Унштерн

      Облупленные стены церкви покрывали пятна плесени. Блеклые фрески не обновляли много лет, те выцвели и потерялись в чёрных наростах. В затхлый воздух примешался запах ладана и гнили, создавая неповторимое приторное амбре. Погода была на удивление приятная, церковь внутри освещалась лишь мягким солнечным светом и несколькими свечами. На скамьях сидели люди в чёрных одеяниях. Анникен ничем от них не отличалась, если не учитывать тяжёлую форму глазокожного альбинизма и крайне высокий для женщины рост. Её лицо прикрывала плотная вуаль, но это не мешало ей наблюдать за похоронной процессией, даже наоборот, сбавляло болезненный для её глаз свет.       Пробил колокол, все засуетились, и четверо мужчин внесли гроб в помещение. Гроб был выполнен дёшево и без излишеств. Раздались тяжёлые шаги священника, отдающие эхом по всей церкви. В зал вошёл огромный мужчина с длинной светлой бородой, заплетённой в косу. Его волосы, точно сено, собраны в хвост, над глазами нависали густые брови, а под глазами хронические синяки. Всё тело скрыто под рясой, на груди большой крест. Четверо мужчин, поставивших перед священником гроб, выглядели намного меньше него. Даже крупная Анникен на его фоне смотрелась миниатюрно, что не могло её не радовать. Отец Адлер перекрестился, но не так, как обычно крестятся, его левая рука повторила очертания пятиконечной звезды. Он прочитал какую-то молитву, которую Анникен не смогла разобрать, затем громогласно выдал:       — Господь всего сущего, владыка наш Вельзевул, не смогла грешная душа постигнуть твоего благословения, да сгинула, молясь и служа тебе. Возьми его с собой, раба божьего, чтоб верно служить он мог владыке, как при жизни, так и после смерти. Да благословит нас всех господь Вельзевул, аминь, — он "перекрестился" снова, и все стали кивать и повторять за ним шепотом. Анникен тоже помолилась за душу умершего и перекрестилась.       Со скамьи вдруг вскочила женщина в чёрном платье и громко завопила. Она подбежала к гробу с протянутыми руками, упала перед ним на колени и прикрыла лицо, захлёбываясь в рыданиях. Анникен узнала её, это была жена усопшего.       — Господи, за что? За что мне это?! Зачем это всё, если только гибнут все?! — кричала она, обращаясь не то к священнику, не то к богу. — Такой дар, чтобы позорно умереть...       От последнего предложения лицо Адлера нервно дёрнулось. Анникен ухмыльнулась; она примерно представляла, что сейчас будет.       — Поднимись, глупая женщина! — отец Адлер схватил её за ворот, как щенка за шкирку, и поставил на ноги, — раз стыдно тебе, так сейчас сама примешь стакан крови! Супруг твой не испугался, а ты?! Боишься?!       Анникен мысленно согласилась с его словами. Что в этом постыдного? Её муж с достоинством принял благословение Вельзевула. Умер он или нет, так или иначе, судьба его теперь в руках их владыки. И это было прекрасно. На её месте Анникен бы радовалась, что её муж почил именно таким образом.       — Боюсь, отец, боюсь! Который уже умер от этой крови священной! Боюсь, что не полюбились мы владыке Вельзевулу, как полюбились вы, отец Адлер, — в слезах пробормотала женщина, и в глазах Адлера появился знакомый блеск. Что-то мрачное проскочило в его лице.       — Вот сейчас мы это проверим, — басом утвердил Адлер и поволок вдову за собой. Сопротивляться она явно не смела, и, как послушная овца, последовала за священником.       Все тут же повставали со скамей и пошли за ними. Всем было интересно посмотреть, действительно ли достойна эта грешница чего-то больше, чем обычной смерти. Анникен прошла за всеми остальными, стараясь протиснуться вперед. Отец Адлер завернул ковер и отворил большую дверь на полу. Вниз, в подвал, вели каменные ступени. Солнечный свет едва проникал туда. Отец Адлер приказал ближайшему служащему взять с собой свечи. Всей гурьбой они стали спускаться в подвал, самыми первыми шли женщина и священник, крепко державший её за плечо.       В подвале воздух почти не проветривался, стоял до тошноты промозглый запах крови, смешанный с пылью. Послышалось тяжёлое дыхание, перебивающееся всхлипами, отдающее эхом по подвалу. Они прошли к стене, к которой цепями было приковано существо. Лишь завидев свет, оно встрепенулось, задёргалось. Два ободранных крыла забились, как у испуганной птицы, залязгали цепи, но это не дало никакого результата для пленника. И это был не обычный пленник. Это был ангел, самый настоящий. Блуза на теле когда-то была белой, сейчас же пожелтевшая и оборванная. Светлые волосы, отдающие чем-то розовым, спутались. Глаза его, большие и очень уставшие, бегали из стороны в сторону, будто искали в толпе людей хотя бы какое-то сострадание, надежду или помощь. Его зрачки были ярко-алые, и Анникен подолгу не могла оторваться от его лица. Она думала о собственных глазах. Просвечивающиеся капилляры в радужке придавали лилово-кровавый оттенок, и иногда она проводила часы у зеркала, рассматривая себя, ища в себе хотя бы небольшую схожесть с этим ангелом. Когда они только забрали его, он был по истине прекрасен.       Отец Адлер отпустил женщину и вынул лезвие из кармана. Все с трепетом наблюдали за ним. Стоило ангелу заметить блеск ножа, как он тут же забился в истерике, стал дёргаться и что-то неразборчиво бормотать. Тусклые свечи осветили его худые руки, изрезанные вдоль и поперек. Алые рубцы еще не успели полностью затянуться. Адлер крепко взял его руку и глубоко провел лезвием по коже, где ещё не было раны. Ангел закричал, по его лицу потекли слёзы, смешиваясь с грязью на щеках, и его охрипший голос отдавался не просто эхом, он шёл словно бы отовсюду, звучал, будто мысли в голове Анникен. Голос его не был похож на человеческий. Анникен помнила, как всё это происходило в прошлый раз, и у неё разболелась голова.       — Люди... Я вас так люблю... Прошу, отпустите меня. Святой Мастема скоро вернётся за мной. Прошу вас, милые, не ошибайтесь, не берите грех на душу, отпустите. Вы так прекрасны, не давайте злу жить внутри вас, отпустите. Мне так больно... Мне очень больно... — умолял ангел, хотя явно понимал, что его слова ни до кого не дойдут.       Его искаженный, отчаянный голос всех приводил в ужас. Это не было чувство жалости к мучениям существа, не сожаление, скорее, ужас от созерцания чего-то, стоящего между людьми и Всевышним. Он выглядел почти как человек, вёл себя, вроде бы, как человек, но один его вид, его голос и взгляд указывали на то, что он сильнее, что он нечто большее и непостижимое, даже если был закован в кандалы. И, несмотря на этот первобытный страх, никто не пытался что-либо предпринять, все лишь в оцепенении наблюдали за происходящим.       Адлер подставил к ране кувшин и стал сцеживать кровь. Ангел, постанывая, отвернул голову, чтобы не видеть того, что с ним происходит. Процесс шёл мучительно долго. Сосуд постепенно наполнялся густой тёмной жидкостью, и на половине Адлер решил, что этого будет достаточно. Он протянул кувшин женщине и грозно взглянул на неё.       — Пей.       Женщина затряслась. Паника сковала все её движения, тень за её спиной отплясывала на стене рядом с ангелом, словно злорадствовала над собственной дерзостью. Глаза ангела в испуге расширились, он открыл рот, но так и не решился что-либо сказать. Женщина знала, что выбора у неё не было. Отказать, ослушаться Адлера она не имела права. Ведь иначе её душа так и не постигнет благословения и сгинет, когда настанет конец света. Она приняла кувшин и долго смотрела на бурую жидкость. А свет становился всё тусклее, гореть свече оставалось не долго.       — Пей!       Вдова дёрнулась, чуть не выронив из рук кувшин, и залпом выпила его содержимое. Все вокруг вздохнули, Анникен с благоговением наблюдала за происходящим. Щеки ангела блеснули от влаги.

***

      Кольт положила трубку. Всё её тело трясло, она почти забыла, как дышать. Тишина казалась осязаемой. Конечности онемели, хотелось кричать, но она могла лишь стоять в изумлении с открытым ртом. Это всё происходило на самом деле? Кольт больно ущипнула себя за руку, пытаясь убедить себя, что это не сон. Хельга только что позвала её на свидание. Нет, она явно не это имела в виду. Это просто... дружеская прогулка. Она просто хочет получше её узнать. Но зачем? Зачем Хельге общаться с кем-то, вроде Кольт? Сердце тревожно заколотилось, закололо. Она не знала, что делать. Хотелось кричать от радости и прыгать от счастья, вбежать в комнату Люси и всё ему в эмоциях и красках рассказать, но она опомнилась и замерла, испугавшись. Как он на это отреагирует? Люси явно не обрадуется тому, что Кольт не послушала его и согласилась на встречу с Хельгой. Тело вдруг показалось каменным. Она прокралась к себе обратно в комнату и нервно опустилась в кресло. Внутри засело мерзкое стыдливое ощущение. Нельзя было так поступать. Нельзя обещать одно, а делать противоположное. Как Люси и Джесс могут ей доверять, если она противоречит собственным словам? Ногти непроизвольно впились в кожу, в груди поселилась ноющая тревога. И всё же, как она могла отказать такой потрясающей девушке, как Хельга? У Кольт язык бы не повернулся её отвергнуть. Она казалась ей такой интересной, талантливой и притягательной. Да даже если она в самом деле настолько ужасная, как об этом говорили Джесс и Люси, от одной прогулки ведь ничего не случится? Мир не взорвётся, Кольт не пострадает. Хельга, в конце концов, девушка, и Кольт сомневалась, что она могла причинить ей какой-либо вред. У неё была склонность больше доверять женщинам, считая, что те, по большей части, не способны на что-то нехорошее. По крайней мере, ей искренне хотелось верить, что Хельга не такая. Она ведь не станет издеваться над ней, как её глупый одногруппник. А если все её новые знакомые будут вести себя подобным образом, она задумается о том, что бы больше никогда не выходить из дома.       Кольт поднялась с кресла, походила по комнате в раздумьях. Стала потихоньку раздеваться, чтобы переодеться в пижаму. Она перевела взгляд на зеркальце и ужаснулась своему отражению – перепуганное, покрасневшее лицо, спутанные волосы. Кольт тут же отвернулась, беспорядочно поправляя волосы пальцами. Всё в голове перемешалось, она даже не знала, что думать. Держа платье в руках, Кольт чётко ощутила запах сигарет и чего-то ещё. Трудно было описать этот запах, но он напоминал ей о баре. О концерте... "Der Missbrauch" точно запали ей в сердце. И не только потому, что там пела и играла Хельга, но и потому, что музыка была потрясающая. Кольт вспомнила об их диске, который ей подарил Люси, и достала его из сумки, чтобы рассмотреть получше. Она присела на свою кровать, бережно держа диск в руках, будто от лишнего вдоха тот бы рассыпался. Аккуратный прозрачный футляр, качественная печать обложки-буклета. Внутри футляра, на обратной стороне буклета, на неё смотрели три обработанных лица в полном готском гриме. Создавалось ощущение, что это группа мировой известности, на подобии "The Cure" или "Depeche Mode", а не местные музыкантки. На фотографию наложили множество эффектов, Кольт даже трудно было понять, где кто стоит, но Хельгу она узнала. Других девушек Кольт пока не могла отличить, она не знала, кто именно из них Мехтильд, а кто Адельхайд. Интересно было бы пообщаться и с ними тоже... Хельга явно была кем-то вроде фронтмена. Всегда в центре, всегда впереди, и на концерте именно она общалась с толпой, пока другие участницы работали с инструментами. Это не могло не притягивать... Кольт закрыла диск и подошла к полке со своей коллекцией. Грустно, что теперь она никак не могла послушать музыку, её любимый, но испорченный плеер прятался за хламом под кроватью. На кухне стоял магнитофон, на котором мама слушала радио, но там был отсек только для кассет. У Кольт где-то лежало несколько кассет с группами, которые она практически не включала, да и звук на кассетах хуже, чем на дисках, но она жить не могла без музыки, так что выбирать не приходилось. Надо будет потом попробовать что-нибудь поставить. Кольт всунула диск "Der Missbrauch" в общую стопку на полке и отошла на шаг, чтобы полюбоваться. Прекрасное пополнение!       Пора ложиться спать. Уже поздно, завтра снова на учёбу.

***

      Проснулась Кольт с головной болью. Её всё продолжал беспокоить вчерашний звонок и то, как легко она согласилась на предложение Хельги. Она подумала о том, что не будет пока ничего рассказывать Люси, но скрывать от него правду точно будет трудно. Кольт ему всё расскажет, но потом, уже после встречи. Заодно, может быть, она изменит его мнение о Хельге. Если, конечно, всё пройдет хорошо, и он не окажется прав...       По расписанию сегодня стояла живопись. Кольт собрала свои краски и кисти в сумку, быстро привела себя в порядок и, задумавшись, задержалась. Вместо свитера она решила надеть чёрную рубашку, заправила её в свою юбку и оставила верхнюю пуговицу расстёгнутой. Посмотрев на себя ещё раз и мысленно оценив свой вид, Кольт вышла в коридор, где увидела Люси, расчесывающего волосы напротив зеркала.       — Доброе утро, Кольт, как спалось? — он мельком глянул на неё и остановился, — всё в порядке?       Обратив внимание на своё лицо в отражении, Кольт осознала, что почему-то сильно хмурилась и в целом выглядела довольно встревоженной.       — Доброе утро, да, всё хорошо, — пробормотала Кольт и попыталась расслабиться.       — Хельга не звонила вчера? Я слышал какой-то шум.       Кольт вздрогнула. Одной фразой Люси застал её врасплох, и весь её план провалился. Она физически не могла солгать Люси, не могла позволить себе предать его доверие. Сглотнув ком в горле, она опустила голову и вздохнула.       — ...Да, — призналась Кольт, — она звонила.       Люси резко развернулся, удивлённо посмотрев Кольт прямо в глаза.       — И что? Что сказала? Расскажи!       — Позвала... на прогулку. Я... Я не смогла отказать. Извини...       Люси что-то неразборчиво промычал, опустив плечи, и тяжело вздохнул. Все его уговоры оказались напрасны, но он не выглядел разочарованным. Кольт на это надеялась...       — Что-то мне кажется, ты и не хотела отказывать, — проговорил он, и Кольт бы ощутила упрёк в этих словах, если бы Люси не улыбнулся.       Она не знала, что сказать и как оправдаться, но молчать не хотела.       — Она... она правда мне очень понравилась. Я просто хочу попробовать. Дать ей... шанс? Вдруг Хельга в самом деле не такая, как вы о ней рассказываете, — виновато лепетала Кольт, внутри себя понимая, что шанс здесь даёт явно не она.       Люси покачал головой.       — Всё равно я не смогу тебя остановить. Я просто беспокоюсь за тебя!       — ...Я понимаю.       Кольт прокручивала в голове их вчерашние разговоры. "Ведьма", "задумала нехорошее"... Может, это были просто предубеждения, а не предупреждения? Что вообще означало "ведьма"? Это просто бездумное оскорбление, или Хельга и правда увлекалась эзотерикой? Может, она умела наводить порчи, гадать, создавать обереги? Кольт слабо себе представляла, что значило быть "ведьмой". Обидится ли Хельга, если та спросит её об этом? Или лучше спросить у Люси напрямую?       — И когда вы встречаетесь?       — Завтра.       — Ого! Так скоро... — он задумчиво отвернулся.       Люси наконец причесался и подхватил свой рюкзак. Сегодня на нём была чёрная обтягивающая футболка и широкие чёрные джинсы. Кольт подумала, что такой образ очень ему подходил. Скоро похолодает... Август и так выдался не самым тёплым.       — Ну что, пойдём? — спросил Люси, и Кольт кивнула.       Они вышли из дома и, как обычно, пошли к остановке. Погода сегодня пасмурная, слоисто-дождевые облака заполнили серое небо. Дул приятный лёгкий ветер, придающий больше свежести, чем холода. Кольт всё думала, не расстроила ли она Люси. Он с самого утра вёл себя слишком серьёзно, либо просто думал о чём-то... Хотелось видеть на его лице привычную весёлую улыбку. Она вдруг почувствовала себя такой глупой. Почему она такая наивная, такая доверчивая? Всё-таки, даже если Люси и Джесс ошибались или были излишне предвзятыми, они не желали Кольт ничего плохого и лишь пытались её предостеречь. Ей стоило быть благодарной. Или хотя бы не такой упрямой...       — Люси... ты на меня не обижаешься? — дрожащим голосом спросила Кольт, смотря себе под ноги.       — Нет, конечно! Почему ты так думаешь? — он звучал по-настоящему удивлённым.       — Н-не знаю. Из-за того, что я веду себя так. Делаю всё по-своему.       — Так ведь и надо. Просто... я правда переживаю за тебя. Я боюсь, что Хельга обидит тебя... Или что хуже сделает...       Кольт взглянула на него, приподняв брови. Волосы Люси колыхал ветер. Он словно стал ей оберегающим старшим братом, другом, которого у неё никогда не было. Приятно, что он так заботился... Ей тоже хотелось бы как-то выразить заботу, но она не знала, как могла бы это сделать. И почему она такая несмышлёная?       — Вы с Джессом говорили, что она звала вас на свидание... Или что-то вроде. Как это было? Ты можешь мне рассказать? — попросила Кольт, не надеясь на то, что Люси действительно что-то скажет. Но он прикусил щеку, и, глядя куда-то в сторону, начал:       — Это было немного стрёмно. Наверное, она просто была не в себе, не знаю. Говорила какие-то пошлости, обнимала меня, упоминала Томаса... Звала к себе. Мне от этого аж как-то мерзко стало, если честно, — проговорил Люси, и Кольт заметила, как его лицо раскраснелось, — она раньше вообще не была такой... Что-то в ней изменилось с тех... тех пор.       — С тех пор, как... Томас был жив? — спросила Кольт неуверенно, и Люси, поджав губы, кивнул.       — Они всё-таки встречались. Ей наверняка тоже больно, даже если она этого не показывает. Но это, мне кажется, её не оправдывает...       — Это правда звучит странно. Учитывая, что она предлагала такое и Джессу... — Кольт поражала такая неразборчивость. Почему тогда она обратила и на неё внимание? Неужели Хельге настолько одиноко, что она зовёт на свидание всех подряд? Кому ещё, кроме неё, Люси и Джесса, она это говорила?       — Меня напрягает, что она вдруг прицепилась к тебе. Я и святоша хотя бы давно с ней знакомы.       Кольт слегка смутилась. Её позабавило то, как он обозвал Джесса.       — Я всё равно хочу попробовать с ней пообщаться. Хочу узнать её лучше. Может, я аккуратно спрошу у неё, зачем она это все делала...       — Ты уверена, Кольт? Никогда не бойся говорить "нет".       — Да... Я... Я не боюсь, — сказала Кольт, хотя сейчас лгала себе самой. Отказывать она точно не умела. — И я не дам Хельге себя обидеть. Мы просто погуляем по парку, и ничего больше.       Кольт подумала, что звучала слишком самоуверенно. "Не дам себя обидеть" – из её уст, словно абсурдный анекдот.       — Это правильно, — Люси улыбнулся, — я уже испугался, что ты и правда собираешься к ней домой.       — Нет, нет! Я бы не пошла в гости к едва знакомому человеку...       Кольт замолчала, порозовев. Она не верила в собственные слова. Она прекрасно знала свою слабость, и теперь понимала, что такие, как Хельга, имеют слишком много власти и влияния на кого-то, вроде неё. Кольт вдруг вспомнила, про что ещё хотела спросить Люси.       — Слушай...       Он посмотрел на неё внимательно, наклонив голову набок. Что-то в Люси было такое, что напомнило ей о маленьких щенятах, но Кольт решила сейчас об этом не думать.       — Джесс говорил вчера, что Хельга ведьма. Мне интересно, что он имел в виду, — проговорила Кольт, почесав щеку, — что это значит?       — Ну... — Люси взглянул на ветви деревьев, перекрывающие собой мрачное небо, — она, вроде, увлекалась оккультизмом. Я мало что знаю насчёт этого. Но я точно помню, как Томас рассказывал мне, что гулял с ней по лесу, пока она собирала всякие штуки, словно бы для колдовства. Даже кости животных находила. Ну, это по его словам... Казалось, его это совсем не напрягало. А мне это кажется подозрительным...       — Кости животных... — тихо повторила Кольт. Действительно, походило на какие-то ритуальные составные. Но её это, как Томаса, тоже не отталкивало. Кольт никогда не верила ни в какую эзотерику, и считала это всё просто не самым обычным или приемлемым хобби. Все проводят время так, как им того захочется.       — Кольт, а ты... — начал Люси, но махнул рукой и замолчал.       — Что? — спросила она, подняв голову.       — Да ничего, забей.       Кольт поджала губы. Люси напрягся. Видно было, что он хотел её о чём-то спросить, но никак не мог на это решиться. Из любопытства Кольт надавила на него.       — Если начал, то говори до конца, — тихо сказала она, и тот выдохнул.       — Ты, получается... Лесбиянка? — спросил он, и Кольт ощутила себя странно. Возможно, он тоже ощутил себя так. С одной стороны, она не стремилась это от него скрывать, но с другой, когда её спрашивали так прямо, ей становилось неловко. Зачем Люси в принципе об этом заговорил?       — Если я скажу, что да, ты не перестанешь со мной общаться? — вопросом на вопрос ответила Кольт, и Люси вскинул руки вверх.       — Конечно, не перестану! Ты что? — он искренне возмутился. — Мне просто стало интересно. Я хорошо отношусь к лесбиянкам!       Кольт посмотрела на него с подозрением, приподняв бровь. Люси замотал головой.       — В плане, я их поддерживаю! На самом деле, я к этому даже привык в какой-то степени. Дело в том, что... — начал он, но запнулся. — Ладно, наверное, это прозвучит слишком странно. Это слишком долгая история. И запутанная. И довольно личная. Давай я тебе расскажу попозже. Хорошо? Ты не расстроишься?       — Нет, — от его слов Кольт не сдержала смешок, — можешь рассказать потом.       — Хорошо! Я тебе обязательно расскажу!

***

      Люси и Кольт доехали до университета и разошлись по корпусам. Она не могла выкинуть их утренний диалог из головы, и думала о том, что должна быть более твёрдой. Она не должна быть такой доверчивой и открытой, чтобы люди со злыми намерениями не пользовались ей. Не пользовались её слабостью и одиночеством, её тяге к общению и любви. Ей же так будет лучше. А то кто-то, вроде Дауда, слишком хорошо чувствует свою безнаказанность рядом с ней.       Голова раскалывалась, боль с каждым часом росла. Виски будто сжимало, тело настигла слабость. Кольт едва волокла ногами, идя к аудитории. Лишь бы сегодняшний день прошел спокойно. Она заметила в коридоре питьевой фонтанчик, и осознала, как жажда сушила горло. Кольт достала из сумки обезболивающее и остановилась у фонтанчика. Выдавила таблетку из блистера, закинула в рот и наклонилась отпить воды. Рукой Кольт придерживала волосы, чтобы их не намочить. Достаточно напившись, она отстранилась от краника. Как бы Кольт не старалась пить осторожно, нижняя часть лица вся намокла. Она подняла голову, и её сердце чуть не остановилось: перед ней стояла сама Хельга, молча наблюдая за ней и, видимо, ожидая, когда та закончит. Как давно она тут? Кольт спешно вытерла рот рукавом, руки задрожали, от шока она не знала, что вообще говорить.       — П-привет! — выпалила Кольт без раздумий, выпрямив спину, как по струнке.       Хельга подошла к ней поближе, двигалась она плавно, словно грациозная кошка. Теперь, при хорошем освещении, Кольт понимала, насколько Хельга была красива – роскошные длинные волосы, мягкий овал лица, пухлые губы, растянутые в улыбке, тонкая шея, украшенная чокером и подвесками, стройная высокая фигура, которую Хельга подчёркивала обтягивающей длинной юбкой. Интересно, ей удобно было такое носить? Изящные руки открывали рваные рукава чёрной рубашки. Выглядело это небрежно, но от этого ещё круче. Кожа её рук была исполосована шрамами, какие-то были свежими, какие-то явно очень старые. На носу у Хельги тоже была достаточно большая белая отметина. Откуда всё это? Какой у неё образ жизни? Шрамы разбросаны по ней хаотично, не похоже было на то, что Хельга оставляла их себе сама. Кольт хотелось узнать о ней всё.       — Привет. Я так рада тебя видеть, — точно промурлыкала она, — тебе очень идёт рубашка.       Кольт покраснела и отвела взгляд. Дышать было трудно, её всю трясло, колени дрожали, казалось, она вот-вот свалится на пол. Только сейчас она поняла, что надела рубашку на манер Хельги. Осталось только разорвать рукава и дать их погрызть какой-нибудь дворняге, и тогда она точно скопирует её стиль.       — С-спасибо. Ты тоже очень красивая, — бездумно пробормотала она и мысленно выругалась на себя. От чего-то ей казалось, что она очень глупо себя ведёт.       Хельга улыбнулась, наклонив голову чуть набок. Кольт зацепилась взглядом за серьги в виде птичьих перьев у неё на ушах. Казалось, на ней не было никакой косметики. Вчера на Хельге был грим, изменивший её лицо почти до неузнаваемости, но сейчас, когда её лицо было совсем чистым, Кольт не могла оторвать от неё взгляд, рассматривая её черты, стараясь запомнить их как можно лучше.       — Скажи мне... — Хельга взяла Кольт за руку и томно посмотрела ей в глаза. Та замерла, задержав дыхание, — завтра всё в силе?       Пару секунд Кольт молчала, не вникая в происходящее. Она думала лишь о том, какие у Хельги холодные и шероховатые пальцы. Но ей было невероятно приятно ощущать её кожу, её руку, слегка сжимающую ладонь. Нравилось чувствовать её вот так... Кольт приоткрыла рот, забыв, что должна была сделать, и вздрогнула, вспомнив о вопросе Хельги.       — Д-да! Конечно, конечно в силе! — закивала она, натянув на лицо неловкую улыбку. Кровь прилила к щекам, и от того жар в голове ощущался пуще прежнего.       — Замечательно... — почти прошептала Хельга и отпустила Кольт, слегка отстранившись, — тогда, как и договаривались... В три часа дня.       — В три часа дня, — повторила Кольт, чувствуя, как горели её лицо и уши.       Хельга подмигнула ей, и Кольт ощутила тепло в животе, что-то стягивающее и приятное. Кажется, те самые бабочки, о которых все твердили? Хельга развернулась и скрылась за поворотом, будто её здесь и не было. Кольт продолжала стоять, едва осознавая, что только что случилось. В голове был полный беспорядок. Сердце бешено колотилось. Потихоньку успокаиваясь и приходя в себя, Кольт стало стыдно за своё поведение. Как же легко её смутить и сбить с толку! Она только что думала, что должна быть твёрже, а в итоге растаяла от обычного разговора с Хельгой. Но разве она могла устоять? Разве она могла сохранять самообладание, когда рядом такая девушка? Стоило Хельге лишь пальчиком поманить Кольт, как та со всей готовностью исполнила бы любую её команду и сделала всё, что той только вздумается. Она понимала, что так нельзя. Несмотря на весь соблазн, нужно быть холоднее, сильнее. Нужно показать Хельге, что Кольт не легкая мишень. Осталось только самой Кольт убедить себя в этом.       Она вдруг вспомнила, что вот-вот должна была начаться пара. Кольт поспешила в свою аудиторию, чтобы поскорее занять хорошее место у постановки. Ей нравилась живопись, особенно писать акварелью. Что-то воздушное и лёгкое в этом было, простое и завораживающее одновременно. Кольт любила делать акварельные этюды дома, не для учебы, а просто для себя. Сначала акварель давалась ей с трудом, выходило слишком грязно или плоско, вода насквозь пропитывала бумагу, кисть, вместо того, чтобы добавить цвет, скатывала верхний слой бумаги. Ей пришлось перемарать не один холст, чтобы наконец понять, как обуздать эти краски. И когда у неё это получилось, Кольт влюбилась в акварель. Она не стала мастерицей живописи, но точно начала испытывать удовольствие, когда брала в руки краски.       Кольт забежала в аудиторию, заняла местечко и разложила свои вещи. Свободных мест и правда оставалось мало, но ей повезло и она нашла удачный ракурс. Рефлекторно Кольт стала искать взглядом Дауда, чтобы знать, куда не смотреть и не ходить, чтобы не напороться на него, как в прошлый раз. Оставалось лишь надеяться, что сегодня он не обратит на неё внимание. И наконец, она заметила его. Сидел Дауд впереди всех, ближе всего к постановке. Он уже поставил мольберт и прикрепил к нему бумагу малярным скотчем. Рядом он разложил свой набор акварели в красивом футляре, издалека Кольт видела, что это был действительно большой и дорогой набор красок. Какие-то оттенки у него были в тюбиках, и такие она видела лишь один раз в специализированном художественном магазине, с заоблачным ценником, конечно же. Она даже слабо себе представляла, как такой акварелью работать. А в его наборе, кажется, насчитывалось точно больше тридцати кюветов с самыми разными оттенками. Кольт почувствовала укол зависти. Такие краски для неё – мечта. У нее самой была обычная акварель от Шминке, и Кольт была ей довольна, но видя такой роскошный набор, невольно хотелось чего-то такого же. Без всяких сомнений, жил Дауд в достатке. И почему тогда он выглядел так неформально и броско? Просто чтобы быть не таким, как все? Он самый обыкновенный богатый задира, которого, по всей видимости, разбаловали родители, и теперь он считал, что ему всё дозволено. Иначе Кольт не понимала, почему он так себя вёл. Хотелось придумать какую-то причину его действий, хотя бы какое-то оправдание, но она не могла залезть к нему в голову. Она в принципе совершенно его не знала.       Пара началась, и все принялись рисовать. Кольт наметила набросок постановки карандашом, вымерила композицию, и потихоньку приступила к построению предметов. Честно говоря, построение не всегда давалось ей хорошо. Иногда она путалась в плоскостях, могла нарисовать перспективу неправильно. Особенно трудно ей давались предметы странных форм. Какой-нибудь кувшин построить было проще простого, но на условном музыкальном инструменте Кольт бы запуталась. Какое-то время в детстве она посещала художественную школу, и когда дело дошло до рисования цитры, у неё ничего не вышло, и все построение за неё сделала учительница. Сейчас бы, наверное, она смогла бы справиться.       Невольно Кольт перевела взгляд на работу Дауда, вид на его мольберт открывался отличный, и она обомлела – прошло от силы десять минут с начала пары, а у него уже было отрисовано практически идеальное построение, и расположение постановки в листе было безупречным. Он активно работал, делая размашистые линии, вытягивая руку и карандашом вымеряя размеры предметов. Ни на кого не обращал внимание, полностью погружённый в рисунок. Даже карандаш он держал так, как её всегда учили в художественной школе – зажимал его большим и указательным пальцем. Кольт хотелось бы так же быстро и умело рисовать. Не дожидаясь оценки от преподавателя, Дауд перешёл к акварели. Он смело намешивал оттенки кистью на палитре и переносил цвет на бумагу – текстура и богатый цвет отпечатывались на работе. Кольт тоже любила набирать и класть цвет сразу, не используя лессировку, но чтобы так точно попадать в оттенок и тон, так же точно чувствовать освещение... Дауд словно бы создавал какое-то волшебство, когда касался художественных принадлежностей. Почему он такой талантливый, но такой идиот?       Преподаватель, старенький мужчина, обратил внимание на его спешку и подошёл посмотреть, что Дауд творил. Первые пару секунд тот изумлённо молчал, затем улыбнулся, сложив руки за спиной.       — Смело, смело... — проговорил препод, — и как вас?...       — Дауд Ясак‐Дигиталис, — надменно, растягивая каждую букву, выдал он, и Кольт невольно прыснула, но вовремя прикрыла рот рукой. Он что, какой-то британский граф? И он ещё имел наглость смеяться над её "мужским" именем? — У меня двойная фамилия. Ясак – фамилия матери, Дигиталис – фамилия папы.       Кольт закатила глаза. Зачем он это говорил? Никто его даже не спрашивал.       — Занятно... — улыбнулся препод-старичок, — у вас хорошо получается, продолжайте. Но не торопитесь, вас никто не гонит.       Дауд кивнул, прикрыв глаза, и послушно продолжил работать. Какой же у него был самодовольный вид. Кольт даже была рада, что преподаватель оказался сдержанным в своей похвале. Нечего поднимать этому придурку самооценку, она и так у него до небес. Хотя владел красками Дауд и правда отлично. Был бы он только поскромнее, и не издевался бы над другими...

***

      Живопись на удивление прошла очень спокойно, даже умиротворённо. Дауд был слишком погружен в рисование, чтобы отвлекаться на кого-либо ещё, и Кольт была этому крайне рада. Пусть лучше полезным делом занимается, так он хотя бы ни к кому не пристаёт и никого не обижает. За все пары Кольт успела доделать свою работу лишь наполовину, но она не переживала по этому поводу, ведь примерно все находились в том же темпе, один только Дауд бежал впереди планеты всей.       Она всё думала о предстоящем свидании. Кольт так переживала, будто от этого зависела вся её дальнейшая жизнь.