словно в полуночных грезах

— Ваш костюм… неужели вы знаменитый Часовщик? — нежная улыбка лукавит розовые, покрытые блеском губы. «Он» смотрит на мужчину, приблизившегося к нему почти, непозволительно, вплотную, слегка поджав губы, и делает едва заметное движение в сторону, почтительно сохраняя дистанцию. А «делец» все улыбается: так широко, так довольно, словно уже победил… Похоже, в КММ и правда Семью ни во что не ставят. О, эти танцевальные вечера Мира грёз — вечера, полные романтики и страсти, где встречаются изысканно разодетые люди, всегда загадочные, в большинстве своем прячущие жаждущие этой любовной агонии лица под вычурными, помпезными масками. Их фигуры преисполнены грациозности, движения всегда до отточенного элегантны, медовые речи льются усладой, а улыбки сверкают рядами белых зубов. Золотые, роскошно убранные залы полны звона бьющихся друг о друга бокалов, звуков искрящегося смеха, заливистой трели оркестра, играющего джаз — все в лучших традициях Мира грёз. Таково ещё одно наследие Часовщика. Брошенные души приходят сюда вновь почувствовать себя желанными, одинокие — любимыми, а связанные союзом — за вихрем новых ощущений. Раньше сестре очень нравились балы в Мире грёз, выходя на сцену, она стремилась озарить своим светом все вокруг, а он приходил сюда просто за тем, чтобы быть рядом — неизменно следующая за ней тень. Но сестра уже давно здесь не появлялась. И больше никогда не появится. А он все не умолкает. Господин Авантюрин, разумеется, знает все секреты Пенаконии — по крайней мере, так он об этом думает. И используя эту кодовую фразу, давно ставшую здесь своеобразным приглашением на особо чувственный танец, он явно гордится собой. — Достопочтенный господин, — вежливо кланяется «он», намекая на дистанцию, потому что Авантюрин все еще улыбается. Этот господин, в узком кругу называемый сигонийским рабом КММ, всегда улыбается. Его улыбка настолько фальшива, что он мог бы отдать ему должное за мастерство. И все же… Сейчас они в Мире грёз, встретились на балу, и явно не по тому «делу». Они одного роста, но Авантюрин слегка наклоняется вперед, и золотая сережка со сверкающим синим камнем в ухе изящно качается из стороны в сторону — почему-то это приковывает его внимание, завораживает взгляд. — Брось, мы же в Мире грёз, — вдруг фривольно обращается к нему он, понижая свежий, отчего-то ещё звенящий юностью голос, до уровня бархатистого, игривого шепота, — так почему бы нам немного не развлечься? Разве это место не создано для развлечений? Для того, чтобы отбросить все маски и отдаться в руки головокружительному любовному танцу?.. «Он» будто незаинтересованно молчит, на деле же внимательно наблюдая за ним, и Авантюрин, расценивая это как молчаливый знак согласия, касается самыми подушечками холеных пальцев его крыльев. Они вздрагивают, затрепетав, и он, довольный своей выходкой, издает умилительное хмыканье. — Как я могу устоять перед самым красивым мужчиной всей Пенаконии? Чем ближе я к вам, — он вновь перескакивает на уважительный холодный тон, все приближая лицо, почти касаясь его щеки носом, и «он» чувствует, как жар, железно контролируемый им все это время, новым всплеском растекается внутри. Нет. На самом деле «он» ничего не чувствует. Или… — Тем все больше мне хочется узнать ваши секреты, мистер Сандэй. Это слово, заменившее ему истинное имя. На одно крохотное, поддавшееся чарам Мира грёз мгновение, ему кажется, что он не хочет на него отзываться. Но выхода все равно нет, и тот, кого все называют Сандэем, вновь вежливо, пусто улыбается. — Мои секреты? Я полагал, что вам известно все о Пенаконии, господин, — заговорил он, болтая искристым сиропом в бокале. «Он» смотрит на него краем глаза. Авантюрин по-прежнему улыбается, но его пустая улыбка горячее его. «Он» ощущает её. Интересно, в какую ипостась этот «делец» ударится теперь? Будет продолжать заигрывать, прикинется дураком? Внимательный взгляд невзначай падает на черный уродливый штрих-код на бархатной коже. Он уже был осведомлен об этом своеобразном клейме. Авантюрин улыбается. Авантюрин думает, что «он» ни о чем не догадывается. — Мистер Сандэй, я всего лишь сигонийский раб. Как я могу быть столь самонадеянным? Ах, это акт самоуничижения. — В Мире грёз нет ни рабов, ни тюремных заключенных, — все с той же лоснящейся вежливостью отвечает Сандэй. — Знаю. И этот мир, — теперь как-то странно улыбается Авантюрин и обводит рукой пышно убранную залу, заполненную танцующими людьми в масках с перьями, — полный праздневств и легкомысленного веселья, мне по душе. А знаете, что ещё мне по душе? В излишне загадочной и на самом деле самоуверенной улыбке Авантюрина Сандэй находит ответ. А потом мужчина касается пальцами его шеи: прикосновение напоминает глоток шипучего шампанского, и даже он это чувствует. — Какой вы холодный, — смеется, нет, хихикает Авантюрин и забирает у него из рук бокал. «Он» не сопротивляется. Просто наблюдает. Это то, к чему белый кардинал привык. — Даже искристый сироп вас не согрел. И все же позвольте… — они встречаются взглядами. У сигонийской расы очень интересные глаза. Самые завораживающие из всех, что он встречал, и самые пустые. Если бы он и предпочел взгляд, в котором ему захотелось бы потеряться, он выбрал бы этот. Но «он» не выбирает. У него никогда нет выбора. Он делает только то, что должен. — Сыграйте со мной в одну простую игру. Сандэй слегка хмурится, наблюдая, как Авантюрин протягивает к нему руку тыльной стороной ладони вверх. Ладонь облачена в дорогую кожаную черную перчатку и увенчана множеством колец. А на ней — невесть откуда взявшаяся — старинная монетка. Он игриво перекатывает ее меж пальцев, явно красуется, и пристального взгляда с его лица не сводит. — Если угадаете, в какой руке окажется монетка, на сегодняшний вечер я в вашем полном распоряжении, как полагается рабу. А если нет… — шёлково улыбается Авантюрин, сопровождая свои слова настойчивым прикосновением пальцев к пирсингу на крыльях. «Он» преодолевает порыв вздрогнуть. — Как очаровательно… — мужчина делает вид, что прокашливается, а потом продолжает. — …Вы подарите мне себя. Разумеется, только на сегодняшний вечер. «Он» только наблюдает, только наблюдает… Выглядывает из-за прутьев железной тюремной решетки. До чего глупая, самонадеянная грёза. Не нужно было ему сюда приходить сегодня, опускаться до этой слабости, не сейчас, когда на кону всё. Не сейчас, когда их глаза повсюду. Сандэй улыбается краешками губ: ненавязчиво, фальшиво, мило. И кивает, заранее зная, кто останется победителем. Ставки очень высоки. Но в Мире грёз все не то, чем кажется. Авантюрин улыбается, и эта улыбка больше напоминает оскал. Он медленно разжимает ладонь, склоняя голову набок, и смотрит на него с любопытством выпущенного из клетки зверька. «Он» тоже смотрит — на пустую раскрытую ладонь, но не изменившись в лице. Наконец Сандэй слегка ведет плечами и тихо говорит, как будто принимая правила игры: — Я ревностно отношусь к защите своих секретов. Авантюрин все еще держит ладонь протянутой, а улыбка-оскал смягчается, вновь становясь нежно-елейной. На несколько секунд величественный оркестр застывает, сливаясь с золотым мгновением в единую какофонию звуков, а потом вновь гремит одухотворенная музыка, и Сандэй слегка расслабляется. Хотя бы в этом уголке Мира грёз всё по-прежнему, и гармония царит повсюду, наделяя своей теплотой каждую клеточку их бездушных, измученных тел. Сандэй отталкивается от мраморной колонны, нехотя вкладывая в ладонь свою руку. Авантюрин тут же сжимает ее, и так крепко, что горячий металл его колец впивается в обнаженную кожу, а потом резко притягивает к себе, убирая серую, безжизненную прядь волос за ухо, чтобы прошептать: — Тогда я стану вашим новым секретом. Пусть на сегодняшний вечер нас связывает нечто большее, чем просто дело. — И шепча, он как будто ненароком касается губами мочки его уха, вынуждая серые перья возбужденно затрепетать — это движение он не в силах контролировать. Какая же… глупая, самонадеянная грёза. — Предпочитаете вести или быть ведомым? — Мне всё равно, — Сандэй держится все еще на грани вежливости, делая вид, что не замечает его нарушающих все рамки приличия прикосновений. — Тогда я вас поведу, — Авантюрин улыбается шире, пуская руку вокруг его талии и бесцеремонно прижимая к себе. — Я должен сказать спасибо своей природе — за то, что одарила меня немалой долей возмутительного везения. «Он» невольно переводит взгляд с горящих вожделением фиолетовых глаз на зловещий штрих-код на худой шее, напоминающий ему о том, что господин из КММ притворяется. Авгин, гонимый всеми из-за своей расы, разве может он взаправду считать, что ему хоть в чем-нибудь повезло? И одетый с иголочки, весь в мехах, золотых украшениях и бриллиантах, человек, время которого — деньги, Авантюрин остается рабом дважды… Сигонийский раб и раб КММ, сегодня он пришел к нему в Мире грёз, чтобы показать, что с ним стоит считаться, но как будто… немного заигрался. — Многие находят мое общество неприятным, — даже в его глазах читается лукавая улыбка. Сандэй только сжимает пальцы на острых плечах, когда он без предупреждения начинает партию. — Но может быть, вам я немного нравлюсь? Я ведь вам и правда немного нравлюсь, мистер Сандэй. — Ха… — выдыхает «он», позволяя себя вести, и отмечает, что Авантюрин вальсирует так искусно и грациозно, что не отличить от местных завсегдатаев. — Вот вы мне очень нравитесь, — снова шепчет тот на самое ухо, опуская ладонь между лопаток, как будто и там намереваясь нащупать крылья. — Я бы хотел… — Сандэй смотрит на него пустым взглядом, — попробовать вас… — лицо Авантюрина так близко, что они едва не соприкасаются лбами, — на вкус. «Он» проводит языком вдоль губ, а потом прикрывает вздрогнувшие веки. Авантюрин смеется, смех его струится на диво мелодично, заливисто, рассыпается вокруг, и глаза голодно, жадно сверкают. А когда «он» вновь открывает янтарные глаза, чтобы посмотреть на него, то отвечает таким же безумным, голодным взглядом.