The closest thing to a father

Когда у Эни спросили, где его отец, он ответил: «А что это такое?» Над мальчиком посмеялись, сказали, что «папаша» наверняка просто сбежал, «обрюхатив» его маму, — струсил или просто был «подонком». Эни узнал много новых слов из этого разговора, но так и не понял: что это — «отец»? Мама очень тяжело вздохнула и сказала, что это самый сильный, умный и смелый взрослый человек, который защитит ото всех невзгод — ну, или будет очень-очень стараться. «Так это же ты», — удивлённо пробормотал мальчуган, не до конца понимая. Шми вздохнула ещё тяжелее… … У Энакина долгое время в голове была каша: по маминой логике, у человеческого вида должны быть отец и мать: без них человек не может появиться на свет; но биологичечкие родители не всегда настоящие, и ребёнок может звать мамой и папой чужих ему по крови, но столь же родных людей. Поэтому «отец» может означать как того, кто дал жизнь, так и «самого-самого» человека. А ещё — в силу физиологических особенностей — отец — это особь мужского пола. В итоге, почему мама не может быть отцом, Энакин понял. Но вот почему у него в принципе нет отца и никогда не было — даже биологического, — не понял. Мама сказала, что так получилось, — просто Энакин у неё особенный. Это, конечно, его не успокоило, но мама засунула ему в рот ложку каши, и пришлось замолчать. К Уотто в лавку зашёл Квай-Гон, и Энакин поразился, как сильно он отличался ото всех, кто бывал здесь раньше. Открытое честное лицо, прямой, ничего не скрывающий взгляд, ровная речь без жаргона и ругани, его осанка, манера держаться — всё в мужчине говорило о том, что ему было не место в этом грязном вонючем мирке. Как и девочке-ангелу, несуразному гуманоиду и блестящему астромеханику. Им было здесь не место, и они собирались уходить, но чёрта с два Энакин отпустил бы их теперь, когда сам убедился, что в Галактике и в правду были места получше, например, такие, откуда пришёл Квай-Гон. И то, что последний оказался рыцарем, ничуть не удивило мальчика — он, наоборот, скорее, недоумевал бы, если бы под плащом у мужчины не оказалось меча. Квай-Гон был сильный — Энакин понял это по его широким плечам и узнал по его крепким рукам, когда тот трепал его макушку или опускал ладонь на его плечо. Квай-Гон был смелый («рисковый и безрассудный», — как мальчик разобрал бурчание Падме), потому что вот так прийти к Уотто, заложить даже не свой корабль и поставить настолько дерзкие условия Энакин никогда бы не решился. Может, из-за того, что столько жизней и судьба планеты никогда ещё не зависели от маленького Скайуокера. Квай-Гон верил в него, юного раба с Татуина, и чёрта с три (эй, раньше только мама шлёпала его по губам за ругательства, а теперь и джедай!) Энакин подвёл бы его, потому что, когда мужчина улыбнулся радостно и поднял его над ликующей толпой, мальчик почувствовал себя самым счастливым человеком на свете. А потом Квай-Гону нужно было улетать. И Падме, Джа Дже и R2 — тоже. Не было и шанса, что они снова по счастливой случайности попадут в дыру, которая была домом мальчика. Но… если Квай-Гон уйдёт… … Энакина поразила безумная догадка, и он кивнул маме на джедая, одними губами задавая нелепый, необъяснимый вопрос: «Это «отец»?» Лицо Шми не выражало абсолютно ничего пару мгновений, а затем она улыбнулась очень устало и так же беззвучно ответила: «Если ты так считаешь»… Если Квай-Гон уйдёт, Энакин… останется… А рыцарь сказал, что Энакин может лететь с ним. Если хочет. Конечно, чёрт возьми, кто вообще о таком спрашивает, ну, разумеется, он хотел! Летать с джедаем на космическом корабле среди звёзд, видеть другие — лучшие — миры, быть свободным — а что это такое? — но там ещё будут Падме, Джа Джа и R2!.. Но там не будет мамы. Шми постаралась выглядеть невероятно радостной — Энакин не проронил и слезинки (украдкой стёр рукавом) — получилось. … Это было (тут мальчик произнёс такое слово, за которое на него с огромным укором воззрились все на мостике). Энакин всюду ходил за Квай-Гоном, потому что не за кем больше было: Падме была занята, на пару с Джа Джей их одних никто не оставил бы, а Оби-Ван был злой какой-то. То, что второму джедаю он не понравился, Энакин понял сразу. Но не очень-то и хотелось (очень хотелось), главное, что у него был Квай-Гон (а у Квай-Гона ещё, оказывается, был Оби-Ван), остальное было неважно (а Совету джедаев почему-то наоборот). Энакин периодически ощущал ободряющее похлопывание по спине — Квай-Гон говорил, что он рядом, чтобы мальчик ничего не боялся. Энакин и не боялся (очень-очень), он просто не знал, что делать, но верил, что учитель знал (Оби-Ван не верил). Квай-Гон сказал следовать интуиции, и Энакин был уверен, что тыкать на все подряд кнопки в незнакомом звездолёте (а какие ему вообще были знакомы, он же с дроидами возился!) — отличная идея. И, когда он вылетел из боевой станции за миг до взрыва, интуиция, наверно, ликовала вместе с ним (а Сила вопила: «Не давайте ребёнку садиться за штурвал!»). Возбуждённый Энакин выскочил из истребителя и чуть не плясал, хотел поскорее найти Квай-Гона и посмотреть, как тот сначала нахмурится и поругает его за неосторожность, за риск, а потом рассмеётся весело и задорно взъерошит его волосы. И мальчик удивлялся, чего все ходили такие мрачные, потом нашёл наконец Оби-Вана. А тот стоял рядом с… Мир Энакина разбился вдребезги. … Он хотел забраться обратно в звездолёт и улететь к маме, но вовремя вспомнил, что на истребители гипердрайв не ставят (и в ангар его не пустили). Энакин вдруг осознал, что у него никого не было. Мама была, но там, далеко — здесь и сейчас у него не было никого. Его бросили совсем одного, маленького и слабого, посреди огромной Галактики. Слёзы… Он не хотел плакать, но Квай-Гона больше не было, ситх погиб, но Квай-Гона-то тоже не было — самого сильного, умного и смелого человека на свете больше не было!.. Квай-Гон очень-очень старался защитить Энакина от невзгод… Но Скайуокер остался один, и потому, когда Оби-Ван протянул ему руку, чтобы помочь подняться, мальчик сперва отпрянул. Когда Оби-Ван присел рядом на холодный мраморный пол и справился о его самочувствии, Энакин уставился на него дико, будто зверь. Когда Оби-Ван замолк и просто пробыл с ним до самых сумерек — не двигался, думал о своём — но не ушёл… Энакин хотел уткнуться в джедайский плащ, представить хотя бы на миг, что это — Он, прижаться к тёплой руке, но понимал, что Кеноби не оценил бы. Когда Оби-Ван сказал: «Пора», — мальчик покорно пошёл за ним следом. Они пришли к погребальному костру; вокруг собралось много кого: Энакин различил фигуры магистров, впереди стоял сам канцлер; королева приветливо улыбнулась — как она могла улыбаться?! — или она поступала, как мама?.. Вокруг собралось много кого: кто перешёптывался, кто зевал, — Энакин был возмущён, но Оби-Ван совсем не обращал на них внимания, и мальчик даже не подумал укорить его за это, потому что… несомненно, джедай скорбел больше. Теперь учителем Скайуокера был Оби-Ван — тот самый, которому он сразу «не понравился». Кеноби стал тих и угрюм (а прежде его язык не уставал вступать с Квай-Гоном в спор по каждому поводу, и, хотя он почти никогда не оказывался победителем, Энакин восхищался, как дерзко и, в общем-то, достойно он держался). Учитель часто замирал, глубоко погружаясь в думы и заставляя своего падавана гадать, на каком именно моменте он «отключился» и не придётся ли начинать весь моно- диалог с начала. Учитель как будто равнодушно указывал на ошибки и недочёты, устало прикрывая глаза каждый раз, когда замечал в действиях Скайуокера что-то неправильное. И Энакин точно не испытывал его терпение, когда переспрашивал одно и то же десять раз (он правда, чёрт возьми, не мог понять, потому что в среде пилотов, торгашей и рабов никогда не употреблялись выражения «духовная практика», «очищение разума» и уж тем более «Великая Сила»). Энакин почти сразу понял, что Оби-Ван — умный, когда тот как бы невзначай заглянул в его учебный датапад и тут же указал правильный ответ на вопрос, над которым падаван бился четверть стандартного часа. И потом учитель говорил каждый раз, что помогает в последний раз, потому что падаван сам должен освоить все науки (Энакин сходил с ума от скуки, слушая на лекции монотонный голос голодиктора, — по его скромному мнению, Кеноби всё рассказывал гораздо интересней). Скайуокер старался показать, что он старается, но иной раз специально делал что-то наоборот, чтобы вывести учителя из состояния апатии и заставить хотя бы посердиться, что ли, только бы не видеть эти пустые безразличные глаза. Энакин тоже грустил, но Оби-Ван знал Учителя несравненно дольше (Квай-Гон был и ему этим «самым-самым»). Падаван старался широко ему улыбаться — учитель журил, говоря, что джедай должен контролировать свои эмоции и не позволять им одерживать верх (и что, теперь нельзя было улыбаться? Ха, чёрта с четыре!). Энакин перепробовал с десяток выражений лица, пока не нашёл то, которое назвал «обезоруживающий оскал»: Кеноби, конечно, нахмуривался, но не сердито — странно, — прикрывал глаза, картинно вздыхал и всегда говорил: «Ладно». Падаван этим старался не злоупотреблять, иначе учитель разглядел бы в сощуренных глазах хитрые огоньки. Оби-Ван учил его слушать Силу. Энакин понемногу постигал её законы (он хотел не «понемногу», а сразу, но Сила бескомпромиссно послала его учить конспекты и слушать учителя), и, когда, наконец, смог почувствовать энергетические потоки, он чуть не утонул в море волн света, переполнявших Храм (Оби-Ван буквально ухватил его за воротник). Линии Силы простирались по всей Галактике, но горели в ней ярко лишь джедаи, и потому корусантская обитель была огромным маяком среди непроглядной тьмы. И потому джедаи и должны были, как лучи, распространять повсюду этот свет — туда, где его не было. Энакин научился различать в Силе Оби-Вана. Когда учитель хмурился и был действительно недоволен, это откликалось колебанием, но иногда он сдвигал брови, а сам только горел ярче, — о, падаван хотел, чтобы чаще было именно так! Когда Кеноби улетал по поручениям, оставляя ученика тренироваться в Храме, Энакин часто-часто проверял Силу, и, чуть только он ощущал знакомое присутствие, ничто не становилось ему препятствием на пути к ангару (даже сердитые преподаватели и магистр Винду, который всегда почему-то оказывался у него на дороге). Учитель ходил всегда серьёзный, но Энакин видел в Силе его чувства, несмотря на ментальные щиты, потому что он ощущал между ними связь. Обычная, падаванско-учительская, — небрежно пояснял Кеноби, но, так как у Скайуокера она была первая, то вовсе никакая не обычная!.. Оби-Ван учил его многому. Например, плавать (Энакин протестовал, говоря, что его стихия — воздух). Держать меч (нет, он не пытался «зарезать учителя»). Акробатике (Энакину будут сниться в кошмарах мучения при растяжке). Терпению (падаван не был в восторге от сидения на шпагате и ожидания, пока учитель вернётся — а тот, похоже, расслаблялся в тишине, потягивая каф). Сначала думать — потом делать (а не «сначала набедокурить — потом придумывать оправдание»). Но вот что Энакин схватил налету, так это упражнения в красноречии (однако это вовсе не учебная дисциплина имелась в виду). Шутить, острить, язвить — Кеноби, конечно, ходил серьёзный, но его усталые замечания всегда подкалывали. Падаван, разумеется, не мог устоять перед таким вызовом. Скайуокер делал вылазки (что было очевидно с самого начала, чертей с пять он будет сидеть тихо!), не следил за временем и потом получал от учителя нагоняи за нарушение дисциплины и режима (Энакин усмехался, потому что тот не скрывал в Силе своего беспокойства). Да, иногда Оби-Ван слишком беспокоился. Не разрешал ему куда-то идти одному, останавливал, прямо тормозил за плечо, кричал резкое: «Стой!», запрещал почти всё, делал выговоры ни за что, отчитывал на глазах у других… И, может, дело было вовсе не в беспокойстве? Учитель просто не хотел давать ему свободы. Учитель просто хотел его злить. Учитель просто был ничего не понимающим эгоистом, хотевшим самоутвердиться за счёт падавана. И, хотя Сила говорила: «Кто обзывается, тот сам так называется», — Энакин шёл жаловаться канцлеру, благо, такая возможность имелась. Палпатин всегда его понимал и принимал, всегда был добр и внимателен, обещал помогать всегда-всегда; Палпатин улыбался — так тепло, по-отечески, но — Энакин с горькой усмешкой подумал — он бы не вытащил непослушного падавана на своей спине из горящего звездолёта с укором, спрятанным глубоко в Силе: «Что, хочешь оставить меня одного?» Палпатин был политиком, и он, наверное, не был смелым (учитель твердил, что не нужно становиться предвзятым и испытывать предубеждение, но все, кто сидел в сенатских ложах и говорил без умолку, казались Энакину бездельниками и трусами). А Оби-Ван… Нет, по этим — как бы ни старались казаться разгневанными — жалобным глазам Скайуокер понял, что учитель правда очень-очень беспокоился. Перед миссиями Кеноби не хлопал его по спине, ободряя, — он просто наклонялся, хватал падавана за плечи, требуя посмотреть в глаза, и устало спрашивал: «Ты меня понял?» — Энакин, конечно же, всегда бодро кивал, но, если выглядел при этом подозрительным, Оби-Ван, уходя, бросал: «Делаешь шаг в сторону — помогаешь мастеру Джокасте в Архиве». Энакин, конечно же, стоял как вкопанный. Учитель приходил — в нужный или ненужный момент — всегда спокойный, статный, в развевающемся плаще и с лёгкой улыбкой на лице, подставлял плечо, когда было надо, откликался тут же — и в Силе, и так, — когда Энакин звал… Когда в ответ на его ехидное замечание с губ Скайуокера — вот просто — слетело: «Вы мне как отец», — оба джедая замерли на мгновенье-миг-секунду-долю. И пошли дальше, как будто ничего не произошло. Как будто Энакин не признался только что в том, что Оби-Ван для него — самый сильный, умный и смелый человек в Галактике. Как будто это не было прямым нарушением Кодекса. Для падавана прошёл словно час, пока он решал, хорошо или плохо было, что учитель не отреагировал, но на самом деле Кеноби тут же — вот просто — отозвался: «А почему ты тогда меня не слушаешь?» Скайуокер потерялся и пробормотал что-то рассеянно, ведь, во-первых, у них было задание, а во-вторых… он, чёрт возьми, ожидал внеплановую лекцию о Кодексе и — о чём там? — привязанностях к людям, а Оби-Ван — «тогда»!.. Если бы не хаттов киллер, Энакин бы ни за что не отстал от учителя, с ухмылкой комментируя его слова. Когда Оби-Ван сказал, что им пора стать братьями, Энакин въезжал в смысл долго. Он, конечно, понял, что речь зашла о рыцарстве. Он, разумеется, знал, что джедаи считались братьями и сёстрами по духу. Но у Кеноби и Скайуокера был немного другой случай — учитель мог использовать и нормальную формулировку! Мужчина на мрачный вопрошающий взгляд уже-почти-не-падавана только пожал бровями и спрятал в бороде ту самую улыбку. Когда юноше отрезали ученическую косичку, тот подумал, что теперь наконец-то начнётся свобода: никаких и-смотри-чтобы-всё-было-именно-так-указаний, никаких я-же-тебе-говорил-нотаций, никаких я-чуть-с-ума-не-сошёл-выговоров… Но чертей с шесть, потому что Совет продолжал посылать этих двоих на кампании вместе. Энакин поначалу дулся, но, когда Оби-Ван прямо спросил: «Ты хочешь, чтобы я ушёл?» — совсем не обиженно, поджав губы, уже готовый развернуться, — он поразмыслил и ответил: «Если вы уйдёте, учитель, подрываться на минах будет уже не так весело». Ну, в своём стиле. Нет, в общем, не хотел он! К учителю Скайуокер привык (и наоборот), учитель знал его методы и приёмы (и наоборот), учитель ловил его мысли в момент их появления (и наоборот), учитель ловил его самого, потому что всегда знал, где и когда Энакин будет падать (а Оби-Ван, в отличие от некоторых, твёрдо стоял на ногах и падать не собирался). Они просто чувствовали друг друга в Силе и буквально присутствовали друг у друга в голове (Скайуокер был не всегда этим доволен, потому что в его голове тщательно «пряталось» то, за что даже «самый-самый» человек его бы не простил). А потом в эту слаженную команду язвительной шпилькой влетела никем не званная («Учитель!») и не прошенная («Оби-Ван!») Асока Тано, и Энакин решил, что он совершенно ничего не понимает в этой жизни. Падаваны ведь не бывают маленькими рогатыми полосатыми девчонками — это Скайуокер знал наверняка («И белокурыми загорелыми девятилетними мальчишками», — добавил, соглашаясь, Кеноби), падаваны не бывают вредными и противными с явно чешущимся языком занозами (Оби-Ван чуть не присвистнул от такого меткого определения), падаваны не лезут на рожон, не творят всякую (косой взгляд магистра)… всякие глупости и не стараются довести своего учителя до белого каления (Энакин посмотрел на часто заморгавшего Оби-Вана нет-это-не-одно-и-то-же-перестань-взглядом). Рыцарь понятия не имел, чему учить Асоку. В смысле: она и плавать вроде умела, и мечом махала, и скакала ещё резвее него. Разве что механику можно было подтянуть — а то она у R2 чуть блок питания не выдавила, пока ворчала, начищая дроида до блеска. «Просто веди её путями Силы», — глубокомысленно посоветовал Оби-Ван, мерцая голубоватым светом голограммы. Легко сказать — «веди», — ему и самому неплохо было бы их найти — пути эти. Учитель загадочно улыбнулся — он всегда странно выглядел, когда говорил с Энакином о Силе. Будто знал что-то. Кеноби был членом Совета, но его подозрительно часто отправляли на подмогу Скайуокеру и Тано — не Энакину, конечно, было жаловаться, но он всё равно ехидно спрашивал взглядом: «А это ничего? А тебе можно? А магистры ничего не сказали?» — Оби-Ван только усмехался и трепал его отросшую шевелюру (учитель не делал так с коротко остриженными волосами падавана. Или он просто сдерживался, как и подобало джедаю, а потом плюнул? Энакин был всеми рука… рукой и протезом за такой подход). А Асоке казались «дикими» подобные проявления чувств. Она, помнится, замерла, как изваяние, когда Скайуокер невесомо погладил её по голове (тот забыл, что у неё монтраллы, и тоже тогда знатно при… растерялся). Тано, как и Оби-Ван, росла в Храме, потому знала о родственных связях, о семье только из лекций по социологии. И ей очень повезло («Совсем нет, Энакин»), что у неё были те («Лучше ей, наверно, держаться от нас подальше, Энакин»), кто мог быть для неё примером («Мы плохой пример, Энакин»). Кеноби был против того, чтобы втягивать девчушку «порочный круг» привязанностей, но он не сказал прямо: «Давай не будем любить Асоку», — а что не запрещено, то принято как руководство к действию. Впрочем, они действительно подавали не очень хороший пример, постоянно пререкаясь и споря. Но что делать, если Оби-Ван был упрям, как банта, а Энакин — ещё упрямее, превзойдя учителя на этом поприще? Скайуокер как-то глянул на падавана, чтобы узнать, насколько она сердилась за это их дурака-валяние, — а та во все большие нечеловеческие глаза восхищённо следила за перепалкой, мотая себе на лекку изощрённые словесные обороты и фразочки и с удовлетворением отмечая победу магистра (юноша отвлёкся, потому что ему вспомнилось что-то болезненно-светлое). Энакин привязывался к Асоке, да, а Оби-Ван уверял, что не станет точно, поэтому, когда Кеноби и Тано синхронно сложили руки на груди, словно сговорившись, одновременно с немым укором вздохнули и переглянулись, говоря друг другу что-то без слов, рыцарь, несмотря на вывихнутую лодыжку, ухмыльнулся от уха до уха. Чёрт, надо было с ним про это держать пари… Оби-Ван говорил, что Асока стала очень походить на своего учителя и что от неё за парсек несло скайуокеровскими небрежностью и решимостью. Энакин чесал затылок, потому что она иной раз до одури напоминала ему Кеноби и сердитым взглядом, и лёгкой грацией в движениях, и этой раздражающей дерзостью (даже он — Скайуокер! — понимал, что на бриффинге надо рассуждать по делу, а эти дразнили его и вслух, и в Силе на глазах у магистров!). А Тано призналась, что сначала подумала, будто в Ордене не найдётся двух более разных, чем Кеноби и Скайуокер, джедаев, мирно уживающихся под одной крышей. Энакин не понимающе поднял бровь: «А теперь нашлись такие, что ли?..» «До меня просто дошло, что вы хорошо ладите как раз потому, что на самом деле очень — вы даже не представляете, насколько, — похожи». Энакин и не представлял. Шпилька и Скайгай старались не доставлять особых проблем магистру — проблемы сами доставляли их к нему (чаще всего, на носилках). Тот старался подавить вздох и шёл в Зал Совета — «объяснять», что они действовали по обстоятельствам и что не было выхода (если их самовольство ставило под угрозу операцию, оставлял их на произвол Совета, но, когда дело касалось улучшения эффективности с риском только для их жизней, выгораживал со спокойной совестью). Энакин не мог желать лучшей награды за свои подвиги, чем наблюдать тщетные попытки магистров переспорить Оби-Вана. И Асока рядом силилась не улыбаться, и Кеноби — в глубине души, но Скайуокер чувствовал — всё же этим наслаждался. А потом Энакин и Асока стояли на его похоронах. Энакин знал, что должен был задыхаться, знал, что должен был проронить хотя бы слезинку, знал, что должен был ощущать себя сиротой (потому что Асока делала это всё). Но он — нет. Энакин всегда знал, что он был какой-то неправильный, ему часто говорили, что он был какой-то не такой, но, по его мнению, всё ещё чувствовать присутствие Оби-Вана после того, как своей рукой ощупывал безжизненную шею, держал холодную ладонь, прижимал ухо к груди, слыша только своё сердце, — это было уже чересчур. Сила опять издевалась над ним, и очень жестоко: Она вела Скайуокера вроде бы по следу убийцы, но тот грубым голосом с чужим корусантским акцентом сказал: «Энакин, не преследуй меня», — и джедай осознал, что лишь случайность уберегла его от убийства лучшего в Галактике человека. Живого. С чужим лицом, но Оби-Вана. И вот как после этого следовать Её велению?! Но, может, Сила просто тоже была рисковой. Асока понятия не имела, как на это реагировать (главным образом, потому, что понятия не имела, как отреагировал её учитель). Энакин после долгой борьбы с собой решил, что всё-таки лучше живой Кеноби, чем мёртвый (хотя после прошедшего шока он пожалел, что не прикончил его на месте), но чертей с семь Скайуокер простил бы его, даже если Оби-Ван стал бы умолять его на коленях. Юноша собирался злиться до скончанья века, потому что притворяться, что ничего не случилось, было неправильно, потому что то, как магистр поступил с ним и Асокой, было неправильно, потому что после всего, что вместе пережили, нарочно умирать и снова появляться было неправильно. Энакин хотел злиться, но, когда увидел эту отросшую заново виноватую рыжую бороду, просто не смог. Если… Оби-Ван раскаивался… то они с Асокой, конечно, могли… снова терпеть его присутствие рядом… Однако Кеноби придётся до конца жизни слышать: «Оби-Ван, ты не умер от скуки?», «Мастер, вы же смертельно устали!», «Я прямо умираю с голоду, а ты?»… Магистр смирился и не жаловался. Энакин часто заваливался в комнату к учителю — и во времена падаванства, и после — не сказать, что всегда был желанным гостем, но его, по крайней мере, оттуда не выставляли сразу. Даже если входил без стука. С ноги открывая дверь (при том, что та отъезжала в сторону). Посреди ночи. Поэтому Оби-Ван, казалось, совсем не удивился, когда пыльное, потное, растрёпанное нечто вошло, еле волоча ноги, доползло до его кровати и уткнулось лицом в складки его робы на животе. Энакин чертовски устал, с этими договорами и подписями совсем замотался, и ему нужно было после этого хаттового суда почувствовать кого-то близкого, раз одного такого он наконец-то лишился. Скайуокер просто лежал, пока учитель возмущался и вопрошал, где его носило, почему сигнал шёл с Набу, не совпадение ли, что сенатор Амидала тоже там находилась, и так далее. Затем мужчина выжидающе замолчал, и Энакин, приподняв голову, усталым голосом пробормотал: «Оби-Ван, я развёлся». И был рад, что, уткнувшись обратно, не видел, какое лицо было у магистра в течение долгих пары минут. «Ты сделал что?» — переспросил тот самым вежливым тоном (едва сдерживаясь, чтобы не вскочить и не скинуть с себя эту наглую голову). Скайуокер медленно перевернулся на спину, оставаясь лежать, сложил руки на своём животе и, глубоко вдохнув, откликнулся с напускной бравадой: «Знаешь, в девятнадцать лет очень легко принять необдуманное решение, но потом приходится сталкиваться с его последствиями. Не было такого у тебя, нет? Счастливчик». Оби-Ван очень долго тряс его, расспрашивая обо всём, Энакин с огромными неловкостью и страхом отвечал, но чувствовал, как постепенно становилось легче. Больше можно было не врать учителю о том, где он проводил ночи, учитель больше не будет коситься на него при их встрече с Амидалой (нет, конечно, будет, но уже по-другому), и больше не нужно будет придумывать отговорки, почему он такой мрачный и сердитый. Оби-Ван не злился и не ругался, только заключил, что некие сенатор и тогда-ещё-падаван были самыми недальновидными людьми в Галактике. А если бы ещё зачали ребёнка??!.. «Раз ты в тот момент так хотел быть с ней, почему тогда не ушёл?» Кеноби задал этот вопрос в конце, устало потирая переносицу. Энакин… не знал ответ. «Наверное, не хотел терять ту жизнь, которую имел». Жизнь, в которой были полёты, драки, световые мечи, Галактика, нуждавшаяся в помощи, негодяи, требовавшие поимки, свет, который он нёс в себе, и лучший в мире зануда-учитель. Скайуокер просто не мог лишиться всего этого в одночасье — даже ради любимой женщины (другое дело, что эта мысль ему ВООБЩЕ в возбуждённый мозг не пришла, а третье — его бы просто-напросто не отпустил Совет, но об этом он тоже не задумывался). Оби-Ван кивнул слишком болезненно понимающе, но сказал, что на двух стульях усидеть нельзя. Энакин уже в этом убедился. Асока поддерживала своих мастеров. Очень старалась. Когда Оби-Ван вернулся с ситхового Мандалора, Энакин не объяснил падавану, в чём дело. Не его это было дело. Но боль он разделял так, будто сам был виновником (кто же «Сумерки» свои разваливающиеся дал?). Асока недоумевала, почему её мастера были в трауре. Вот совсем не знала. Но она делала, что могла: была рядом, — и те видели, что в мире ещё оставался лучик света. Огонёк. Так легко было его потушить… Например, когда её обвинили в терроризме и убийстве. Энакин чуть не поседел, когда сообщили, что коммандер Тано убила заключённую. Он рванул в тюрьму, по дороге столкнувшись со спешившим в Башню Совета Оби-Ваном. Тот лишь кивнул ему и устремился на экстренное собрание, а Скайуокер поразился, каким старым учитель выглядел. Это была, конечно, нелепость, что пятнадцатилетнюю девчонку сделали крайней в тяжком преступлении. В момент взрыва она даже не была на Корусанте: они больше месяца мотались от планеты к планете, а все межсистемные звонки отслеживались и записывались — она не могла спланировать всё заранее! По той же замусоленной голограмме было видно, что, когда женщину стали душить, падаван вздрогнула, она была напугана и растеряна и протянула руки, чтобы попытаться помочь («А надо было барабанить в дверь, чёрт возьми, Асока!»). Энакина не пустили с ней увидеться, но чертей с восемь кто-то смог бы его остановить, если бы Оби-Ван не вздохнул устало и не попросил бы: «Не усугубляй». Тому, конечно, не хотелось видеть Скайуокера в соседней камере. Сенат требовал передать полномочия судить девушку в свои руки. То есть сделать её «гражданской»; иными словами, исключить из Ордена, а говоря ещё проще, лишить её жизни. Вот так просто — без улик, без прямых доказательств, без права на защиту, наплевав на презумпцию невиновности: пока вина не доказана полностью, обвиняемый невиновен, — а как тогда можно ДО СУДА решать судьбу НЕВИНОВНОГО?! Сенат негодовал, Сенат приказывал, потому что джедаи обязаны были ему подчиняться, а Оби-Ван сказал чертей с девять, и Энакин выдохнул так облегчённо, будто только что выиграл войну (долгие годы бушевавшую в душе магистра). Но войну между Орденом и Сенатом они только начали. Кеноби потом говорил измученно этим несостоявшимся «мужу» и «уголовнику», что когда-нибудь они его доведут. Вот честно. Если он услышит про них ещё что-то подобное, его точно удар хватит, а сердце-то не молодое уже (а Энакин только собрался рассказать ему про ещё одно необдуманное дело в девятнадцать лет — чёртовых таскенов). Асока продолжала пребывать в рассеянности — когда Оби-Ван — магистр — улыбнулся ей в Зале Суда, чтобы подбодрить, она поблагодарила Силу за то, что Та сошла с ума. Потому что, когда падавана оправдали и весь мир сошёл с ума, у Асоки на плечах были крепкие сильные руки очень-очень старавшихся её защитить людей (хотя она правда пыталась не попадать в неприятности, неприятности подстраивались под неё так, чтоб попала). После всего, что они пережили, после того, как пожил «взрослой» жизнью, Энакин подумал, что нет: наверное, Оби-Ван не был ему «отцом». Юноша вспоминал Квай-Гона и размышлял: он, если бы стал его падаваном, возможно, поддразнивал бы мастера, может, и шутил бы, но точно бы не стал стремительно язвить, не следя за своим языком. Ну, потому, что Квай-Гон был много старше и не придавался подобному ребячеству. Он, вздохнув, сказал бы: «Эни, ты был таким славным мальчиком — вот зачем столько общался с Оби-Ваном?», — потому что у мастера Джинна не было такой манеры разговаривать. Энакин и не язвил бы без Оби-Вана. Энакин был бы совсем другим человеком. Без Оби-Вана. В конце концов, слово «отец» означало самого сильного, умного и смелого человека, который всегда защитит или будет стараться. Но это было не про Оби-Вана. Оби-Ван был гораздо большим, чем отец.