Если кто видит, то чего ему и надеяться?

«Иисус сказал в ответ: не знаете, чего просите.

Можете ли пить чашу, которую Я буду пить,

или креститься крещением, которым Я крещусь?

Они говорят Ему: можем»

Евангелие от Матфея, глава 20, стих 22

             За последние полгода это случалось так часто, что он не удивился, проснувшись в насквозь сырой постели. Холодный пот, перекрученная простыня, сбившееся в ноги одеяло. Непозволительная и привычная ревность, разъедающая мозг. Отголоски кошмара.       Он выбрался из роскошного ложа, которое ему претило, и на негнущихся ногах прошествовал к креслу. Черный шелковый халат скользнул по потной спине и прилип. Три отточенных движения: закинуть ноги на низкий кофейный столик, подцепить пачку сигарет, поставить пепельницу на подлокотник. Закурить. Безобразно пафосное отражение насмехалось над ним. Как и всегда. Возможно, именно этого он и добивался, вешая зеркало напротив кресла отчаяния, в котором проводил слишком много времени.       Черные круги дьявольской благосклонности вокруг глаз, ярко выраженные носогубные складки, сетка морщин по бледному лицу. Черный зрачок пульсирует, пожирая белую радужку.       Он хотел бы проснуться сейчас в гнезде, в своей маленькой комнате, но тогда точно не сдержался бы и вломился к Дью. Прижаться к горячему тонкому телу, вдохнуть родной запах, отдаться или взять — не суть.       Хотел, но не мог. Новоявленный мульти-демон смешал все карты, нарушил планы, отобрал сладкую надежду, которой Копиа тешил себя все это время.       Контролировать себя. Контролировать Церковь. Контролировать Сестру. Контролировать все и ничего одновременно, иметь много власти и не иметь совсем. Система сдержек и противовесов. Контролировать свою жажду, контролировать свои слова, контролировать даже чертовы мысли, потому что одна искра — и все взлетит на воздух. Копиа не хотел, чтобы его зависимость разрушила все то, что они построили с таким трудом, но нужда никогда не оставляла ему хоть сколько-нибудь приемлемого выбора.       Луна, следуя за циклом Инферно, уже почти достигла пика растущей фазы, а значит, Маунтин принимал на себя дежурство. Если бы Копиа приехал чуть раньше, совсем немного, он бы смотрел за Дью на амвоне, он бы мог в тот же день получить то, чего так трепетно требовала душа, но сучьи порядки и формальности угробили все. А потом, оказалось, Свисс. Никто не предупредил. Какая жалость.       Судорога выкрутила левую икру. Пепел упал на пол.       Копиа всегда презирал людей, падших до наркотиков, зарекался, что никогда не будет зависим, что он достаточно самоценен и целостен, чтобы искать утешение в чем-то столь страшном, порабощающем сознание и душу. Как оказалось, зависимость может взрасти и на принятии, уважении, любви. Неисповедимы пути Господни.       Копиа не знал, случалось ли что-то подобное с Нихилом, Примо или Секондо, но по долгу службы и преемственности он, в свое время, достаточно близко общался с Терцо и точно знал, что у него была странная связь с одним из гулей. Но речь никогда не шла о стае.       Телефон мигнул на столике. Разразился угрожающей вибрацией.       Копиа дрогнул. Хотелось ворваться в гнездо сейчас же, но лунная фаза не совпадала. Они пробовали тогда, еще будучи втроем. Полнолуние было ключевым элементом.       Демоническая стая — это не та экосистема, в которой может существовать человек, он просто не приспособлен для того незримого магического обмена, который происходит между демонами, повязанными чем-то столь древним и могущественным. Копиа не должен был быть вплетен в эту тонкую сеть, но что-то тогда, в самом начале, пошло не так. Или так? С какой уж стороны посмотреть, но история не терпит сослагательного наклонения. Копиа много разговаривал с Дью о том, как чувствуется связь, но ответы всегда были абстрактными и малоинформативными. Демоны и сами не понимали, как это работает. Все, о чем говорил Дью — инстинктивное разделение на чужих и своих, но не в понимании Первородного мира, где инстинкт — это программа, которую животное не может преодолеть, а истинно демоническая условность, которую на словах не объяснить. Сильнее ли демон со стаей, чем демон без стаи? Что дает этот магический энергообмен, незримый и неощутимый? Для высшей расы все эти вопросы были глупыми и незначительными, но для Копиа — основополагающими.       Тогда они с Дью вывели какие-никакие теоретические основы, которые могли хоть как-то объяснить происходящее с телом и душой Копиа, но то, насколько они были правы в своих изысканиях, оставалось вопросом без ответа. Как и многое в его жизни.       Тела демонов заточены под преобразование первичной материи, из которой соткано все мироздание, начиная с Первородного мира, заканчивая Адом и Раем. Стайная связь — сообщающиеся сосуды, где магия циркулирует от одного к другому, не меняя ничего кардинально, потому что ее количество остается неизменным из-за непрекращающегося движения. Человеческое тело, лишенное дара преобразования, не способно ничего впитать — только отдать. Само по себе это не было чем-то особенным, в конце концов, неразумные, в отличие от высших существ, смертны. И все было хорошо в самом начале, когда их было только двое, но стоило только появиться Маунтину — все полетело к чертям.       Как иронично.       Непрекращающегося энергообмена между двумя демонами оказалось достаточно, чтобы магия, нарушив все законы, смогла проникнуть глубже, задев человека. По касательной. Совсем немного.       Самый желанный наркотик, самое сладкое наслаждение, которое Копиа когда-либо испытывал. Ничто не шло в сравнение с этим ощущением наполненности. В один миг мир стал огромным, ярким, безумным и покорным. Вселенная на ладони, сердцебиение в унисон, тонкий звон нитей созидания, которыми прошито все вокруг.       И тело. Его бренное, тщедушное, слабое человеческое тело связала круговая порука, не мажущая копотью, а терзающая его. Отдача. Троекратная по количеству членов стаи. Чем больше их становилось, тем больше Копиа отдавал чего-то, что называлось, наверное, душой, но получить столько же взамен, как получали другие демоны, — не мог.       Жар опалил щеки и грудь, стоило ему только вспомнить последний ритуал. Светлые волосы Дью, свисающие ему на лицо. Мерные покачивания бедер. Истома. Наполненность. Циррус, гладящая его по плечу самыми кончиками пальцев. Крепкое тело Маунтина под спиной. Тихие стоны.       Копиа приоткрыл глаза, снова встретился взглядом с ехидным отражением. Бледный, но залитый алым румянцем. Не способный на любовь, но искренне жаждущий близости. Папа, но зависимый.       Он затянулся, табак затрещал. Повел ладонью по животу, ниже, еще ниже, к самой резинке белья. Скользнул. Влажно и мокро.       Насколько извращенно желать, чтобы демон коснулся твоей души? Чтобы завладел ей. Тобой?       Копиа вдавил окурок в пепельницу, остервенело и быстро. Запах табака и терпкой смазки накрыл с головой. Хотелось оказаться сейчас с Дью, поцеловать его тонкие губы, почувствовать нежную кожу под ладонями, ощутить на своем запястье влажный след от языка.       Тучи заволокли небо. В покоях воцарилась тьма. — Дьявол, — Копиа заскулил от неудовлетворенности.       Нестерпимо хотелось ощутить рядом кого-нибудь из стаи, прижаться, отдаться на милость искушению, но даже будь сейчас кто-то тут — это все равно не принесло бы облегчения.       Ломка. Холодный пот на лбу. Судорога. Бездна под закрытыми веками. Он сжал член, скользнул пальцами вверх-вниз, выгнулся в кресле, широко открыл рот, пытаясь вдохнуть воздух. Не то. Все не то. И не так.       Попытался еще раз, сильнее, обхватывая головку в плотное кольцо. — Черт, — зашипел, вскочил с кресла, отер влажную руку о халат.       Тошнотворно и горячо, мерзко и желанно, много и мало.       Снова сунул сигарету в зубы, подкурился, осел прямо на пол. Пухлая потрепанная тетрадь в мягкой обложке призывно лежала на столе. Подтянул ближе, открыл по памяти. Строчки незаконченной песни смеялись над ним: For the dreams that you dreamt Can become just as real       Копиа взял ручку.

***

— Так и, — Маунтин разлегся на полу, — как прошло? — Весьма познавательно, — Дью плюхнулся рядом. — Я требую подробностей! — Кумулюс протянула им две банки пива, а сама забралась на диван, подогнула ноги под себя.       Троекратное шипение на секунду оглушило честную компанию.       Глоток пива в утро понедельника — непозволительная роскошь, доступная единицам. Сегодня Дью входил в круг избранных лиц, что случалось крайне редко, но метко. Недельный отпуск пришелся как никогда кстати, хотя он был точно уверен, что Копиа приложил к этому свою холеную руку. Должны же быть плюсы от его положения, верно? — Подробности… — Дью облизнулся, — под-роб-но-сти. — Ну-у, — Кумулюс шлепнула его хвостом по бедру, — не томи.       Дью криво улыбнулся и спрятался за банкой. Не хотелось рассказывать о том, как Свисс сладко зажмурился, стоило ему сделать первый в жизни глоток гиннесса, как он, расслабленный и хмельной, изгибался над бильярдным столом, пытаясь попасть по шару, как тихо смеялся над мягкими подтруниваниями Ноа, как в конце вечера крепко пожал ему руку. Не хотелось рассказывать даже о том, как они ехали вместе на последнем автобусе, и Свисс попросил у Дью один наушник. Как закат выбил окна. Эгоистичное, собственническое желание, но Дью, хоть и был ассимилировавшимся, все еще оставался демоном. — Все прошло нормально, на удивление. — Значит, рассказывать не будешь? — Маунтин вытянулся на полу во весь рост. — Выпили пива, покатали шары, — Дью отвел взгляд.       А еще Свисс улыбался ему в гостиной, не скалился, как обычно, а улыбался, демонстрируя перламутровые клыки. Ощущение собственной исключительности грело душу — или то, что было заместо ее. — Ша-ры, — протянула Кумулюс. — Ка-та-ли, — подхватил Маунтин. — Детство взыграло? — Дью закатил глаза. — Да нет, — Маунтин махнул рукой. — Когда новую серию доктора смотреть будем?       Дью выдохнул.

***

       Отпуск оказался испытанием похлеще, чем сдача отчетности в ночь дедлайна и отыгрыш концерта со сломанной ногой вместе взятые; так было всегда, что бы и кому Дью ни говорил. Первый день — самый лучший, а дальше безделье и трудоголизм начинают грызть, выворачивая и так побитое — работой — нутро наизнанку. Дью было невыносимо от одной мысли о том, что где-то сейчас аврал, который он не может разгрести. На адреналин, даруемый дедлайнами, подсаживаешься быстро, а потом никак не можешь существовать без этого ощущения крайней востребованности. Дью нравилось, что кто-то зависит от него, что кто-то не может без него. Комплексы выливались в самую неожиданную и странную нарциссичность. Отродясь такого не было — и вот опять.       И вот опять он ходит по гнезду, неприкаянная душа, которую даже алкоголь не может заинтересовать в достаточной степени, не говоря уж про все остальное. Вроде вот тебе время и на музицирование, и на видеоигры, и на чтение, и на… На все, чего так хочется, когда конца и края работе не видишь. Наверное, именно так и чувствовал себя Свисс, попавший на Землю, отлученный от постоянных обязательств бойца Арены. Дью не понимал, как можно сравнивать кровопролитие на потеху публике и, прости, Владыка, аврал в администрации, но теперь он с куда большей осознанностью подходил к бесконечной рефлексии по поводу адаптации. Может, его метод был не так хорош? Может, следовало каждого нового состайника сразу включать в работу, а не давать затяжной перерыв на изучение обстановки и привыкание? Дью не знал и, что было самым обидным, не имел возможности проверить свою новую теорию доморощенного психолога. Когда Сестре снова взбредет в голову призвать кого-то к ним? Штаб более чем укомплектован. Да и это решение было продиктовано острой необходимостью: после отбытия Эфира, который выступал не только в качестве ритм-гитариста, но и бэк-вокалиста, и его замены Фантомом они выдержали еще целый европейский тур. Фанаты крайне скептически оценивали вокальные пассажи Копиа в партиях, где требовалась вот эта вот рычащая доминация. Свисс уж точно должен хорошо рычать. Может, даже высокие ноты дадутся?..       Дью сдался в пятницу; он опомнился только в тот момент, когда смотрел на дубовую дверь. Фрустрация настолько сильно поглотила его, что даже гомеровская Илиада — венец человеческой культуры, с которым Дью бодался во время затяжных туров, не смогла его отвлечь в достаточной степени. Этот отпуск, непрошеный, но нужный, оказывал слишком неоднозначное воздействие на его несомненно не тонкую душевную организацию.       Два деликатных стука, скрип, полумрак.       Копиа почти лежал в кресле, закинув ноги на маленький журнальный столик. Халат был распахнут, и на оголенной груди поблескивал серебряный груцификс — очередная исконно христианская традиция, которую Церковь переиначила на свой манер. Ничего своего, ничего святого.       Дью прикрыл дверь, сдвинул щеколду, тихой поступью прокрался глубже в папские покои. Словно вор, пришедший отнять все самое ценное и дорогое, огляделся. На фоне, на самой минимальной громкости, которую позволяла сири, играл Radiohead. Дурная привычка засыпать под бубнеж, Дью хорошо был знаком с ней, все-таки любовнику главы Церкви положено оставаться на ночь, он не Сестра Греха, чтобы украдкой бежать из теплой постели, горделиво вздернув аккуратный носик. Нос у Дью был сломан раз дцать в конце-то концов.       Он опустился на колени: не желание принять причастие, а потребность выказать уважение, даровать легкое пробуждение. — Копиа, — миниатюрная ладонь скользнула под халат, прижалась к теплому бедру, покрытому мелкими завитками волос, — Копиа.       Бледное лицо, прорезанное возрастными морщинами, без грамма грима. Седые виски, гладко выбритые щеки, тонкие скулы. Человеческая уязвимость во всей красе. Никто из прихожан не назвал бы Копиа хрупким, нет, Папа был жилистым, даже широкоплечим, с поджарым, хотя и мягким, животом, но для Дью его субтильность была очевидна, как-то, что солнце встает на востоке, а садится на западе. Или наоборот? — Копиа, — ладонь пробралась выше, большой палец задел нежную, тонкую кожу между внутренней частью бедра и пахом. — Копиа.       Копиа шумно втянул носом воздух и медленно открыл глаза. Моргнул. Облизнулся. Моргнул еще раз. — Да, Дью, да, — хрипло. — Передай… эти. Как их? — Эти, эти, — Дью стащил со столика пачку сигарет, вытащил одну, поднес прямо к губам.       Копиа приоткрыл рот, мазнул языком по пальцам, сжал фильтр зубами. Медленно затянулся, когда Дью кончиком хвоста поджег табак. Правой ладонью зарылся в светлые пряди на затылке, а левую положил на живот поверх халата. — Дитя, что привело тебя в столь, — Копиа огляделся, силясь понять, сколько проспал, — столь неизведанный час? — Святой Отец, я погряз в нужде, — Дью тихо хихикнул, — жажда деяний снедает мое грешное сердце. — И именно из-за нее твои руки в опасной близости от моих чресел? — О, Святой Отец! — ладонь скользнула выше, пробираясь к тазовой косточке. — Все, мне невыносимы такие ролевые игры, — Копиа фыркнул. — А если мне — нет, то что сделаешь?       Возможно, настроение Дью и было чересчур игривым, но кто он такой, чтобы откреститься от своей природы? Все от лукавого. — Напомнишь мне, как звучит начало этого… — Копиа поморщился, пытаясь вспомнить слово. — Экзорцизма, да. Никогда не был силен в латыни. Аккузативус, аблятивус… падежи все эти.       Дью скорчил рожу — страшно округлил красные глаза с вертикальными зрачками и, понизив голос настолько, насколько мог, мерно забормотал нараспев, как делал это, служа мессу: — Exorcizamus te, omnis immundus spiritus, omnis satanica potestas, omnis incursio infernalis adversarii… — Все, все! — Копиа расхохотался. — Я не хочу, чтобы ты изгнал сам себя. — Ты лучше меня знаешь, что эта дурь не работает, — Дью прижался щекой к его бедру.       Хорошо было сидеть вот так, распластавшись на коленях в ногах у Папы, и смотреть на то, как он курит, выпуская дым в потолок, но ничто не может длиться вечно: мышцы затекли, начали неметь. Дью с сожалением распрямился и, опять не смея себе отказать, примостился на подлокотник кресла.       Копиа привычно притянул его к себе ближе, обвил рукой талию. Дым заполнял покои. — Так и, — Копиа затушил окурок о серебряное дно пепельницы, — в чем дело?       Дью снова всмотрелся в такое знакомое лицо. Сколько лет они варятся в этом котле безумия и энтузиазма? Имеет ли он право просить еще хоть что-то? Не слишком ли много он, демон, возлагает на эти изнуренные грузом ответственности человеческие плечи? Если бы Копиа пришел к Дью с теми же вопросами, которыми он задавался прямо сейчас, Дью без раздумий, без малейших колебаний, отвесил бы многомудрому Папе если не укоряющий шлепок по ягодицам, то болезненный щелбан в лоб. Копиа смотрел не мигая своими разноцветными глазами, и Дью расслабился, обмяк, привалился к плечу дорогого друга. — Я устал от отпуска, — Дью вздохнул, — пусти меня на работу. — Что-что сделать? — Копиа удивленно вскинул брови, кашлянул. — Пусти работать. — Ты, видимо, считаешь, что я сделал это из чистой прихоти, да? — Еще и из любви к ближнему. — Вы посмотрите! Этот демон цитирует евангелие!       Дью вздрогнул. Хотя ему и было за сорок по человеческим меркам, он все еще не был ни человеком, ни полноценным демоном, а оттого вел себя, особенно в присутствии самых близких, странновато. Нет, стая была для него всем, но он бы никогда не смог так открыто ластиться к Фантому, как сейчас к Копиа. Издержки. Нюансы.       Копиа, словно подслушав его мысли, невесело хмыкнул и притянул Дью еще ближе, побуждая освободить многострадальный подлокотник и пересесть на колени. Дью повиновался, неловко втиснулся, оперся коленями по обе стороны от бедер Копиа, уселся, качнул хвостом из стороны в сторону, задевая оголенные икры. — Я просто хотел дать тебе время перед ритуалом, — Копиа просунул руки под черную форменную рубашку, огладил поясницу, — полнолуние в этот понедельник, ты же помнишь? — Не помнишь, — Дью удивленно моргнул.       Так замотался с бесконечным потоком дел, что забыл о таком. Стыд мерзким комом встал в горле. — Перестань думать о том, о чем ты сейчас думаешь, — Копиа щелкнул его по носу. — Пожалуйста, Дьюдроп.       Но его было уже не остановить. Как он мог быть настолько безалаберным, настолько безучастным, настолько… Настолько самим собой из прошлого. Эмпатия — это навык, который развивается постепенно и долго. Раньше ее не было. — Прекрати. — Мне… мне жаль, может, я могу сейчас? — Дью вскинулся, но тут же осекся. — Не поможет, да. Я знал, я помнил, но черт, Свисс и все это, я просто… — Ты просто забыл. Так бывает.       Конечно, воспринимать слова Копиа в качестве укора не стоило, столько всего было прожито вместе, что подобный эксцесс являлся лишь недоразумением на фоне остального. Дью сглотнул вязкую слюну, он только сейчас заметил, насколько плохо выглядел Копиа: и тремор в расслабленных после сна руках, и сетку полопавшихся капилляров на белках, и сухие, потрескавшиеся губы. Несмотря на то, что они виделись часто, Дью не видел. Привычный механизм сработал раньше, чем он успел это отследить: — Как ты хочешь в этот раз, — демон скользнул рукой по оголенной груди вниз, к поясу халата, — хочешь, чтобы я взял тебя, а?       Копиа судорожно втянул воздух, дрожь прокатилась по телу. — Или ты хочешь другого… — Дью склонился к его шее, провел носом от самой ключицы до порозовевшей ушной раковины. — Я мог бы отдаться тебе прямо в ритуальном зале. Моя вина как вожака неисчерпаема. — Я хочу, но не так, ты же знаешь, — уголок губ дернулся. Копиа сжал пальцами запястье Дью, не отталкивая, но удерживая на месте. — Знаешь ведь?       Дью знал.

***

       Поразительно, что сегодня он наконец-то имел возможность прикоснуться к чему-то стоящему, к чему-то на самом деле важному! Хотя, говоря начистоту, Свисс не считал сохранность жизни неразумного чем-то достойным внимания, но учитывая, что Папа Церкви был одной из главных пешек в партии Владыки, Свисс все-таки смог примириться с происходящим. А еще некоторые люди были «вполне себе», что, конечно, не значило, что человеческому роду нужно дать скидку, но почему бы просто не понаблюдать, возможно, немного поспособствовать? Бильярд оказался приятным времяпрепровождением, а за темный гиннесс со стопкой егеря человечеству можно было простить многое.       Как на него повлияла информация об этой их рок-группе? Лучше она не сделала, пожалуй, только хуже, потому что разочарование в великом предназначении — это худшее, что может испытать любой демон. Травма от падения была свежа даже через столько лет, кровоточила у тех, кто родился уже падшим и не застал Эдем.       Объяснять ему, как обычно, никто и ничего не стал, но после того разговора с вожаком Свисс понял для себя несколько важных вещей. Во-первых, тут никто и ничего толком не объясняет, пока не прижмет. Во-вторых, если ему ничерта не объяснили сейчас, то прижать вообще не должно. Его привели в ритуальный зал первым. — Мне нужно будет просто сидеть или? — Свисс огляделся, оценивая обстановку.       Подземелье. Огромный пентакль в самом центре — необычный, модифицированный, с девятью замкнутыми друг в друга кругами, с мелко-мелко вычерченными латинскими буквами, отдаленно напоминающими демонический алфавит. В самом центре отрез черного меха. И, как обычно, тонны свечей, расставленных по всему каменному полу. Весьма небезопасная планировка. Почему же они постоянно коптят? Царапины от когтей на полу и стенах, белые завитки букв даже на потолке. Меловые? — Ага, первый ритуал ведь, — Фантом потянулся, его рубашка задралась, оголяя маленькую полоску кожи. — Да и в целом… будет долго, мучительно, изматывающе. Главное, не вмешивайся и, ну, — острые уши Фантома покрылись красными пятнами, — не трогай себя. — Куда сесть? — Свисс деловито кивнул. — Да прямо на пол, у внешней границы, — Фантом махнул рукой.              Свисс одернул неудобные форменные брюки со шнуровкой на пояснице и плавно опустился вниз, сложил ноги по турецки. Будет долго, да? Ему было не привыкать сидеть на полу, в Инферно только и делал, что в ногах у Мефисто валялся. В целом… В целом процесс ритуала представлялся интересным. Что может быть «такого» с неразумным, что ему требуется нечто подобное? Свисс прищурился, вгляделся в выведенные буквы: Pater noster, qui cecidisti pro nobis, igniscetur nomen tuum. Adveniat regnum tuum de tenebris. Fiat voluntas tua, sicut in Inferno, et in terra.              Хмыкнул. Что-то в этих строчках было определенно не так, учитывая, что магическая формула отсутствовала как таковая. Никакого фонетически правильного созвучия, никаких выверенных сочетаний, которые практиковались в Инферно. Сам он был сведущ в ритуалистике, но исключительно из-за возможности наблюдать за течением магии, а не из-за того, что упорно что-то учил и практиковал. Тонкие линии энергии пронизывали все пространство, закручивались в мелкие спирали, иногда расходились рваными зигзагами с разной плотностью и цветом, толщиной и восприятием. Свисс даже под угрозой кнута не смог бы сформулировать, чем отличается на физическом уровне пентакль поглощения от пентакля призыва, но токи магии были несходными не только внешне, но и внутренне. В целом ауру, царившую в подвале, с трудом можно было охарактеризовать как внушающую ужас мистерии; для полноты картины не хватало рабов, совершающих омовение, или на худой конец хотя бы парочки жертвоприношений.              Ритуальный зал стал заполняться, и Свисс отвлекся от своих умозаключений. Аврора юркнула внутрь тихо, словно мышь: — Вечер обещает быть прекрасным, сладкий, можно забронировать тебя на после? — тонкий хвост оплел крепкое бедро.              Свисс только открыл рот, чтобы озвучить само собой напрашивающееся «чего-чего сделать», как с другой стороны к нему прижалось жилистое тело водного демона: — А может, я тебя забронирую, м? — Рейн оставил еле ощутимый поцелуй на его плече. — Я не жадная, могу и поделиться, — Аврора маняще сверкнула своими пурпурными глазами.              Свисс, зажатый меж двух огней, тихо выдохнул через нос. Ему еще никогда не предлагали, и заинтересованность мерно завозилась где-то в районе желудка. Нет. А почему, собственно, нет? Может быть, очень даже да? У Рейна красивое тело и завораживающий голос. У Авроры соблазнительные формы и сочащийся сладострастием взгляд. Они не требуют, не берут, а предлагают. И предлагают себя. Почему же все-таки нет? Может, стоит попробовать хоть раз? Один единственный, чтобы убедиться, что он ничего не теряет в жизни? Или наоборот?              Ответить на предложение Свисс не успел, дверь захлопнулась с оглушительным стуком, и он вскинулся, судорожно пытаясь вернуться в норму.              Неразумный высился у самой кромки внешнего круга: черные провалы глаз, черная сутана, черный лак на ногтях. Что-то в его лице выдавало если не беспокойство, то явную нервозность. — Пожалуй, мы могли бы? — мелькнула та самая бархатистая нотка, о которой Свисс думал последние дни.              Папа был слишком сладкоголосым, таких в Инферно скупали с аукциона быстро.       От стены отделилась тень, и Свисс напрягся. Почему не заметил? Золотые заклепки блестели на жилетке, светлые волосы, не собранные в хвост, свисали до самой поясницы. Вожак был спокоен и не излучал ничего. Подхватив белую ладонь неразумного, он втянул его в круг.       С каждым пройденным барьером магические токи в бесполезных меловых формулах оживали. Дрожащая пульсация, еле уловимый запах серы, шелест хвостов о каменную кладку. Свисс притих, алчно наблюдая за разворачивающейся сценой. Будет, что рассказать Мастеру.

***       

      Копиа задрожал от прикосновения пальцев к пояснице. — Такое ощущение, что на заклание тебя веду, — Дью усмехнулся себе в усы. — Достопочтенный демон хочет сожрать мою душу? — ирония на грани с безумием. — Достопочтенный демон желает ее наполнить.              Копиа вздохнул. Он так и не привык ко всему этому: с десяток глаз пристально смотрели, как он скидывает облачение, как, ежась от подвальной сырости, обхватывает себя за плечи. Уже не хотелось стыдливо прикрыться рукой, но еще и не мыслилось раскрепоститься настолько, чтобы, смиря гордыню, показать свою уязвимость. Еще пара минут и он забудет о наблюдателях, о неловкости, которая так и не пропала в семинарии, и вообще обо всем, кроме демона перед собой. Демона, который был хорош той несвойственной, безопасной красотой. Копиа никогда не видел, чтобы Дью принимал боевую трансформацию, которой грешили остальные, глава стаи был слишком человечным. Убери острые уши, белые рога, хвост и красную радужку, что останется? Бархатная кожа, угрюмая складка меж бровей, тени, залегшие под глазами, вогнутые ребра да тонкие лодыжки. Сорокалетний мужчина в самом расцвете сил, ха.              Первое прикосновение всегда дурманило. Вот он самыми кончиками пальцев проводит по поджавшемуся животу, вот ведет выше, еще, к межключичной впадине, добирается до щеки, заставляет наклониться ниже, а Копиа все это позволяет, тянется к губам, повинуется нежному напору. Где-то там, за пентаклем, слышатся тихие вздохи и возня, Копиа знает, помнит, как выглядят демоны, которых дразнят. — Стесняешься? — Дью прижался ближе, провел хвостом по предплечью. — Ничуть, — соврал Копиа. — Ну-ну, — Дью покачал головой. — Расслабься, я знаю, что нужно тебе сегодня.       И Копиа расслабился, позволил увлечь себя на пол, распластался на черном меху. Сегодня тот редкий день, когда на все вопросы есть только два ответа: — Да, — его тело дрогнуло под мягкими поцелуями, — еще, — первый стон сорвался с губ, стоило Дью проехаться языком по кадыку.

***

      Рейн прижался еще ближе, обвил хвостом запястье Свисса, иррационально дернувшееся к паху: — Т-ш-ш, не смей, — губы Рейна коснулись ушной раковины. — Да я не, — Свисс проморгался, странное желание свернулось горячей петлей в солнечном сплетении. — Мы же видим, — теплое дыхание Авроры обожгло щеку, — держи себя в руках, но не в том смысле, о котором ты подумал.       Свисс оскалился, пытаясь приструнить зарвавшихся состайников, но получил только нежный чмок в скулу. Прищурился.       Вожак, которому и слово-то это подходило с натяжкой, восседал на бедрах Копиа, хищно размахивая хвостом. Эта его сторона была не то что нова, она была абсолютно необъяснима. Откуда в этом вечно занятом и хилом нечто возникла такая манящая грация зверя, почему его руки, всегда занятые нескончаемой бессмысленной работой, сейчас так завораживающе касаются чужого тела, лаская и раскрепощая, подчиняя себе? Дью не рычал, не кусался, не пытался присвоить человека себе, а только мерно и неотступно приближал падение Копиа в бездну. Дью склонился над ним и медленно провел языком от мечевидного отростка к самой шее. Копиа застонал и вцепился пальцами в тощие бока демона.       Свисс дрогнул.

***

       Пространства для навязчивых мыслей не осталось. Пентакль — сцена. Стая — зрители. Копиа — любимое соло.       Хотелось тихо урчать от крепкой хватки и оголтелого взгляда. Зрачки затопили зеленую и белую радужки, забились в пульсации. — Черт тебя дери, Дью, — Копиа зашипел, когда хвост демона огладил внутреннюю сторону бедра. — Ну не черт, — Дью фыркнул, — у тебя совсем другой титул.       Мир резко перевернулся, и теперь уже он лежал распластанный и раскрытый. Да. Хорошо. Наконец-то Копиа отпустило. Их маленькая ритуальная игра — смесь стыда и желания. Что может будоражить больше, чем слом привычных установок. Сколь бы сатанинским Папой Копиа ни был, он все еще оставался человеком. Стыдливость наготы и плотского — человеческая травма Познания, но Дью здесь именно для того, чтобы искушать. Так ведь?              Хотя все же искушали его. Эти холеные руки, не знавшие тяжелого труда, нежные узловатые пальцы, мягкий живот. Россыпь родинок на плечах. Родимое пятно над тазовой косточкой. Копиа тянулся к нему, забыв о титулах и контроле, о взглядах со стороны. Не забыв о сводящей с ума ломке, которую Дью видел в каждом взгляде из-под полуприкрытых ресниц, чувствовал в каждом жадном прикосновении к себе — как будто Копиа искал в его теле не удовольствие, а спасение. Находил ли?

***

             Страсть выжигала мозг. Пустота билась о ребра, ныла и стенала, подгоняя Копиа вперед, заставляла делать так, как он себе никогда не позволял. Раньше. — Дью, я… — он замер в нерешительности, последние остатки самосознания грозились сгореть заживо. — Прекрати думать то, что ты сейчас думаешь, и соизволь проводить ритуал так, как тебе нужно. Пожалуйста.       Дью лежал под ним, раскрасневшийся и вспотевший, с зацелованными, припухшими губами. Желанный. Ничейный. Не его. — Как пожелаете, — наклонился к самому лицу, поймал чужое дыхание, — ваше первосвященство, — сдался на милость искусителя.

***

       — Не отводи взгляд, — Рейн шептал на грани слышимости. — Смотри. Запомни каждую мелочь, каждое движение. Выжги на своей сетчатке. — Тебе ведь нравится, — Аврора с правого плеча, — нравится. Вожак особенно, да? А он ведь вожак. Посмотри на его лицо. Посмотри, Свисс.       Оставь надежду, всяк сюда смотрящий. Пресловутый Данте в чем-то был прав. Свисс оставил. И смотрел.       Жар сковал помещение. Каждый вдох — ожог в легких. Дью выгнулся в пояснице и протяжно застонал что-то невразумительное, когда неразумный, ошалевший от переизбытка всего, плавно вошел в податливое тело. Свисс вцепился удлинившимися когтями во что-то мягкое. Рейн зашипел.       Первое движение бедер, робкое. На пробу? Свисс прикусил нижнюю губу. Дью распластался на черном меху, проскреб ногтями по полу, стирая меловые полосы, ударил хвостом по малому кругу, разрывая границу. Вспышка магии ослепила, выбила дух. Вот он — секрет, суть ритуала прямо на ладони. Никто не отреагировал. Томление духа и плоти.

***

       Тонкая мыльная пленка, застилавшая все вокруг, пошла мелкой рябью. Копиа готов был стенать от того, как в одно мгновение стало правильно и четко, как всепоглощающая черная дыра в груди начала затягиваться. Алые глаза с поволокой. Хвост, крепко обвивший запястье. Трахать Дьюдропа — неутолимая нужда.       Грех — оплот демонической сущности. Грех — соблазн, развращающий душу. Дью — истинный демон. Серебряные штанги в проколотых сосках, след от собственнического укуса на шее, блядский рот, несущий откровенную похабщину «на грани», выбивающую из колеи, уничтожал остатки хоть чего-то вразумительного, что еще было у Копиа сегодня ночью.       Просит больше, просит сильнее, просит прикоснуться к нему, мечется из стороны в сторону. На кончиках пальцев пламя, опаляющее пол. Но слова — только половина. Впалый живот, мелкая лужица смазки, растекающаяся по лобку, излом ключиц. Накал страстей.       Копиа хотел бы быть демоном. Хотел бы родиться с хвостом и рогами, принадлежать и брать по праву. Но у него была только изматывающая душу ломка. И человеческое тело. И Дью под ним, извивающийся в катарсисе. Сдерживаться, когда Дью такой, — вот, что настоящий грех. Одно движение. Второе. Забыть про размеренный ритм, отдаться моменту. Сжать в ладони член, огладить розовую головку, удовлетворенно хмыкнуть, наблюдая, как Дью закатывает глаза. Войти глубже, еще, до упора, проехаться большим пальцем по уздечке. Да. Вот так. И еще раз. — Блядь, Владыка, черт, Копиа! — демон изогнулся всем телом, — Копиа! — Ты сам хотел этого, — бархатистый шепот прямо над острым ухом, — сам желал так, сам просил. Не жалей же теперь об этом. — Отдаться Папе — честь, как говорят демоны аббатства, — Дью резко зашипел, — слышал о таком? — И как тебе чаша сия? — укус пришелся прямо в костлявое плечо. — Пью сполна, ваше святейшество.

***

       Страшно. Горячо. Странно.       Копиа сидел спиной к нему, вожак — на нем, обхватив руками за шею. Они плавно двигались, вверх-вниз, словно в трансе. Тихий скулеж отражался от стен подвала.       Демоны, расположившиеся вокруг границы пентакля, оцепенели, не смея пошевелиться. Магия утекала из них, мелкими спиралями ползла к кругам, насыщала меловую роспись, а дальше — в Дью, от него — в Копиа. Свисс шумно сглотнул. Вот оно: катализатор, проводник, сосуд. Вот почему сегодня он его не заметил. Пустота.       Свисс опустил взгляд на свои ладони; тоже повязан этой круговой порукой. Черные змеи из пальцев тянутся в центр, вьются, скользят к этим двоим. Но… добровольно? Хватит одного желания, чтобы не растрачивать скудный магический потенциал на поддержку. Только вот его не было, хотелось совсем не этого.       Он и правда выжег на сетчатке, стоит прикрыть глаза и будто не закрывал: блаженное лицо Дьюдропа на грани экстаза, широкая спина неразумного, покрытая красными полосами. — Знаешь, что делает Папа сейчас? — снова голос Авроры. — Он дотрахивает Дью. Понимаешь? — Знаешь, что значит это слово? — язык Рейна коснулся загнанно бьющейся жилки на шее. — Это когда ты уже кончил, но партнер продолжает, планомерно и медленно. Проезжается головкой члена по простате, вызывая все новые и новые судороги сухого оргазма. — Знаешь, что такое сухой оргазм? — ладонь Авроры опустилась на пах. — Это когда тебе уже нечем кончать. Представляешь? — Хочешь ощутить такое? — Рейн сжал хвост Свисса у основания. — Хочешь быть покорным и податливым? Хочешь, чтобы тебя взяли, чтобы крепкая хватка в волосах и засосы на теле? — Или хочешь сам взять, Свисс? — Аврора сжала его член сквозь ткань брюк. — Хочешь властвовать над чужим телом, хочешь контролировать? — Или все же нет? — Рейн распустил шнуровку на пояснице. — Я мог бы часами заниматься с тобой любовью, Свисс. Ходишь тут… такой недоступный, холодный, опасный. Клыки показываешь, когти выпускаешь, шипишь и скалишься. А мог бы расслабиться и позволить мне… — Мог бы позволить нам, сладкий, — Аврора надавила сильнее, и Свисс зажал рот ладонью.       Он бы хотел. Хотел всего и сразу, всего, что шептали ему эти двое, но все, что он мог делать, — это смотреть в алые глаза Дьюдропа. И на его улыбку: похабную и извращенную. Многообещающую.       Свисс не знал, когда спросит с вожака негласно обещанное сегодня. Но знал, что попросит. Обязательно.       Маунтин опустился перед Свиссом на колени, закрывая собой обзор: — Он жаден. Ему нужно все, что вы предложили, — лицо Маунтина оказалось опасно близко. — Возможно, что он не из тех, кому нужно предлагать.       Свисс отвел руку ото рта. Маунтин довольно улыбнулся. Рейн тихо присвистнул. Аврора показательно облизнула пальцы. Протяжный стон Дью раздался на фоне. Копиа грязно выругался.       Свисс потянулся за поцелуем.