Ведь как оказалось, я также тебя люблю

Гори, не стесняйся, не думай, что больше нет времени

Ведь как оказалось, я также тебя люблю

Все кончилось. Весь этот ад. Этот ужас, который длился ровно пол года под Архангельском кончился. Ровно сто восемьдесят один день прошел, и вот наконец-то. Их черный Гелендваген мчится по лесным тропинкам. Крутят бублик и не жмут педали тормоза даже тогда, когда машина с лёгкими дискомфортными лязгами натыкается на привычные деревенские дорожные неровности. Эмоции переполняют только так, когда наконец они оказываются на перроне станции без названия, но с предусловием ввиде: «Все станции будешь называть – названий не хватит». Все счастливы, все обнимаются. У всех льются скупые слезы счастья. А Титов в стороне. Ему страшно, но в свою Москву зато хотел больше всего. Замолвил за всех слово, чтобы вылезти не в просто столицу, а домой. Кумекает, пока стоит, строит вроде даже очень приемлемые планы: Начнет налаживать работу, дела-дельные делать и трепетно заботиться о своем здоровье. Он пожертвовал уже приглянувшееся себе место хозяина его законному обладателю – Ивану Алябьеву. Себе пожелал оперируемую опухоль. Максу – место на престижной работе в радио «Свобода». Эле, Соне и Катьке просто нормальной и хорошей жизни. И все же, очень много пережили эти четыре человека, думает скурпулезно Денис. Но на них даже не смотрит, лишь только пялится в землю и куда-то сквозь неё. Слышится звон поезда, который бьёт по ушным перепонкам так неприятно, прерывает Титовские раздумья и возвращает в привычное факинг реалити. Он, блин, привык к обречённой тишине. Неприятной, склизкой и пыльной. Все едут молча, испытывая на самом деле долгожданный и приятный шок, имея при себе только важное, и главное - абсолютно пустую голову, и в ней обезьянку с тарелками. А Максим сидит рядом с Титовым, прижимает его любовно и нежно к своему плечу, гладит и перебирает волосы, превращая их в гнездо, как делает это своей большой лапой всегда. За столько месяцев Денис и Макс стали практически неделимы. Самый крепкий взаимный союз, но странный и ненасытно страстный. Но будет ли иметь это значение уже после того, как они возвратятся? Макс считает, что конечно же. «Заживём мы в Москве-матушке!». Но Денис думал, как ссыкливо сбежать. Но бежать не хотелось. Из этих рук – больших и шершавых, бежать вовсе не хотелось! А чего же тогда эта рационально думающая голова говорит сердцу? Чтобы спасался? От кого? «От себя, Денис. От себя.» – мысль приходит сама, но не в нужный момент, и мужчина её принимает как должное. Светлая голова это то, по чему Титов очень скучал, и что очень в себе любил. Здравый рассудок, свои тёмные, почти черные глаза без безумного помутнения. А ещё Денис очень любит Макса, блять, Кольцова. И от этого ещё хуже. *** Поездка, вроде, была не мучительно долгой, что не могло не радовать пять человек. И было максимально тихо, и так, будто кто-то посреди их купе вонзил себе в грудную клетку острый перочинный ножик, захлестнул их всех кровью, а они, перебитые суровыми Топями, радуются этому как нельзя больше. Спалось плохо, а значит не все так легко. Так плохо, будто вывернуло с потрохами и не впихнуть внутренности обратно уже никак, от чего и открыл очи свои, ну, примерно, в три утра. Ну и опять сумел нехитро подкупить бабусю-кондуктора за несколько купюр, расположившись в тамбуре у окошечка, куря и все ещё не веря в чудо происходящего. И вроде даже никакого одинакового пейзажа не появляется. Вроде очень даже правдоподобно домой едут. «Будто недельку в этом спас, блять, прогнанье провели и домой едем. Как школьники». Дениско психует и плюется привычным раздраженным ядом где-то у себя между извилин в головном мозге, насупивает брови и делает большие затяжки никотиновым дымом, который уже ни черта не помогает. Сигарета тлеет, скоропостижно заканчивается, и в ход идёт уже вторая. Мысли отступают совсем медленно и кажется только тогда, когда Денис ощущает рядом с собой тепло. Смерть рядом встала, подумал бы он, но нет, это Кольцов встал рядом и смотрел так сонно-сонно и нежно-нежно. У мужчины от такого только кошки заскребли на душе, сколопендры забегали в его впалом животе. А ответить на это получается лишь пустым и не читаемым взглядом. И у Дениса все плохо с чувствами. Любить и понимать ему трудно. Особенно существо, которое к нему в Топях и привязалось. А он и следом, уже не зная куда себя деть от этих серо-голубых и ясных глаз. Но Макс привык. –Ты чего не спишь, м, Дэнчик? – вопрос тихий и кажется с неподдельным беспокойством, которое Денис замечает сразу. Максим по сравнению с ним собачка. Золотистый ретвилер. Открытая, добрая и веселая душа. На нем все сразу написано. И эта душа скрашивает серость вокруг них обоих приятно. Обволакивает теплом и приятным покалыванием на щеках. –Мысли неприятные. – ответ приходится такой же тихий и вполне даже очевидный. Дениса такое мучает уже довольно большой промежуток времени, и спасти от них кажется может только то, что Титов любит больше всего, и так же сильно ненавидит – Максовы объятия, в которых он оказывается так же быстро и даже очень крепко. Млеет, греется в них и даже сам рукой его приобнимает, прижимается даже больше, чем прижимает. Тактильность для Титова не проблема, как выяснилось. Словами решать не умеет, а пояснять собственные мысли трудно и легче все смахнуть в дальний угол. Туда, где например, всегда оказывались попытки что-то рассказать. Ночь становится легче и терпимей только с ним, приятнее становится существовать тогда, и только тогда, когда эти лапы гладят волосы, отводятся по шее. Спать они идут уже молча и в обнимку, хоть и Титов не часто такое позволял, учитывая свою любовь к ночной прохладе, сейчас было просто необходимо чувствовать рядом крепкое и в несколько раз больше, чем его собственное, тело. Теперь было лучше. Дальше сон пошел, но слабее – получается лишь дремать и успокаивать себя в потоке шума от рельсов, умиротворенно смотря в потолок и закрывая глаза на каждые сорок минуточек. Сегодня прекрасное сентябрьское утро. Все потихоньку желтеет, становится серым вокруг. Как жаль, что лето они провели в этой затхлой деревне.