов? Настал мой черед самодовольно ухмыляться. Кажется, осознание истинности моих слов постепенно доходило даже до такого куриного мозга, как Теннантовский. Все его спокойствие, уверенность в себе и нарциссизм разлетались в клочья с каждой секундой, уступая место неприкрытой жгучей ярости. — Ты не посмеешь, сука! — Его тон стал таким визгливым и громким, что начинал перекрывать музыку. На нас оглянулись три пары сразу. Дэвид настолько не сдерживал эмоций, что от каждого произнесенного слова слюна вылетала из его рта. — Я им обо всем расскажу, и они тебя на цепь посадят. Особенно твоя мать. Она не позволит никому и ничему помешать ей получить деньги Теннантов. — Ну, я предусмотрела, что ты можешь им позвонить. Так что первым делом, как только переступлю порог, я перережу телефонный кабель. Никогда больше телефон не поставит меня на колени. Ни телефон, ни мать, ни уж подавно ты, ничтожество. Я с шумом выдохнула. Комок панического ужаса подкатил к горлу и перекрыл мне дыхание, когда я на мгновение в своем тревожном воображении снова оказалась в церкви в тот день, когда приняла окончательное решение сбежать из дома — в день моего прилюдного унижения перед епископом Хейзом. Это больше не повторится. Никогда. Никогда. Никогда… Мысленно я повторяла слово «никогда», словно мантру, пока меня окончательно не отпустило. Когда танец окончился, я побыла на торжественном вечере ради приличия еще около получаса, а потом, сославшись на мигрень, сбежала оттуда, со всеми попрощавшись и оставив Теннанта на афтепати свирепеть все больше и больше. Только благодаря тому, что я ушла где-то часа на полтора раньше остальных, я выиграла время. Оказавшись дома достаточно рано, чтобы легким движением ножниц решить телефонную угрозу раз и навсегда, и достаточно поздно, чтобы родители уже спали, я подошла к зеркалу и скинула с себя тяжелое, изрядно утомившее меня платье. Фиолетовый шелк каскадом заструился по моим коленям и щиколоткам. Я стояла возле зеркала абсолютно нагая на пятнадцатисантиметровых каблуках. Тяжелые русые локоны ниспадали мне на грудь, едва прикрывая затвердевшие от нервного возбуждения соски. Я закусила нижнюю губу. Зеленые глаза моего отражения даже в мягком вечернем полумраке светились, словно неоновые, а во взгляде, которым зазеркальная я одарила меня реальную читались лишь презрение к земному миру и нарциссизм. На мгновение я вспомнила сказки об эльфах, которые Сара читала мне, когда я была еще ребенком. Их описывали, как не в меру горделивых созданий, презирающих людей. У эльфиек всегда были зеленые глаза и роскошные длинные волосы. Мне подумалось, что я выгляжу точно так же, как эльфы по описанию. Ну если только не учитывать форму ушей. Все эти годы, всю мою жизнь меня учили лишь стыдиться себя, своего тела, своих мыслей. Ненавижу… Зеркальная гладь всколыхнулась. Темная тень приближалась к зазеркальной мне, пока не приняла оформленные очертания я уже знала кого. Лицо незнакомца все еще было скрыто блеклой пеленой тумана, но ЕГО я бы ни с кем другим не перепутала. На этот раз я не вздрогнула. Ощутила лишь, как пламя полоснуло, как хлыстом, между бедер. Дыхание стало прерывистым и тяжелым. Я ощутила прикосновение ледяных губ к жилке на моей шее и запрокинула голову ему на плечо, спиной ощущая его сильную грудь. Ледяная ладонь легла на мою правую грудь. Несколько раз он очертил пальцем с заострившимся когтем ее округлую форму, а потом с силой зажал сосок между большим и указательным пальцем, чем вызвал сдавленный стон, вырвавшийся из моих губ. Указательный и средний палец левой руки уже скользили вниз по моему животу, нарочито медленно, доводя меня до пены изо рта, пока наконец-то ему не надоело медлить, и он одним грубым движением не ворвался ими внутрь моего огненного и мокрого лона. — Так будет всегда, обещаю. Приходи ко мне. Я жду тебя пять столетий. — Хрипловатый серебристый баритон звучал внутри меня, пульсировал в моем раскаленном теле, а полусладкие-полугнилые запахи зефира, ванили, тления с примесью запаха сандалового дерева дурманили мой и без того воспаленный рассудок. — Но где тебя найти?.. — Чикаго. Дальше я сам тебя найду. Я прикрыла глаза лишь на мгновение, а когда открыла, никого в отражении за моей спиной уже не было. Собирать шмотки пришлось со скоростью света из-за опасений, что родители проснутся, и моим планам наступит бесславный финал. Я побросала в дорожную сумку некоторые летние и зимние вещи; не очень скоропортящиеся продукты, которые нашла в холодильнике; документы и свои скромные денежные накопления. Покидая родной дом практически налегке, все, о чем я сейчас жалела, так это о том, что не было ни единой возможности сделать это раньше.  Не взяв с собой ни семейных фото, ни открыток на память, передумав оставлять даже прощальную записку на холодильнике, я вышла из дома и пошла пешком по направлению к автобусной остановке. Навскидку я знала, что от станции Амтрак ходили поезда до Чикаго с пересадкой в Спрингфилде, хоть путь по времени и занимал целую вечность. В любом случае: «Да здравствует чертова новая жизнь!»