Простуда

Дождь шёл вторые сутки подряд, накинув на Петербург серую пелерину сырости и погрузив горожан в тоскливое ожидание последних солнечных дней июня. Бурый металл водостока под крышей коммуналки на последнем этаже был похож на деталь трубы со старого парохода, потерпевшего крушение в шторме, думал Миша, босоного стоя на шершавом потемневшем подоконнике и глядя в приоткрытое окно. По замызганному стеклу водопадом стекали потоки мутной дождевой воды, капли которой нет-нет, да и проскакивали внутрь комнаты, холодно падая то на нос, то на ступни Мишки, образуя в бороздках подоконника хлюпающие ручейки. Мише Горшенёву мучительно хотелось на улицу: пробежаться по ставшими за два дождливых дня настоящими колодцами дворам, покривляться своему отражению в луже, половить обветренными губами слёзы плачущего города. Он вздохнул, медленно закрывая скрипящую форточку. Вчерашняя такая прогулка, которая, скорее, была похожа на бег галопом по встречающимся на пути от ТамТама до дома лужам, закончилась высокой температурой и сорванным голосом. И поэтому сейчас вечер прошедшего дня, сложенный в лохматой мишкиной голове осколками цветастых стёклышек, казался каким-то лихорадочным сном, щедро разбавленным горьким привкусом похмелья.

***

«И надо ж было именно сегодня под кромешный ливень с грозой попасть!» — ругался на погоду Горшенёв, стуча зубами и поплотнее запахивая сожранное столетней молью покрывало, потому что знобило так, что не помогал даже приготовленный на скорую руку противопростудный коктейль — водка с перцем. Эта мощная смесь, по словам маячившего рядом Андрея, даже упырю жизненных сил прибавит, а всегда резвому и прыгучему Горшку — тем более. Но ни водка с перцем, ни скудный арсенал таблеток, припасённых хозяйкой квартиры, (и по совместительству, мишкиной соседкой), не помогал, и ртутный столбик допотопного градусника неумолимо полз вверх, угрожающе стремясь к отметке 39. Пока Князев в третий раз тревожно встряхивал градусник, Миша так и сидел замотанный в узорчатое колючее покрывало и тихо бубнил что-то про крепкое пиратское здоровье: «ведь ром — лучшая профилактика». Особенно, если бутылка с ромом была из неприкосновенной (до сегодняшнего дня) отцовской коллекции. Андрюхе, который на ближайшее время переквалифицировался из «ничего себе такого собутыльника» в «так себе медбрата», забавно было наблюдать за нахохлившимся, словно воробушек, другом. Им очень повезло, что хозяйка квартиры уже неделю была в отъезде и не видела царившего вокруг бедлама, который возникал на кухне и в коридоре. По мере осознания Андреем того, что, кажется, Миха правда заболел — у того не было сил даже на то, чтобы начать возмущаться насчёт стоявшего посреди кухни таза с тёплой водой для ног и идеи сменить промокшую рубашку на сухую безразмерную футболку «Олимпиада-80». «Точно заболел, — мысленно подтвердил свои наблюдения Князев, — ещё и пьяный, второй таз точно нужен…» Будто услышав размышления друга, Миха вскинул лохматую голову: — Андрюх, водички бы… Притащи чайник из комнаты, а? — Горшок, только не блюй, я щас тебе лучше чай горячий крепкий замучу, и тошнить не будет, лады? — уже ускакивая в тёмный коридор, прокричал Князев. Коммуналка, в которой сейчас ютился Миха, каждый раз наталкивала Андрея на безрадостные мысли о жизни своего друга. Даже несмотря на то, что жил Горшок весьма неплохо, снимая самую просторную из комнат, да ещё и с относительно новым ремонтом, на всякие мелочи вроде бытовых удобств, Горшенёв подзабил, объясняя друзьям, что он сюда только ночевать приходит. Ожидая, пока вскипит полупустой чайник, Князь вспомнил, как тяжело далось Михе появление новой техники в комнате: «нормально же кипятильником воду грею, ё-моё, а этот монстр электричества жрёт как не знаю кто, блин…», но впаривший бытовой прибор сосед был неумолим, мол, достали уже всех замыкания и выбитые пробки в квартире, да и не дай бог пожар. Улыбнувшись мысли о заботливом михином соседе, Андрей забрал вскипевший чайник весёленького зелёного цвета, попутно отмечая, что в комнате стало гораздо больше плакатов, налепленных сплошным полотном над письменным столом. Вернувшись на кухню, Князев быстро, как и обещал, намутил крепкий чай, закинув в кружку сразу два пакетика, и, всунув напиток в подрагивающие руки Горшка, умотал в ванную за вторым тазом. Миху грела одна только мысль о том, что Андрей попёрся после концерта к нему, и не чтобы продолжить пьянку, а чтобы вот так заботливо накинуть покрывало, уговорить выпить водку с перцем и противные таблетки, сделать чай… Какое-то неведомое ранее тепло разливалось между рёбер, а сердце стучало так сильно то ли от выпитой алкогольной мешанины, то ли от повышавшейся температуры, то ли от чего-то ещё. Те несколько минут, что Андрюха провёл в тесной ванной комнате с мигающей лампочкой, показались Мишке вечностью, что растекалась тягучим мёдом по фарфоровым бокам кружки с чаем, плиточному полу и неровно покрашенным стенам кухни. Когда Князев притащил таз, еле найденный в слое пыли под чугунной ванной, Миха уже клевал носом, чудом удерживая в ладонях практически не тронутый горячий чай. — Мих, пошли в комнату, ляжешь, — потрепал его по плечу Андрей, — вода уже остыла, не охлаждай лапы свои. Вырванный из полудрёмы, Горшок проморгался, высунул из ставшей уже прохладной воды ноги и глянул на нависающего над ним Князева: — Дюх, прости, рубит почему-то, ты иди, наверное, — скося глаза на второй таз в руках напротив, Миха понял, чего от него ждал Князь, — меня не выворачивает, я устал просто. Андрей прищурился, ставя тазик на пол и отбирая из михиных рук кружку. Неужели от чая протрезвел? Или не чувствует уже, как температура верх берёт над захмелевшим организмом. — Ну, если не тошнит — отлично, но я не пойду никуда, — Князев красноречиво поднимает бровь, уже зная, что окончательно согнал с друга весь сон, но продолжает, — ты ж температуришь. Как печка весь, — в подтверждение подносит тыльную сторону ладони к взмокшему мишкиному лбу. Горшок хохлится ещё сильнее, вскакивает с табуретки, шлёпая мокрыми ногами вокруг образовавшихся на липком полу луж: — Да я нормально, блин! Уже лучше от припарок твоих. Алкашка вся выветрилась даже… Князь, иди, сам справлюсь, не маленький, — ворчит Горшенёв и выталкивает друга в коридор. Андрей упрямо разворачивается к Мише, подпинывая тому стоящие за кухонной дверью стоптанные клетчатые тапки. — Надевай свои домашние гады и дуй в комнату. Я приберусь тут, а ты не выпендривайся, пей чай и ложись, — серьёзный взгляд голубых глаз — последний аргумент, убеждающий Мишу послушно всунуться в тапки и как-то понуро поплестись в комнату. Чашку с чаем он рассеяно оставляет на кухне. Сидя на скрипучей, по-военному заправленной кровати, Горшок пытается понять, почему пару минут назад на кухне он хотел выпроводить Андрюху. Мысли путались и обрывались в самом начале, сигналя мозгу Горшка, что пора спать. Нет, так не пойдёт, Князя дождаться надо. Пусть тот убедится, что с ним всё в порядке и домой поедет, Миха ему денег на такси наскребёт даже, а то неловко как-то… Когда Андрей приоткрывает дверь и заглядывает внутрь комнаты, Миха уже мирно посапывает, лёжа в неестественной ломанной позе, укутанный в пёстрое покрывало на нерасправленной кровати. Князь как можно тише подходит к столу, заваленному бумажками и пошатывающимися башенками книг, отодвигает наваленное добро, чтобы уместить стакан с водой и чашку с давно остывшим чаем. Тихонько усаживается на краешек кровати, разворачивая кокон из покрывала с Михой, чтобы разогнуть тощие ноги и подвинуть друга на середину кровати. Проверяет горшковский лоб на наличие температуры — горячий, но уже без испарины; аккуратно вытаскивает одеяло из-под михиной спины, укрывает им его вздымающуюся грудь, подтыкает со всех сторон, чтоб гуляющий в комнате сквозняк не тревожил спящего Мишку. Теперь Андрей сидит, пялясь в одну точку на жёлтой обоине напротив, думая, удастся ли ему поспать до утра, и как потом добираться до Купчаги. Успокоенный неровным стуком дождя за окном и сопением Миши сквозь явно забитый нос, Андрей тоже начинает проваливаться в дрёму, оперевшись ладонью на бедро лежащего за его спиной Горшка. Он начинает ворочаться, сбивая в кучу одеяло, чего-то бормочет, Андрюха резко отдёргивает руку, мысленно матеря самого себя. Ведь знает, что чутко спит, чего трогает его, разбудит ещё… Но желание прикоснуться к Горшенёву ещё разок пересиливает — чуть подрагивающая рука касается тёмных прядей, достающих уже до кончика носа. Совсем мимолётное, и будто бы призрачное движение не тревожит Миху, он даже не морщит нос и не накрывается одеялом с головой. Князев, с совсем уже ничего не соображающей башкой, подносит тёплые пальцы ближе к лицу, задевая ими бледную щёку, на которой красными полосами отпечаталась скомканная постель. Князь вдруг залюбовался его подрагивающими ресницами — густыми, тёмными и чересчур пушистыми. Не у каждой девчонки-то такие есть. Миха, с его глазищами-омутами, вообще любую девушку переплюнет, неожиданно для себя понял Андрей, и продолжил мягко оглаживать лицо Горшка. Мысль о том, что Андрей, исследующий дрожащими пальцами лицо друга, может быть недвусмысленно понят, ушла на задворки сознания, освободив место какому-то клокочущему изнутри чувству, которое подстрекало, дразнило Князева. Он продолжал невесомо касаться лица. Когда указательный палец скользнул вниз по щеке, нащупывая шершавую кожу верхней губы, Миша распахнул глаза. Не спал, засранец. Андрей не убирает руку, размещая ладонь под острым подбородком и несильно надавливая пальцем на губу. Горшенёв шумно вдыхает воздух, трётся лицом об руку, ластясь под неё, и молча позволяя Андрею продолжать. Вторая рука Князева ложится на макушку, заставляя сменить позу и обхватить бёдра Михи своими. На секунду он отрывает палец от обветренных губ, чтобы усесться поудобнее и поднести уже два пальца ближе к приоткрытому рту. — Дюх, — хрипит Горшок, — не нависай, садись, — одним рывком тот сдёргивает разделяющее их одеяло вниз, оставляя его кучей лежать в ногах обоих. Андрей удивляется его прыти и податливости, но всё-таки усаживается на затянутые в полосатые пижамные штаны бёдра, чувствуя напряжённые мышцы. Горшок ловит указательный и средний палец губами, стараясь не касаться фаланг зубами, но Андрей сам проталкивает их глубже, щекоча пунцовый кончик языка и заставляя Мишу открыть рот шире. Почему-то хочется прогнать какую-то нелепую шутку про осмотр больного горла врачом, но Князь сдерживается: и без того всё происходящее сейчас похоже на лихорадочный сон обоих, прерывать который не хочется никому. Андрей гладит волосы Миши, задевая запястьем уши, от чего Горшок начинает вертеть взмокшей башкой и пропускать пальцы глубже в ротовую полость. Спустя пару минут, Миха, весь раскрасневшийся, перехватывает снова гуляющую по его губам андрееву руку, кладёт её себе на грудь, чувствуя сквозь тонкую ткань футболки собственную уже подсыхающую слюну, и дёргано тянется к лицу напротив, приподнимаясь на лопатках. Андрей, понимая его намерение, укладывает того обратно на спину, цепляется за футболку и придерживает крепкой рукой голову, сразу же с двух сторон контролируя разгорячённое тело. — Не заразишь? — ухмыльнувшись, спрашивает Андрюха, на секунду ловя испуг и «всмыслебля» в глазах напротив, — шучу, Миха, шучу, — шепчет уже в губы, — иди ко мне. Мягкие князевские губы накрывают влажный рот Горшенёва, обмякший от всех этих касаний. Он старается двигаться плавно, не боясь передать инициативу Мише. Наблюдая не раз за тем, как Горшок вёл себя с девушками, становилось понятно, что чересчур сильный напор, исходящий от женского пола, пугал парня, а излишняя зажатость порождала то же самое и в Михе, поэтому на лету было принято решение действовать смело, но аккуратно. Проталкиваясь языком глубже, Князев чувствует руку на своём загривке. Мозолистые пальцы мягко касаются нежной кожи и светлых волосков, вызывая внутри какие-то новые для обоих ощущения, не похожие на те, что испытываешь с прекрасной барышней. Горшок захватывает цепкими пальцами несколько отросших прядей на затылке, в то время как его язык уже вовсю хозяйничает во рту Андрея. Пару раз стукаясь зубами, оба понимают, что воздуха становится катастрофически мало. Они задыхаются друг в друге, впервые изучая новые будоражащие грани их отношений.