О грехах

Он с трепетом сжимает крестик, подбирается все ближе к высокой церковной колонне, а Саша смотрит, словно по другую сторону стоит. Бледное лицо в свете утренних лучей, цветастыми узорами отражающихся на чужой коже сквозь призму стеклянного мрамора, выглядит волнительно и отчего-то необычайно. В церкви тихо. Храм Живоначальной Троицы блаженно молчит, будто внемлет мольбам прихожан, пока старушки попадьи кивают пришедшим омовиться церковной водой. Все выглядело так диковинно, даже спустя многолетние реставрации и замещение затхлых стен совсем уже старой церквушки. Гармонировало все, от совсем новеньких скамеек, позолоченных и явно недавно купленных иконок, висящих на верхушках главных колонн, до цветов, обрамляющих стены у входа. Больше всего Сашу цепляет лишь Костя. Отчего-то, глядя на других, подобных Уралову, склонить голову в мольбе не появляется никакого желания. Романов поджимает губы, нехотя отрывая взгляд от парня напротив. Косте мешать не хотелось, но и сидеть долго шатен не смог. Поднимаясь с насиженного места, Саша кидает беглый взгляд на Уралова, а в груди что-то навязчиво нашёптывает. Парень может лишь передернуть плечами и направиться прочь с зала, не замечая ни собственных низко опущенных плеч, ни от чего-то нахмуренных бровей. «Какая нелепица», — вырывается из глубин Сашиного сердца. «Возможно», — вторит сам Романов одними губами, касаясь пальцами чрезмерно помпезных колонн у выхода из зала. Из церкви он выходит спешно. Оттягивает удушающе узкое горло рясы, хлопает по подолу, а раздражения сбить не может. Вспоминая пёстрое в свете мозаики лицо Константина, накатывает какое-то незнакомое прежде ощущение. То ли оно появилось недавно, то ли, словно хищник, таилось, дожидаясь своего часа. В любом случае, за думами Саша скоротил целый вечер. Ждал долго. Пялился в окно, скучающе глядя за беснующимися в небе птицами, да считал минуты. Так прошёл час, затем ещё один, и на третий у Романова не хватило терпения. Костю дождаться не вышло. Тот либо с головой ушёл в исповеди — хотя в чем такой набожный человек, как Константин, мог раскаиваться перед Богом? — и забыл об их встрече, либо его задержал Отец. Ломать голову долго не приходится: ответ находит Сашу самостоятельно. Ранним утром, врываясь в комнату вместе с первыми утренними лучами солнца, Костя тяжёлыми шагами проходит вглубь спальни друга, поздно опомнившись, что тот спит. Романов, подслеповато моргая, находит пальцами подаренные самим Ураловым очки и глядит на друга. Мутность с глаз проходит моментально. Перед шатеном открывается вид взволнованного донельзя Константина, в пальцах сжимающего свёрток. Тот топчется неловко, дожидаясь, пока Александр стянет с себя одеяло, и присаживается рядом, когда тот хлопает по свободному теперь месту возле себя. — Что это? — сиплым ото сна голосом спрашивает Романов. — Свечи, — разворачивая свёрток, Костя показывает красные восковые свечи, протягивая одну из них Саше. Александр же, удивлённо подняв брови, вещь принимает, с интересом рассматривая добротного качества свечу. Веревка, аккуратно торчащая из довольно толстого слоя воска, выглядит настолько качественной, что вопросов появляется ещё больше. — Дорогие, наверно, — присвистывает Романов. — Откуда они у тебя? По неловкой улыбке Кости становится понятно, что свёрток всё-таки кто-то дал, потому что такую роскошь себе даже не все священники могли позволить. Когда Саша протягивает свечу обратно, тот отказывается, заворачивая вторую в ткань. — Попадьи дали, — скромно объясняется Уралов, складывая вещь на колени. — Сердобольные оказались. Говорят, что похвальна моя тяга к вере. Сам-то уж сказать ничего не успел, как они мне две свечи утром завернули, когда на пути им встретился, — Константин обходительно улыбается, опуская руку Романова. — Оставь себе. Считай, что это мой подарок тебе. И за веру, и за дружбу. Саша на это может лишь улыбнуться. Улыбка выходит кривоватой и немного нервной, но по взгляду Кости становится понятно: тот вряд-ли заметил чужое колебание. Он поднимается с кровати, шутливо что-то говоря о завтраке и покидает комнату, но Романов не видит ничего, кроме скованной походки и низко опущенных плеч. Костю точно что-то гложет. Весь оставшийся день взгляда с Константина шатен не сводит. Всматривается в крупную фигуру друга, пытаясь уличить в чем-то, а сам лишь покусывает губы, да брови хмурит, топчась рядом с Костей где бы он ни был. Когда на бледном лице впервые за весь день прорывается какая-то неуверенность, Саша порывается что-то сказать, как-то окликнуть друга, но не успевает: Уралов, вероятно стушевавшись, покидает друга так спешно, что Романов начинает действительно переживать. А не в нем ли дело? Как бы то ни было, находится Костя все в том же зале их затхлой церквушки. В руках Уралов несменно держит маленькие чётки с крестиком. Пальцами перебирает их, шепчет, даже не открывая глаз. Когда скамья под весом Саши скрипит, тот замечает, как друг напрягается. Замирает, даже прекращая теребить бусы, кажется, даже дышать перестает. От серых глаз это не ускользает, но впервые пренебрегая чужим комфортом, Романов упрямо сидит. Константин же, сбросив наваждение, принимается за дело дальше: широкие брови хмурятся в сосредоточенности, и Саша поклясться готов, что друг всем телом чувствует его взгляд на себе, но поделать с этим ничего не выходит. На Костю хочется смотреть. Ритуал свой Уралов заканчивает едва ли не за полчаса, впервые столь быстро и спешно. Медленно разлепляет глаза, пряча чётки в карман атласных штанов, и поворачивает голову. Александр сидит. Всё так же, только уже в открытую, глядит на Костю, ни чуть не скрывая своих стенаний. Парень же, вопреки ожиданиям шатена, не придерживается попыток встать и уйти, лишь смотрит в ответ, но в отличии от чужих серых глаз, в его собственных — смятение. Слов на языке вертится много, да сказать ничего дельного у Саши не выходит. Костя — даром неглупый — понимает всё и без слов. Поднимаясь со скамьи, он хлопает друга по плечу, подзывая за собой. Романов с места вскакивает непозволительно быстро, но вопросов не задаёт — просто идёт за другом, покидая стены Храма. Идут они долго. По тропинке сворачивают на какую-то поляну, усыпанную травой и редкими цветами, и останавливаются под тенью широкого, едва ли не огромного дерева. Садится Костя первым. Плюет и на грязь, и на то, что одеяния специальные, для богослужения, усаживаясь перед крупными корнями дерева. Саша пристраивается рядом, под тем же деревом, но тактично держит небольшую дистанцию. На губах все же проявляется редкая улыбка, как бы тот не пытался настроиться на грядущие душевные стенания друга. Солнце редкими лесами пробирается сквозь крону веток и листьев, пятнами падая на их с Костей кожу, грея. «Прямо как в детстве»,— всё так же вырывается из Сашиной груди, заглушая все другие мысли. Впервые, наверно, с голосом прежде голосом Романов готов согласиться. Молчат они непозволительно долго. Костя, собираясь с мыслями, глазами обводит всю поляну, изучая чуть ли не каждый сорняк, да с такой задумчивостью, что Александр может лишь удивиться. Шатен замечает, как друг методично перебирает пальцы, крепко думая о чем-то своём. Саша не спешит, ни в коем случае. Он ждёт, сколько того требует воля Кости, но все равно, когда тишину прерывает басистый голос, слегка вздрагивает, быстро отрывая взгляд от чужих рук. — Саш, — ещё раз повторяет Костя, удостоверившись, что друг обратил на него внимание. — А ты когда-нибудь влюблялся? «Глупый вопрос»,— гогочет голос из глубин сознания, и его шатен не узнает. Что-то чужое, незнакомое прежде. И с этим же голосом хотелось согласиться. Как бы то ни было, Романов всё равно задумывается. Было ли в жизни такое ощущение хоть раз? Возможно, когда он был совсем молодым, под крылом заботливого отца, Саша когда-то и чувствовал то, что люди называют любовью. Сейчас же его окружают лишь широкие поля вокруг их церкви и Костя. Когда до шатена доходит, что в мыслях кроме друга ничего другого не находится, а молчание становится непозволительно долгим, он поднимает взгляд, сталкиваясь с янтарем и... Теряется. Абсолютно и бесповоротно. Забывает даже, как говорить и как дышать. Так и замирает, глядя на Костю, жаждущего ответа. — Да, — сипло и односложно отвечает Саша и искренне начинает молиться, чтобы друг не спросил подробностей. Уралов же принимает ответ с готовностью. В его голове начинают крутиться какие-то шестерёнки, а сам парень впадает в раздумья, вероятно, думая как трактовать следующий вопрос. — Что же тогда такое любовь? — Костя, сам итого не осознавая, задаёт вопросы таким образом, что Романов просто теряется. — Любовь бывает разной, Константин, — учтиво говорит Александр, но чувствует, как ледянеют ладони. — Любовь же состоит в том, чтобы мы поступали по заповедям Его, разве не так? Уралов кивает. Заторможенно, но все же кивает, глядя куда-то в траву. Делается совестно: вероятно, не того ожидал Костя, прекрасно знающий это строки и без Сашиных напоминаний, но поделать с этим шатен ничего не мог. Да что он знает о любви, как таковой? Вероятно, даже самая крепкая и долголетняя семья в народе не сможет дословно ответить на такие вопросы. — А если любовь не сходится с заповедями? — вот оно. Наконец-то друг перестал касаться темы издалека и подступился к главной проблеме, которая, по случайности, гложет не только его, но и сердобольное сердце Александра. Он вздергивает брови, удивляясь: а как же любовь может не чтиться? — Как это? — Саш, — облизывая сухие губы, начинает Уралов. — Кажется, я согрешил. Саша хмурится, но не со злости или разочарования, как трактует это Костя, бледнеющий моментально: на лице шатена скользит чистое непонимание. — Неужто любовью согрешил? Быть не может! Но Костя все равно кивает. Ломано и резко, избегая чужого взгляда на себе, а на щеках его стирается любой намёк на красноту и живость: друг становится бледным, точно полотно. — Я влюбился, — объясняется он. — И кто же эта девушка? — и тут же Романов понимает, что сглупил: Константин дёргается, вздрагивает всем телом и втягивает голову обратно в плечи. — Это не девушка, — шепчет Костя, и голос его, настолько тихий, заглушается даже шелестом листьев. — Я влюбился в парня. От взгляда на Костю, полного переживаний и боли, тяжело становится и самому Александру. Он тянется, чтобы коснуться чужого плеча, но всем нутром чувствует, что этого будет недостаточно. — Кто сказал, что это претит заветам? — с вызовом бросает Саша. — Апостол... — прокусывает губу Уралов, а затем, словно аргументов недостаточно, порывается доказать свою оплошность. — Да и в ветхом завете!... — Забудь о нём! — вскрикивает Романов, все же касаясь чужого плеча. — Разве не Он говорит возлюбить ближнего? Или не лженостен ли сам трактат? Константин, не имеет значения, какова твоя любовь, если она чиста. Страшнее лишь ненависть к себе! — Но Содом... — И о нем забудь! Разве не Владимир Рюрикович говорил, что оплошности бывают везде? Это вина летописцев, неправильно трактующих перевод. — пылко говорит Саша, несильно потряхивая Костю, что так старательно пытается разорвать зрительный контакт. — Я не знаю, Саш, — потерянно бормочет Уралов, все же отводя взгляд. Стягивает с себя руки шатена и глядит куда-то в землю, и этот взгляд порождает в Саше кучу смятений и боли. — Я уже ни в чем не уверен. Я хожу в церковь постоянно, пытаюсь найти там ответы, но почему-то чувство это разрастается во мне деревом. Я задаю вопросы, прошу, но в ответ почему-то всегда звучит тишина. Константин поднимается с места очень медленно, а Романов лишь стекает по нему руками, тихо падая на колени. В груди скрипит разочарование и боль от собственной безвыездности. Кажется, даже голоса завывают вслед его сердцу. Шатен хмурится в сожалении, смотрит на друга, окинувшего его напоследок взглядом и развернувшегося. — Я отвечу! — в сердцах кричит Александр. Костя замирает. — Приходи вечером, Константин. Если не Он, то я отвечу на все вопросы! В ответ Уралов не говорит ничего: смотрит тяжело и кивает. С поляны он уходит спешно, так ни разу и не обернувшись на ошеломлённого Сашу. Шатен же, просидев ещё некоторое время, с травы поднимется очень медленно, чувствуя, насколько тягучим было время, пролетевшее за раздумьями. Остаток дня проходит, как в тумане. Романов даже не понимает, что делает, тело выполняет все самостоятельно. И служение проходит как во сне, и работа у переписчиков словно перед глазами проносится. Александра изнутри терзают переживания, потому что за всё время он ни разу не встречает Костю. До своих покоев Романов добирается с трудом. Со вздохом садится на край заправленной постели и стягивает очки, укладывая их возле подаренной Ураловым свечи. За окном солнце медленно садится за горизонт, и Саша с огорчением понимает: друг его действительно избегает. Воспоминания об их разговоре саднят не хуже открытой раны. Боль, словно кровь из пореза, хлещет по всему сознанию, а шатен может лишь поджать губы, перебирая в голове их диалог. Вспоминается многое: и печальное лицо друга, и его тревожные взгляды, а особенно — вопрос о любви. Тогда-то Романов серьёзно задумывается. Любил ли он вообще кого-то? При слове «люблю» перед глазами неумолимо всплывает образ Кости, и почему-то в отличии от друга, Саша инородным в себе это не ощущает. Да, любовь может быть разной — отеческой, материнской, дружеской, партнёрской. И задумываясь над каждым вариантом, по отношению к Косте рассматривать получается только два из них: дружескую и партнёрскую любовь. И ставя эти два факта перед Константином из воспоминаний, Саша крепко задумывается. «Да чего тут думать», — сипит сердце, гогоча. — «Партнё-ё-ёрская ведь». И с этим Александр спорить не смеет. Соглашается, принимая как данное, ведь действительно: в его жизни Уралов играет не последнюю роль. Чего греха таить, ради парня шатен готов мир к ногам сложить, да хоть от руки все заповеди переписать, настолько ему важен этот человек. Оттого свою любовь к Косте Саша принимает, как естественное. Из раздумий его вырывает скрип двери. За массивным деревом появляется бледное лицо Кости, который, воровато оглядываясь, проходит вглубь комнаты. Лицо у него донельзя виноватое, но тем не менее, встречает его Романов со слабой улыбкой на лице. «Лёгок на помине», — думает Саша. Уралов проходит вглубь комнаты и останавливается посреди нее, дёргая рюши хлопковой рубахи. — Я не хотел тебя втягивать в это, — виновато произносит друг. Саша лишь качает головой, тепло улыбаясь, и хлопает по месту рядом с собой. — Константин, даже если бы ты меня не втягивал в это, я бы сам втянулся, — отвечает шатен, когда парень садится рядом. — Твои эмоции для меня как открытая книга, ты знал? Я бы в любом случае спросил. Костя кивает, вскидывая взгляд на пальцы. В глазах его роится сомнение, это чувствуется даже по обстановке, но торопить Александр не смеет. Лишь смотрит в пол, прислушиваясь к чересчур неровному дыханию Уралова. — Я был глуп, ошибочно принимая эти чувства за дружеские узы, — светловолосый качает головой, тяжело вздыхая. — Слишком поздно понял, что ошибся. — Любить — не грешно, — парирует Саша. — И даже так, как ты. Ума не приложу, как любовь может считаться грехом. — Так написано в заповедях, а их нельзя оспарива... — В заповедях много чего написано, — отрезает Романов, поворачиваясь к другу. — Напомни мне, почему Бог наказал Каина? Костя мнется, не понимая, к чему ведёт друг. Слабо глядит в ответ, поджимая губы, но все же отвечает. — Потому что тот убил брата, ослеплённый завистью, так как дар Авеля, в отличии от его, стал угодным Богу. — Верно, — кивает Романов. — А если бы господь принял их дары в одинаковой мере? А если бы не просил даров вовсе? Авель поступил не лучше — отнял ягненка у матери, но наказал Бог только брата. Справедливо ли? — Я не понимаю, к чему ты ведёшь, — признается Уралов. — К тому, Константин, что везде есть свои недочёты. Даже в Заповедях, — размеренным голосом поясняет Александр. — Я бы не стал так критично расценивать твою влюблённость, всё-таки, любовь — это исключительно явление добродетели. Говорит Саша уверенно, но по глазам Кости становится понятно, что недостаточно убедительно. Ясным делается то, что сломить его веру в собственную запятнанность вряд-ли получится, поэтому идея эта уходит а дальний ящик. Перед Романовым здесь и сейчас существует только Уралов, его бледное в свете тусклых свечей лицо и до безобразия искусанные губы. Константина хочется утешить. Показать, что он не один и свои переживания Саша готов разделить с ним, что бы то ни было. Когда Костя низко склоняет голову, появляется желание обнять его. Так крепко и сильно, словно пытаясь слиться с ним в одно целое, заклеивая трещащие по швам раны от тяжёлой ноши. «А мог и поцеловать», — гогочет голос, заставляя Романова удивлённо подпрыгнуть. Под смех собственных мыслей Саша взглядом натыкается на чужие губы, пораженно отмечая, что Оно не ошиблось. — «Хочешь ведь, я же знаю». — Хочу... — губами шепчет Саша, наклоняясь к другу. Останавливает его потерянный взгляд. Романов качает головой, возвращаясь в исходное положение, и добавляет: — Я хочу сказать, Константин, что раз мне твою позицию не изменить, я могу сделать лишь одно. Александр наклоняется обратно, заглядывая прямо в глаза парня, и кладет руку возле чужой. — Меньшее, что я могу сделать — это поддержать тебя, — объясняется шатен, находясь возле стремительно краснеющего лица Кости, и все причины, останавливавшие его до этого, вмиг испарились. — Давай грешить вместе, ведь я люблю тебя, Кость. Костя молчит, тяжело сглатывая, пятнами смущения покрывается сильнее. Когда Саша наклоняется ближе, ему не остаётся ничего, кроме как зажмуриться, ожидая дальнейших действий. Романов же на это лишь слабо улыбается, понимая, что на месте светловолосого вёл бы себя ничуть не лучше. — Я могу?.. — Уралов кивает. Рвано и слишком быстро, возвращая голову в исходное положение. Саша накрывает его губы первым, неумелым для них обоих поцелуем, нависая уже полностью. Прикрывает глаза, радуясь, что очки давно стянул, и легко касается чужой щеки, другой рукой находя пальцы Кости. Тогда становится понятно: всё-таки, нутро не врало, шатен действительно этого хотел. Оттого-то он и сминает обкусанные губы, почему-то уверенный, что делает всё правильно. Уралов даже прервать не смеет, более того — делает ответные попытки, кажется, с каждой секундой раскрепощаясь все сильнее. Переплетает свои пальцы с Сашиными, жмурясь до вспышек перед глазами, а сам даже прекращать не смеет. Когда рука Романова опускается на широкое плечо, воздуха становится критически мало. Поцелуй приходится разорвать, и тогда Саша, сталкиваясь с огромным спектром эмоций в янтарях напротив, внезапно теряется и сам. Краснеет, вторя тяжёлому дыханию Константина, да глаз оторвать не может. Сердце гулко ухает, то ли ликуя, то ли желая выпрыгнуть прямо светловолосому на руки. Костя смазано вытирает смущенное лицо, возвращая взгляд на шатена. Александр чувствует, как от зрительного контакта по телу приходится волна тока, доходя до самых кончиков пальцев. Внезапно его с головой накрывает незнакомое прежде желание, порывая повторить поцелуй, но его опережает Константин. Тот врезается повторным поцелуем, цепляясь обеими руками за Сашино лицо, и тогда становится понятно: вряд-ли они уже остановятся. Костин поцелуй от Сашиного отличается кардинально. Он куда более напористый, нетерпеливый и очень-очень тёплый. Уралов умудряется быстро учиться даже в этом, с каждой секундой распаляясь все сильнее. За то недолгое время, что длится поцелуй, от неловкости не остаётся и намёка, сбрасывая оковы обоих. Саша вытягивает рубаху Кости из атласных брюк и холодными пальцами залезает под неё, рисуя на чужой коже незамысловатые узоры. Парень дёргается с непривычки, и что-то мычит в поцелуй, когда шатен поднимается все выше, но разрывать поцелуй не спешит. Смешно выгибается под руками Александра, да жмурится, сильнее впиваясь в чужие губы. Первым поцелуй прерывает сам Романов, пытаясь прислушаться к своим чувствам. Отрицать было глупо — возбуждение накрыло с головой, и кажется, не его одного. Константин, убирая руки, спешит поскорее стянуть вниз подол белой рубахи, но Саша, аккуратно касаясь подтянутого живота, все равно замечает. — Все хорошо? — спрашивает шатен, неосознанно перейдя на шёпот. Костя кивает. Александр улыбается, спускаясь по животу ниже, и глаз с парня не сводит. — Я могу продолжать? Когда тихое «да» вылетает из чужих уст, отнекиваться Саша больше не может: он правда ликует. Цепляясь пальцами за пояс атласных брюк, он нарочно медленно расстёгивает их, дожидаясь, когда же Константин его остановит. Но мало того, что этого не происходит, так Уралов и сам садится поудобнее, следя за каждым движением шатена. Преграду в виде одежды Романов успешно минует, освобождая эрегированный орган. Касается совсем осторожно. Пальцами на пробу проводит по всей длине, вслушиваясь в судорожные вздохи, и несмело окольцовывает член, двигая руками вверх-вниз. Пальцы обжигают кожу холодом, от чего Костя давится полустоном, но когда Саша останавливается, обеспокоенно смотря, лишь качает головой. — Всё в порядке, не останавливайся, — бормочет Константин, запрокидывая голову назад, когда шатен возобновляет движения, выбирая какой-то тягучий темп. От незнания, куда ему деть руки, Уралов тянется к Сашиным брюкам, судорожно расстегивая их. Теплые пальцы на плоти чувствуются неожиданно. Романов дёргается, но когда Константин начинает зеркалить его движения, может лишь тихо простонать, укладывая голову на чужое плечо. В этой комнате, которую скоро заполняет тяжёлое дыхание, не остаётся ничего святого. И думается Александру, Костя понимает это и сам. Светловолосый до побеления кусает губы, хватая воздух через нос, и долго голову прямо держать не может: укладывает ее на каштановую макушку на плече, зачем-то сдерживая голос. — «А ведь он красивый», — моментально отзывается сознание, недовольный чужой сдержанностью. С ним, вопреки всему, Саша соглашается. Совсем скоро внизу живота начинает что-то тянуть, и на это парни могут лишь двигать руками более рвано и хаотично, губами находя друг друга. Поцелуй выходит смазанным: они словно не могут насытиться друг другом, напористо сминая губы в порыве неведомой до этого страсти. Никто не может сказать точно, сколько подходит времени. Оно словно пролетает мимо них, но одновременно с этим тянется ужасно долго. За движениями давно уже никто не следит, с головой ударяясь в чувства. И все же, когда очередные рваные движения Кости отзываются в нём рвущимися на руку вздохами, Саша внезапно чувствует: кажется, оно. Он мурится до побеления в глазах, да прижимается ближе к Константину, свободной рукой цепляясь за его плечо. Оргазм наступает неожиданно: как бы Александр не предугадывал, к этому подготовиться невозможно. В груди, кажется, взрывается сердце, набатом стуча в ушах. Поцелуй, как бы Романов не хотел, прерывается собственным протяжным стоном, и тот, обессиленно стекая к чужому плечу, дышит тяжело и рвано, вслушиваясь в симфонию наслаждения Кости. Совсем скоро, не зная, куда себя девать от переизбытка чувств, Уралов припадает к бледной шее Саши, оставляя на ней дорожку влажных поцелуев. Его, впрочем, тоже не хватило надолго. Сдержать себя не получилось: Костя, носом утыкаясь в шею, стонет громко, но довольно коротко, тут же смыкая губы. Сидят они так, наверно, ещё несколько минут, пока Александр, аккуратно поднимаясь с чужого тела, не тянется к полотенцу, следом ею же вычищая их обоих. Константин с чужого плеча поднимается явно нехотя. Поправляется, озираясь вокруг, словно в первый раз, и смотрит на Сашу точно такими же глазами: будто впервые увидел. Когда порывы чувств спадают на нет, остаётся сладковатый привкус удовольствия и совсем слабые намёки на стыд и вину. Романов не находит сил взглянуть на Костю, но тот, слабо переплетая их пальцы, привлекает его внимание. Саша в очередной раз убеждается: взгляд у Уралова — словно целая вселенная. Весь его мир заперт вокруг янтарных радужек светловолосого, и этим самым миром шатен готов любоваться всегда. Он слабо улыбается, замечая, что Константин не просто сбросил с себя тяжесть переживаний, он словно начал светиться изнутри. Совсем по-иному, без сожалений и страхов. Теперь, кажется, Костя по-настоящему счастлив. — Спасибо, — скромно благодарит Уралов. Романов улыбается тепло, подражая свету Константина, что был не хуже солнца в зените. — Это тебе спасибо, — говорит шатен. — И за то, что рассказал, и за это, — покрепче сжимая руку Уралова, продолжает Александр. Внезапно в воспоминание врезается неосторожно брошенная Костей фраза. «Я влюбился в парня». Только сейчас Саша понимает: о том, кто же это, ему светловолосый не сказал. Неужели Романов сыграл на чувствах друга? А как тот, кто мил ему? Вопрос крутится на языке, но не задать его шатен не может. — Кость, — зовёт парень. — Ты говорил, что влюбился, так? — светловолосый, не понимая, к чему вопрос, все же кивает. — А кто же он? Костя так и замирает, удивлённо раскрыв глаза. Саше внезапно делается до безумия совестно, и он, с опаской заглядывая в глаза, ждёт дальнейшей реакции. Уралов глядит, ожидая продолжения фразы, но когда ее не следует, заходится громким смехом. Романову это ясности не вносит. Настолько, видимо, что по лицу заметно. Константин, хохоча, проводит рукой по своему лицу, и через смешки говорит: — Это ты, Саш. Я тебя люблю, — а затем улыбается так широко, что Александр готов поклясться: ещё немного, и он ослепнет. Слова до него доходят не сразу. Переваривая сказанное, Саша быстро покрывается краснотой, свободной рукой прикрывая удивлённое лицо. Костя смотрит, забавляясь реакции, и заходится новой волной хохота, пока шатен переваривает информацию. Столбом Романов стоит довольно долго, но затем, выходя из ступора, резко хватает Константина за лицо, втягивая в поцелуй. Надо же. Выходит, что они оба согрешили.