Потоп в коридоре.

Под птичьими веками Стервятник отпечатал образ комнаты и теперь любовался им, ища Тень посреди него. Вокруг Папы собралось мятое покрывало, тёмная трость зацепилась за его завернутый край и держалась темной рукоятью. Он узнавал какие-то силуэты и даже выслеживал посреди них горбоносого, угловатого мальчишку, но он ускальзывал от него, и Стервятник снова начинал свою игру. Мак лежал, согнув ноги в серых носках в коленях и, подложив под голову подушку и кисти рук, смотрел прямо, не поворачивая головы, на кровать с Рексом одним глазом, вторым иногда следил за вышивавшими на пяльцах крестиком «детьми». Теперь он решил ничего не делать без разрешения Стервятника. Рекс открыл глаза, не сумев найти брата, и сгорбился, подперев подбородок о руку на здоровой ноге. Брови на его лице изогнулись в недовольстве, глаза прищурились и казались `уже от косметики, у бледных, потрескавшихся губ ниже обычного опустились уголки. — Что-то случилось? — Мак приподнялся на локтях, жмурясь от солнца, сильно светящего в окно и внимательно посмотрел на него со скуксившимся выражением. — Да так, потом расскажу, — Стервятник подхватил трось в момент, когда та все же соскользнула с ткани от смены позы, — как думаешь, стоит вести птенцов на обед? — еле слышно спросил он. Македонский закусил губу в раздумий: Папа спрашивает у него совета, такого с ним ещё не было. Он опустил голову и молчаливо кивнул, выдергивая из полосатого покрывала мелкие ниточки, образующие узкие полоски. Стервятник ухмыльнулся и поднялся со своего места. — Птенчики, вы голодны? — невинный тон Рекса заставил стаю на табуретках и стульях прижаться ближе друг к другу или попытаться слиться со стенами, приравнявшись способностями к Бледному. Они не знали, что обсуждали Родители и теперь поддрагивали в большинстве тощими телами все, кроме Неразумных, в неведении ожидая чего-то. Папа откровенно наслаждался их растерянностью перед ответом и скалился, ритмично постукивая ногтем с начинающим слезать лаковым покрытием. Македонский нерешительно медленно сел, заскрипев старыми пружинами под матрасом, и шёпотом пролепетал в костлявую вожатскую спину: — Думаю, что да, они уже дрожат от голода, — Мак неслышно поднялся, подставив ярким лучам вместо рыжих волос свитер и синие дырявые джинсы. Он прошёл к Стервятнику, не обуваясь, и выглянул из-за его спины. Рекс оглянулся и, одарив Македонского одобрительным кивком, стукнул тростью о пол: — Выходите на обед, я скоро подойду, — подростки зашебуршали всевозможными вещами: многие второпях заканчивали работы или закрепляли нитки замудренными узелками. Через полминуты несколько колясников поехали вперед, ходячие придерживали их за ручки колясок сзади, упрощая передвижение и катя вперёд, остальные пошли за ними; Македонский тоже почти ушёл в столовую со всеми, но был остановлен тяжёлой из-за колец рукой на плече и равномерным дыханием у самого уха. Мак приоткрыл рот, он хотел что-то сказать, его резко и кратко перебили: — Закрой, пожалуйста, дверь и не уходи с ними, — Рекс выпрямился и нехотя соскользнул пальцами вниз к пустоте, срывая прикосновения к спине на корню. Он промочил свои губы почти отсутствующей слюной. Мак повернулся к нему лицом, и теперь Стервятник увидел его покрасневшие щеки и поджатый подбородок. — Я закрыл дверь, как ты и просил, — Македонский смотрел на него снизу вверх, теребя заусенцы на большом пальце. Птичий Папа с трепетом, почти не касаясь, погладил его покрытой частыми, мелкими веснушками скулу: — Умница, теперь нам нужно поговорить, — Македонский почувствовал, как разлилось тепло в груди от похвалы, а во рту стало неожиданно сухо, и моргнул, прижмуриваясь, так он согласился с ним. Стервятник, не обрывая прикосновения, тягуче медленно перешёл кончиками грубоватых пальцев на висок, основание шеи, потом на плечо. Он обнял Мака, а Мак — его, и они пошли в самый дальний от входа угол, к стремянке. Старая, она скрипела от каждого действа в её сторону. Македонский впервые видел этот насест так близко. Он провел рукой по дошечке из основания и отдернул руку. Стервятник согнул левую руку в локте и подманил кистью, Мак вложил свою тонкую, почти женскую кисть в его ладонью вверх. На бледной коже с желтоватыми следами от мозолей Рекс увидел покраснение под безымянным пальцем с тёмной полосой посередине пятна — заноза. — Я… я, наверное, сейчас сам вытащу, — Мак убрал ладонь и принялся, согнувшись, рассматривать инородное тело под кожей. — Ты её не вытащишь до конца без иглы, посиди здесь, я скоро, — он усадил Македонского на нижнюю ступеньку и как можно быстрее прошёл к тумбе у кровати. Он достал красную потрепанную подушечку с иглами, небольшой пузырёк с зеленоватой жидкостью и платок. Также быстро он пришёл к Македонскому: — Давай обратно, — он сам потянулся за рукой Мака, тот посмотрел вниз и закрыл низ лица нераненной ладонью- понимаешь, ты не должен как-то подчиняться другим птицам, мы с тобой с одной ветви, если можно так выразиться. — Я наравне?.. — Да, со мной. Только вот я «отец», а ты «мать», понимаешь? — Можно спросить? — Македонский на время перестал дышать от жжения пропитанного духами платка. — Конечно, — Стервятник воткнул иголку в подушечку и присел на одну из первых перекладин — стоять долго ему было больно. — Что между нами? Я так и не понял… Рекс глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. «Скажи правду, не ври ему» — Тень встал напротив него и с укором покачал светлой головой. Папа сцепил пальцы рук на коленях и шмыгнул носом: — Я думаю, что в Доме на прошлом кругу мы были, как бы тебе сказать… родственными душами, или их подобием, поэтому между нами возникли такие ощущения эмоциональной близости… — Я не помню, был ли на прошлых кругах, поэтому не знаю. Мак посмотрел в сторону окна то ли с тоской, то ли с надеждой на что-то. Рекс ощутил, как в сердце приятно кольнуло, он смотрел на своего Мака с упоением, не зная что может сказать или сделать. Они так и сидели в этой редкой тишине. — Может, сдвинем кровати и будем спать на одной? — до Стервятника не сразу дошло, что его спрашивает Мак. Птица удивленно моргнула несколько раз и вскинула светлые брови. — Ты точно хочешь этого? — в ответ Македонский хмыкнул и повернулся к нему: в карих глазах стояли слезы от чувств, а губы тронула улыбка. Он долго думал и теперь принял твёрдое решение. — Да, хочу.