Если кто видит, то чего ему и надеяться?

«Велики и непостижимы суды Твои,

посему ненаученные души впали в заблуждение»

Премудрости Соломона, глава 17, стих 1

      На горизонте алел закат, и Дью, измученный, развалился на каменной скамье. Снег под берцами был испещрен красными каплями — возможно, кто-то разлил тут вино, но Дью не славился склонностью к романтизму, а был скорее мрачным реалистом, так что… да.       Закат в четыре часа — прерогатива зимы, неприятной не то что своим холодом, а скорее извечной сыростью и коротким световым днем. Дью не курил уже давно, но сейчас очень хотелось, так что он нагло стащил пачку шоколадных безбожно дешевых сигарет из нычки Копиа и сбежал на воздух. С неба валил липкий снег, незастегнутое пальто и футболка под ним вымокли, но Дью не чувствовал холода. Может, оттого, что был огненным демоном, а может, потому что слишком сильно устал, и сил чувствовать что-либо уже не осталось. Фильтр был сладким и пряным, небо уже стало темно-бордовым, а вечерняя служба только-только началась. — И алый закат выбил окна, — бархатный голос, в котором чувствовалась мягкая улыбка, раздался из-за спины. — И сейчас я не в силах придумать ни строчки, — Дью покачал головой, — подкрадываться нехорошо. — Прости мне маленькую вольность. — А мою простишь? — Мои запасы не обеднели.       Копиа опустился рядом, протянул руку в привычном жесте и, когда получил сигарету, а кончик хвоста Дью подпалил ее, улыбнулся широко и довольно. — Я — все, не могу больше, — Дью обвил хвостом запястье мужчины, — проблематичный он, да?       Лицо Копиа, уже тронутое старением, на секунду стало похожим на маску, но ступор быстро прошел, и он снова расплылся в улыбке, которой удостаивал немногих. Хорошо, что Дью входил в круг доверенных лиц. — И меньше тоже не можешь, — Копиа придвинулся ближе, их бедра соприкоснулись. — Весь ваш народ таков. — Преувеличиваешь. — Ошибаешься. — Нет — ты, — Дью выразительно кивнул на снег. — Тебе же лет сорок, если переводить на человеческий? — Копиа затер ботинком алые следы. — Ну… что-то около? — Дью стряхнул пепел на землю. — Может тридцать пять? Возраст понятие сложное, у вас он связан с социальными… ты меня понял. — Понял, но сейчас ты ведешь себя на все пять, — Копиа поежился, ветер надрывно завывал. — С кем-то я должен себе это позволять, правда ведь? — Что факт, то факт, — Копиа кивнул сам себе.       Они помолчали. Снежинки таяли на рясе. — Он интересен как выбор, — Копиа откинулся на спинку скамьи. — Что-то есть в Свиссе, — пасс ладонью, — такое. — Такое, — Дью хмыкнул, — я так и не уловил сути его проблемы. — Но смог помочь. — Прежде чем сделать какой-то вывод относительно своего или чужого состояния, следует учесть три фактора: сон, еда, физическая активность, — Дью затянулся. — С физической активностью у Свисса более чем, со сном и едой явный непорядок. Даже если с ним и правда происходит что-то странное, то накормить и уложить спать — это первые два шага, дело либо в ментальной, либо в магической материи. — Думаешь, я своим появлением разрушил его только-только сформировавшуюся картину мира? — лицо Копиа не выражало и тени раскаяния. — Не думаю, а знаю, — в кармане провибрировал телефон, — но это не имеет значения, кажется, дело в службах. — Сегодня был Рейн, жаль, что я не попал, — пальцы Копиа лениво поглаживали кончик хвоста демона. — Дью, в скором времени придется провести ритуал. — Я помню, — Дью млел под размеренной лаской. — Так уж и придется? — Думаю, что с появлением Свисса тебе совсем не до человеческого тела, — Копиа коротко облизал губы. — Я же прекрасно знаю, как вы любите настраивать связь, призыв Фантома был… знатным. — Мне всегда есть дело до твоего тела и, — он позволил себе маленькую вольность, — твоей души. — Смею надеяться, что они приходятся тебе по вкусу. — Еще бы.       Дью придвинулся еще ближе, положил ладонь на грудь Копиа, потянулся к его лицу и довольно прищурился, увидев в его глазах явную заинтересованность. Они медленно целовались, позволяя себя самую малость, помня, что находятся не в гнезде и не в покоях Папы: не пристало главе духовенства так явно демонстрировать свои предпочтения. Хотя, конечно, ни для кого связь с демоном не являлась ни секретом, ни пороком, но статус обязывал соблюдать приличия.       Дью и правда был странным — секс с Копиа импонировал ему куда больше, чем соития с представителями своего вида. Порывистость и безумная страсть всегда изматывали, а Копиа таковым не был: он спал с ним медленно, размеренно, вдумчиво. Дью это было намного ближе, чем синяки по всему телу, задушенные хрипы вожделения и прочие вещи «на грани».       Дью смаковал каждую секунду вальяжного поцелуя. Губы Копиа были холодными и тонкими, сладкими из-за шоколадного фильтра, чуть-чуть химозными на вкус. Дью нравилось, что Копиа не пытался засунуть ему язык в рот, как это всегда делает Фантом; он наслаждался мягкими ласками, растворялся в нежной неге. — Ритуал будет стайным, — Копиа отстранился, погладил большим пальцем щеку демона. — О, — Дью смешно поморщился. — Я тебя понял.

***

             Он снова сидел на кухне и налегал на вино. Почему Дью спокойно не работалось в своей комнате? Всему виной была слишком привлекательная кровать. Зачем писать отчеты, смотреть на пфхд-хренотень — план финансово-хозяйственной деятельности, Дьюдроп! — заполнять бесконечное количество личных дел, если можно просто лечь спать? Будто основной работы ему было мало, так Сестра Император еще и бухгалтерию вместе с кадрами взвалила, прикрывшись тем, что какой-то там брат греха заболел и так далее и тому подобное по списку. Возможно, что его трудоголизм плавно перетекал в алкоголизм, но Дью было уже совершенно безразлично — по-другому он не вывозил все это безобразие. Возможно, что ему стоило организовать свой демонический профсоюз, ни в какие рамки это уже не шло.              Да и ритуалистика… Сколько боли в этом слове, сколько страданий она ему принесла. В Инферно было достаточно научиться самым основам — от приплода много не ждали, только внезапной смерти, пожалуй. А в Первородном мире уж извольте попотеть, принять как данность, что вам придется преодолеть многомерность пространства и иметь дело с созданиями, не обремененными магией как таковой. Сначала Дью пробовал старые, проверенные временем пентакли и схемы, а когда оказалось, что все это бесполезно, пошел учиться и экспериментировать. После того вопиющего раскола, когда Сестра Император решила действовать воистину радикально…ни одного демона, кроме него, в аббатстве не осталось, помощи можно было не ждать.       Проследить истоки раскола было несложно, особенно учитывая то, что Дью был членом стаи Третьего, а значит, прекрасно понимал всю внутреннюю кухню Церкви. Смена фигуры Папы — это неотъемлемая часть политики духовенства: застой мешает прогрессу, прогресс возможен только при новом духовном лидере. Только вот, можно ли поменять этого самого лидера, оставив в живых предыдущих? С их приверженцами, принципами, религиозным видением настоящего и догматикой. Сначала считалось, что вполне себе возможно, учитывая, что сан передавался по кровной линии; своеобразная религиозная монархия. Но с каждой сменой «эры» догмы смешивались, старое неизбежно влияло на новое, не оставляя возможности этому самому новому прижиться полноценно, расцвести, дать греховный плод. Конфликт отцов и детей — неизбежная классика, присущая что демонам, что людям. Порядки демонов шли рука об руку с порядками людей в Церкви, одно подпитывало другое, жестокость плодила жестокость. Были ли у Сестры личные мотивы, которыми она руководствовалась, отдавая приказ о ликвидации предыдущих Пап? Естественно, но без личных мотивов ничего не делается в любом из миров. Копиа стал путеводной звездой, обещавшей перемены. Звездное небо не видно за промышленным смогом.       Дью никогда не занимался ритуалистикой в Первородном мире, выполнял мелкие обязанности в главной стае, смирившись со своим уязвимым и низшим положением среди других демонов. Все получает сильный, так ведь? А потом — раскол. Никого не осталось, кроме них двоих: Кардинал, ставший Папой с помощью кровавого переворота; слабый огненный демон, ставший главой несуществующей стаи, потому что чем-то приглянулся верхушке. Им пришлось учиться вместе, жить вместе, делить не только тяготы созидания, но и первые успехи. Когда из модифицированного сигила Соломона на свет появился Маунтин — Дью разрыдался как ребенок, бросившись к Копиа на шею. Больше таких слабостей он себе не позволял при других, учитывая, какой эпопеей адаптации и воспитания это обернулось. Но при Копиа — всегда.       Уже потом обнаружилось, что несмотря на человеческую природу папы, он, неведомым образом, оказался членом стаи, полноценным насколько возможно. Странность взаимодействия материй, реакция нереагирующих веществ. Вода с маслом смешались, не в силах расслоиться. — Чего ты тут опять завис?       Маунтин появился внезапно, и Дью дрогнул от неожиданности: — План финансово-хозяйственной деятельности составляю. — А выглядишь так, будто в облаках витаешь, — Маунтин почесал живот под пижамной рубашкой. — На тебя опять взвалили не твою работу? Сколько можно выполнять чужие обязанности, Сестра на тебе ездит, откажи хоть раз. — Больше некому, сам понимать должен, — Дью закатил глаза.       Этот разговор повторялся из раза в раз, каждая сторона знала аргументы и контраргументы другой, но сделать с этим что-то не представлялось возможным. Так они и вертелись в замкнутом кругу: Дью, обремененный гиперответственностью; Маунтин, беспокоящийся за вожака. — Что по Свиссу? — Дью потер глаза. — Спит, с ним Фантом, — Маунтин открыл холодильник. — Неплохо дополняют друг друга. — Ты о чем?       Вордовская таблица удручала. Сто двадцать восемь незаполненных позиций, везде расставить финансовые указатели, примерные расчеты, отправить через пять часов на корпоративную почту Сестре. — Свисс сам по себе холодный и мрачный, но когда рядом с ним оказываются наши вертихвосты, то оживает, — Маунтин вытащил бутылку минералки. — Он с тобой уже спал? — Чего? — Дью заторможено моргнул. — Нет, с чего ты взял?       Дью имел дело только с утверждением пфхд, а никак не с составлением, но чисто теоретически, опираясь на расчеты за прошлые кварталы, мог бы сваять что-то по образу и подобию. — Вы каждую ночь тут тусуетесь, мы и подумали… — Мы? — Дью наконец-то выбрался из удручающих мыслей и посмотрел на земного демона уже осознанно. — Мы, — повторил с нажимом, — а иначе странно. — Подожди, так он и с вами не? — Дью неопределенно повел рукой, будто стесняясь произнести слово «секс».       Полностью черные глаза Маунтина выражали явное недоумение. — Интересно, — Дью плавно махнул хвостом из стороны в сторону. — Сто и одна демоническая перверсия в новом состайнике, — Маунтин зевнул. — Ладно, может, особенность мульти-вида какая, а может, он насмотрелся на Рейна и его пробрало, отсюда и утренний казус. Тебе помочь чем-нибудь?       Заставлять Маунтина работать в час ночи не хотелось, учитывая, что он и так брал на себя большинство обязанностей вожака, но вордовская страница внушала ужас, и Дью виновато кивнул. — Не дрейфь, глава, где наша не пропадала, — Маунтин сцапал пачку чипсов из кухонного шкафа и, потянувшись, сел за стол рядом с Дью. — Наша пропадала везде. — И то верно.       И они пропали, потому что бухгалтерия — дело тонкое, может, даже более сложное, чем ритуалы.

***

      Дью проснулся в постели от того, что телефон не переставая вибрировал. Он вслепую нашарил раздражающую вещицу и уже намеревался вырубить, но на экране призывно белело имя контакта.       «Начальство».       Разошлись они с Маунтином в шесть утра, и, если честно, Дью очень хотелось хотя бы раз позволить себе проигнорировать звонок. В конце концов, не только на его плечах держится все Министерство, но противный внутренний голос без устали напоминал, что, вообще-то, он ответственный демон и подводить коллег — это в высшей степени неприлично. То, что эти самые коллеги не соблюдали простейшие нормы приличия, не говоря уже о трудовых, внутренний голос не волновало. Дью вздохнул. — Слушаю, — сипло. — Дьюдроп, прости, что разбудила, но это очень срочно, — Сестра Император бодро тараторила. — Я просмотрела план, прекрасная работа, большое спасибо! Надо забрать документы из налоговой, съездишь? Сегодня до двенадцати, потом у них обед.              Посмотрел на часы. Восемь утра. — В пятницу? Документы из налоговой? — Дью силился понять, что от него хотят, но мозг упорно отказывался воспринимать информацию. — Даже если сегодня загрузить документы в общую систему учета после обеда, то их посмотрят только в понедельник во второй половине дня. — Нужно именно сегодня, Дьюдроп, — недовольство явно чувствовалось. — Вы же понимаете… — Дью зевнул. — Понимаю, но и ты пойми, — голос не терпел препирательств. — Больше некому.       Как раз таки было. Съездить в центр города, попасть в налоговую и забрать документы — дело одного часа. Ничего, кроме умения пользоваться гуглкартами и общественным транспортом, от посыльного не требовалось, любой сотрудник мог справиться с этим, но начальству было глубоко наплевать. — Понял. — Спасибо, ты очень выручаешь!       Гудки.       Дью закрыл глаза. День начинался великолепно, ничего не скажешь, а главное, что это был не первый, и уж тем более не последний раз, когда его дергали вот так. Хотелось в отпуск. Или пива. Пива в отпуске.       Кое-как собравшись, Дью отправился на кухню с намерением сотворить сущее зло, за которое Кумулюс потом обязательно его отругает, если, конечно, узнает: выпить кофе на голодный желудок. По утрам, особенно таким паршивым, кусок в горло не лез, а получить заряд какой-никакой энергии было очень нужно.              Черная жижа бурлила в турке, за окном только-только начался рассвет. Дью гипнотизировал взглядом сломавшиеся наушники. — Блядство. — А? — Свисс остановился на пороге кухни. — И тебе доброе утро, все нормально? — Дью прищурился, оценивая состояние состайника.       Кругов под глазами не наблюдалось. — Да, — Свисс кивнул. — Да, лучше. Спасибо. А ты чего тут?       Высокий и статный, но смущенно ссутулившийся, будто его поймали на месте преступления. — Работа, — Дью пожал плечами. — А ты? Рано, — он был совсем немногословным по утрам. — Выспался, хочу пройтись.       Дью выключил плиту. Отпускать Свисса одного не хотелось. — Ты уже был в центре города? — Какого? — Свисс прижался боком к дверному проему. — Линчепинга, — Дью непонимающе моргнул. — Не-а. — Мы в нем живем. — Да? — То есть ты не выходил за пределы аббатства? — Дью сжал пальцами переносицу. — О, Светоносный! Собирайся, поедешь со мной. — По работе? — Свисс щелкнул хвостом об пол. — Да-да, по работе, — Дью отхлебнул из чашки и почти довольно зажмурился.

***

      Дью видел уже много шведских зим, они всегда были похожи одна на другую, как и пейзажи за окном. Еще он видел много других стран Первородного мира, каждая индивидуальна, везде своя архитектура, природа, люди, традиции и обычаи, но ничего его так не трогало, как Линчепинг, ничто не даровало того ощущения дома, которого он не испытывал даже в Инферно, хотя казалось бы. Маленькие трехэтажные многоквартирные дома из бежевого кирпича, узкие улицы, спальные районы с частниками, чем-то напоминающими американскую мечту, длинные дороги, большое количество сохранной природы, гармонично вписывающейся в городскую инфраструктуру, серые высотки, католические храмы, кладбища, бары и музеи, магазинчики, библиотеки, кинотеатры… Каждый угол этого города был изведан и облюбован. Везде что-то происходило, с каждым местом были связаны воспоминания, плохие и хорошие, наслаивающиеся друг на друга, смешивающиеся в голове. Дью пробыл тут долго и жил ту жизнь, которая, несмотря на все трудности, была хороша.       Вопрос пресловутой родины был настолько же извечен, как нескончаемое противостояние отцов и детей, нового и старого, религии и атеизма, и всего остального по списку. Дью нравились люди за эту нестерпимую тягу к бессмысленной, в общем-то, философии. Их век был скоротечен, тела хрупки и немощны, понимание мира ограничено божественным промыслом, но все равно эти создания, которых почему-то окрестили неразумными, силились размышлять и, что странно, размышлять глобально, так, что даже проблемы высших существ попадали в их систематику. Природа человека и демона не сильно отличалась, если опустить чисто биологические нюансы и, что логично, чувствительность к преобразованию первозданной материи. Все это не мешало людям развиваться и быть ничуть не хуже демонов. Чем пуля хуже фаербола? Да ничем. И то, и то убивает, служит любимому и единственному насаждаемому промыслу. Что делало дом домом? Что подразумевало под собой понятие видовой — если хотите, национальной — идентичности? Место рождения? Культурный код? Кровь и род? Дью презирал все Инферно и Гасиона в частности с его кланом, с видением демонического мира, где слабый получает не помощь, а добивающий удар. В чем смысл бесконечной резни, отсутствия эмпатии, если весь их вид отвержен. Дью презирал Бога. Весь его план, с какой стороны ни посмотри — ода борьбе. Где борьба, там и боль. Где боль, там ненависть. Где ненависть, там нет места счастью, любви и всему тому, что дарует жизнь. Бог учил любить, но не смог полюбить своих детей. Бог учил терпеть и принимать, но устроил всемирный потоп. Бог учил всех и всему, но не следовал своим же заветам.       Ни Ад, ни Рай не были желанны Дьюдропом. Землей обетованной стал шведский город, в котором люди и демоны жили бок о бок. Место, где тебе хорошо — родина. Существа, с которыми тебе хорошо — национальная идея, смысл существования, самосознание, цель, а все остальное может катиться хоть в Рай, хоть в Ад, невелика разница.       Плотнее закутаться в пальто, замотаться шарфом по самый нос — добираться вдоль реки, обветрить щеки раз плюнуть, — закинуть привычный рюкзак на плечо, потому что папку с документами нужно куда-то деть, посмотреть на Свисса, абсолютно потерянного и странно мнущегося у ворот аббатства. — Эй, где наша не пропадала, пойдем, — закурить сигарету.       Идти до остановки десять минут по сырому асфальту, поздороваться с пожилой продавщицей из ближайшего супермаркета, махнуть ладонью студенту на велосипеде, которого Дью помнил еще «во-о-от» таким, погладить лабрадора в смешном комбинезоне, перекинуться парой слов с хозяйкой.       Разговаривать не хотелось, да и было абсолютно не нужно, потому что Свисс, самовольно заперший себя в Церкви, избегающий любого контакта с внешним миром, наконец-то начал не просто смотреть, но еще и видеть. Он был смешным с этими своими дредами, в кожаной куртке с меховой подкладкой и неизменным красным капюшоном толстовки, торчащим из-под воротника, вертел головой во все стороны, пытаясь запомнить все и сразу.       Автобус приехал довольно быстро, и Дью, ухватив затупившего состайника за рукав, потащил его внутрь. Обычно он сам предпочитал сидеть около окна, но сейчас благосклонно уступил место нуждающемуся, пропустив Свисса вперед. Сорок минут поездки в тишине, где никто не проронил ни слова, не показались странными или неуютными, Дью развалился на сидении, откинув голову назад, и просто отмечал каждую остановку автобуса про себя. Он так часто ездил на нем, что мог даже с закрытыми глазами определить, где сейчас находится, ориентируясь на внутреннее ощущение времени и подсчитывая повороты.       Вытащить Свисса из автобуса, чуть не уехав дальше по маршруту, петлять мимо бежевых зданий по узким дорогам общего пользования — никаких тротуаров, только смекалка и реакция, — пройти через КПП, предъявив охраннику заверенный пропуск. Привычная налоговая, ленивые пятничные клерки, приветственно кивающие, греющие руки о бумажные стаканчики с кофе из местного автомата. Свежие сплетни, тихий смех у принтеров, ворчание уборщицы.       Третий этаж, триста четвертый кабинет, распечатанный мем на стене, который висит уже лет пять и сдавать свои позиции не собирается, хотя шутка давно стала нетленной классикой. — Ноа, утро, доки готовы?       Экономист, с которым Дью прошел огонь и воду, электронную отчетность и падение серверов. Сорокапятилетний типичный семьянин, с которым они иногда пили пиво в баре через два квартала: темный гиннес, глазированные ребрышки, стопка егеря. — Три минуты, распечатаю, — Ноа выглянул из-за монитора. — Снова тебя прислали? Черти, а. — Да, те еще черти, — смех. — А кто это с тобой? — Это-то? — Дью лукаво улыбнулся, смотря на Свисса, подзависшего из-за обилия впечатлений. — Новый заместитель по ахр, вот провожу экскурсию. — А что с вашим прошлым замом по ахеру случилось? — Самое дивное, — Дью протянул мечтательно, — уволился. — Везет же, дьявол! — мужчина фыркнул. — Держи. Подписать, поставить печати, выставить и тэ-дэ, сам все знаешь. Подпись вот тут. — Спасибо, на воскресенье все в силе? — Дью убрал папку. — Катать шары — мой профиль, — Ноа хохотнул. — Новенький, в бильярд играешь? — Я, э-э, — Свисс с мольбой в глазах посмотрел на Дью. — Играет, куда ж денется, — Дью подмигнул Свиссу. — Ладно, на связи! — Удачи!       Дью потянул Свисса за собой, безошибочно направляясь к выходу с этажа; коридор был длинным и пестрил однообразием дверей. — Играю, говоришь, — Свисс зашипел на грани слышимости, — с неразу… — Перестань, — Дью прервал его, не дав договорить, — Ноа отличный мужик, а тебе будет полезно расширить кругозор.       Свисс презрительно зыркнул и, не желая устраивать сцену, замолчал. Дью хмыкнул. В конце концов, ему и правда не помешает поближе познакомиться с каким-нибудь человеком, кроме Копиа. Кого не расслабляет пиво и бильярд? Может быть, он откроет для себя очередную перверсию мульти-вида.       Перед тем как поехать назад, нужно совершить привычный маневр, потому что если Дью вернется в гнездо без чего-то сладкого из лучшей кофейни центра, то Циррус не простит ему такого предательства. Маунтин тоже не простит. Десять минут по прямой, два поворота направо, зеленые крыши кафедрального собора. Свисс остановился, запрокинул голову, вглядываясь. Снежинки падали на его смуглое лицо. — Хочешь зайти? — Дью строчил сообщение Циррус. — Хочешь ступить на святую землю? — Свисс поморщился. — Значит, в следующий раз, — Дью убрал телефон в карман пальто.       Глаза Свисса блеснули янтарем — Дью закатил глаза.

***

— Не так я себе представлял работу.       Они сидели в самом углу около окна. С Дью творилось что-то необычное — его одолела ленность бытия, а потому, заметив, как Свисс трется около витрины, Дью окончательно решил для себя, что не понесется сломя голову в аббатство. Поздний завтрак — отличный вариант, даже сам Люцифер был бы не в силах устоять перед свежеиспеченными сдобными булочками с корицей, покрытыми нежной глазурью из творожного сыра. Гедонизм. Синнабоны. — Издержки, Свисс, издержки, — Дью сделал большой глоток горячего облепихового чая. — В любом случае Копиа вернулся, а значит, так ожидаемая тобой работа начнется.       Окно медленно покрывалось тонкой коркой льда. — Может, тогда ты мне наконец-то объяснишь, в чем ее суть? — Свисс слизал крем с пальцев. — Я тут уже полгода прохлаждаюсь в безделье. — Трудолюбивый какой нашелся, — Дью покачал головой. — Разве тебе не рассказали?       Конечно же ему не рассказали, Дью откровенно косил под дурачка. — Представь себе.       Дальше тянуть было уже неприлично, и он, надеясь на все свое скудное красноречие, облокотился на стол, наклоняясь ближе к Свиссу. — Как ты мог заметить, проведя со мной не один вечер на кухне, Церковь подчиняется местным законам. Мы имеем дело с государственными структурами, позволяющими нам не только вести свою деятельность, но и в принципе жить, — Дью вытащил из чехла телефона карту. — Например, вот на этом куске пластика есть деньги, моя зарплата, благодаря которой мы сейчас завтракаем в кофейне. Обменная валюта, как там, дома, понимаешь? — Дью криво улыбнулся. — Все, что у тебя есть в гнезде, приобретено с ее помощью, как и все, что есть в аббатстве. Ты ведь работал там? — За битвы на Арене платят, — Свисс кивнул. — Отлично, — Дью покопался в рюкзаке, вытащил блокнот и ручку. — Смотри. В мире около ста девяноста стран с хвостиком, почти в каждой из них есть христианская церковь. Да и вообще история этой религии насчитывает тысячи лет, она весьма популярна, а значит, и количество прихожан у нее огромное, исчисляемое миллионами. Миром людей правят деньги. Улавливаешь мысль? — С трудом, — Свисс поморщился. — Много прихожан, много пожертвований, много возможностей для пропаганды, — Дью зевнул. — Наша же Церковь вступает в прямую конфронтацию, явно уступает, что по распространенности, что по популярности. Первоначальной задачей, как тебе объясняли, является агитация и пропаганда, но тут замкнутый круг: чтобы качественно этим заниматься нужны деньги, чтобы были деньги нужны прихожане, чтобы были прихожане, нужна пропаганда. Еще они нужны, чтобы у нас была еда, вода, одежда и так далее по бесконечному списку потребностей среднестатистического живого существа. Что получается? — Получается, что вы придумали способ, как поймать двух химер разом?       Свисс снова облизнулся, пальцы Дью дрогнули. — Так и есть, но не мы, конечно, а самая первая стая с первейшим Папой. Рок-группа, — Дью закрыл блокнот. — Чего? — Свисс повел бровью.       До этой фразы Свисс выглядел так, будто еще чуть-чуть и ему откроется самая сладкая и томная тайна мироздания, но сейчас, встретившись лицом к лицу с правдой, которой он с такой страстью добивался, Свисс опешил.       Как же странно осознавать, что способен по одному лишь мимолетному движению брови определить, что творится в душе у демона, даже несмотря на то, что знаешь его всего ничего. Дью открыл рот, но все слова вдруг разбежались от резко нахлынувших воспоминаний.       Свисс призывно постучал пальцами по столу. — Не чего, а что! — Дью удержался от непроизвольного смешка, столько раз он видел точно такую же реакцию, никогда не надоедало. — Музыкальные концерты, песни, понял? Восславляют Владыку, привлекают внимание. — Ты хочешь сказать… — у Свисса дернулся уголок верхней губы. — Стая Папы — это концертный состав, твоя основная задача — быть эпатажным, привлекающим внимание музыкантом, чтобы люди смотрели на тебя, интересовались и приходили к истинной вере. Улавливаешь? — Пиздец, — Свисс потер лицо руками, — что там был шутом, что здесь. Клоунада. Посвятить свое существование тому, чтобы развлекать их.       Каждый демон, осознающий свою роль в стае, неизбежно реагировал именно так. Гордыня — неотъемлемая часть естества. Столько нормального и закономерного пренебрежения было в этих словах, которых Дью и ожидал! К которым был готов. Но что-то пошло не так. Задело. Больно кольнуло куда-то. Может в эго? Или? Какое ему дело до того, что состайник, совершенно не привыкший к Первородному миру, так отзывается о том, что Дью любил всем сердцем? Свисс все поймет сам, когда впервые выйдет на сцену, когда испытает выброс адреналина, когда почувствует драйв, когда увидит себя в окружении стаи, когда почувствует единение. Почему так неприятно? — О, уверяю тебя, — Дью отвернулся к окну; снегопад усилился, — тебе достанется и ритуалистика, и религиозные проповеди, все то, чего ты так жаждешь — будет. — Я жажду принести реальную пользу Владыке, а не участвовать в балагане. — Приказ есть приказ, Свисс. Скоро тебе представится возможность принести самую что ни на есть реальную пользу. — И какую же? — Поспособствовать выживанию Его наместника на Земле — Папы.       Окно почти полностью затянуло льдом, и Дью приложил палец к стеклу, отогревая маленький участок.