Пятизвёздочное святилище

Ещё никогда в жизни с Геральтом не заговаривал леший. Они не умели разговаривать. Любой ведьмак, достойный носить за спиной серебряный меч, это знал. И вот поди ж ты. — Добро пожаловать. Зайди поглубже в лес и посети моё святилище, — произнёс леший. Голос у него оказался не таким глубоким, как можно было ожидать, но удивительно мелодичным. — Там ты сможешь отдохнуть и… а что ты делаешь? — Умираю, — процедил Геральт сквозь стиснутые зубы. Он и сам не знал, зачем отвечает на вопрос морока, но заняться ему было больше нечем, да и вряд ли кто-нибудь узнает, что он умер, разговаривая с самим собой. — Твоя кровь льётся на землю, — сказал леший. Неуклюже подобравшись ближе, он наклонился и уставился на огромную рану у Геральта на бедре. На мгновение показалось, что его разглядывает ива. — Я заметил, — огрызнулся Геральт. — Но это же подлинное расточительство, — сказал леший. — Посети моё святилище, и за столь щедрую жертву я богато тебя одарю. — Нет. Пустыми глазницами олений череп с интересом наблюдал, как Геральт обмотал вокруг бедра тряпицу и крепко её затянул. По здравом размышлении череп не мог ни наблюдать, ни выражать интерес, но лешему это как-то удалось. — Тут недалеко, — сказал он и наклонил голову набок, точь-в-точь как ворон. — Путники, уже посетившие святилище, остались довольны ниспосланной мною благодатью. Может быть, ты слышал песню, которую посвятил мне самый настоящий бард? — Я в жизни не слышал ни одной песни о лешем, — честно признался Геральт. — А я и не леший, — сказал леший. — Я бог этого леса и могу принимать облик любого из моих созданий. С глухим стоном Геральт нащупал подсумок с эликсирами. Он не успел пополнить запасы, но, может быть, ему повезёт, и в последнем пузырьке Ласточки, который он опустошил перед битвой, осталось немного. Может быть, ему повезёт, и пары капель хватит, чтобы не истечь кровью до смерти. Может быть. — Видишь? — спросил леший. Геральт поднял глаза, но леший исчез, а на его месте очутился неестественно крупный волк. Создание было размером с лошадь. Убедившись, что это и впрямь порождённый бредом морок, Геральт поднёс пузырёк с эликсиром к глазам. На стенках ещё оставалось несколько капелек. Он вытащил пробку и наклонил пузырёк, глядя, как густая жижа медленно сползает по стеклу. — Ты хочешь пить? — спросил волк. — В рощице у моего святилища бьёт источник с чистейшей водой. Засвидетельствуй почтение и сможешь напиться из него вдоволь. Геральт слизнул каплю эликсира с горлышка. Как же его было мало. Он сунул в пузырёк мизинец в попытке собрать остатки спасительной Ласточки. — Ты не слушаешь, — заметил волк. — Разве ты не хочешь, чтобы на тебя снизошла благодать? Не желаешь благословения своим детям? Ты готов пролить свою кровь понапрасну? Я ведь бог. И я милостив к путникам, забредшим в мои владения. Несколько человек даже совершали сюда паломничества. Геральт сунул мизинец в рот, помолчал, а потом медленно вытащил палец. — Несколько? А чего так мало? — Святилище находится глубоко в лесу, и его трудно найти, — обиженно ответил бог. — И ни одного крупного тракта поблизости. Идём, пожелаешь себе какой-нибудь благодати. Я не часто являюсь смертным. Напрягая последние силы, Геральт опёрся рукой о землю и чуть приподнялся, борясь с подступающей темнотой в глазах. Он знал, что нескольких капель Ласточки не хватит, чтобы спасти ему жизнь. С каждым мгновением всё труднее становилось сосредоточить взгляд хоть на чём-нибудь; мир вокруг дрожал и расплывался. Геральт чувствовал биение сердца в каждой глубокой ране, в каждом мелком порезе, и оно замедлялось. Он знал, что скоро оно остановится. Глаза у него закрылись. — Всё, чего я желаю, — выдавил он, — это не подохнуть здесь, как последний дурак. Раздался странный звук, источник которого он определить не смог; где-то совсем рядом вспорхнула стая птиц. Зараза, как же всё болело. Рука у него подогнулась, и Геральт упал спиной на землю, устланную ковром гниющей листвы. Возникло головокружительное ощущение — словно его подняли в воздух или наоборот швырнули в бесконечную бездну, а потом все чувства исчезли, и пришла темнота.

***

Геральт медленно открыл глаза. Просыпаться не хотелось. Но вопреки воле органы чувств пробуждались один за другим: твёрдая земля, пение птиц, запах леса. Он вспомнил, где находится, и, окончательно проснувшись, открыл глаза. Он лежал на спине. Сквозь густую зелень раскинувшейся над ним листвы пробивалось солнце. Кажется, полдень уже миновал. Под ним была не жёсткая, неподатливая земля, прикрытая тонким слоем мягкого перегноя, и не поросшие травой кочки, а твёрдая, ровная поверхность. Геральт вытянул руку; ладонь коснулась камня. Не валун и не край утёса; что-то плоское, правильной формы. Чьи-то руки обработали этот камень, обтесали и сточили. Он был довольно узким — немного пошарив рукой сбоку, Геральт нащупал край. Только теперь, обратив внимание, он почувствовал, что другой край упирается ему чуть ниже икр, и ещё один — немного ниже макушки. Он мог поклясться, что был совершенно в другом месте, когда от потери крови лишился сознания. Где же он очутился и на чём лежит? На столе? На постаменте? — Какого лешего, — произнёс он. Перед тем, как попытаться сесть, он прижал к животу руку, чтобы не дать ране снова открыться. Первый леший, застав его врасплох, едва не выпустил ему кишки. К удивлению Геральта, прикосновение руки не причинило боли, и, хотя доспех был изорван в клочья, он не нащупал неровной корки едва затянувшейся плоти. И по ощущениям… всё было вполне неплохо. — Какого лешего, — повторил Геральт с чувством. Он ощупал бедро, но и оно казалось целым и невредимым, несмотря на то, что заскорузлая от крови повязка никуда не исчезла. Голова не пульсировала от боли, хотя должна была, и он мог легко открыть оба глаза. Сев, Геральт осмотрелся. Небольшой лесной прогалок был пуст, ни души, никого, кто мог ему помочь и спасти. Место казалось заброшенным. Прогалина не была рукотворной, но кто-то явно приложил усилия, чтобы её облагородить. Множество ног заровняли и утоптали землю, но сквозь неё всё равно пробивалась трава, а по кромке, ближе к деревьям, ползли виноградные лозы. По краю земляного круга высились каменные столбы с запутанной, змеистой резьбой. Часть знаков была покрыта мхом, между ними, на ровных местах, цвёл лишайник. Геральт подозревал, что руны начертаны на Старшей Речи. Ему уже попадались подобные места и раньше, но впервые он видел каменный круг в такой сохранности; обычно столбы бывали разрушены, вывернуты из земли и покрыты трещинами — святилища эльфов редко оставались нетронутыми после резни, устроенной людьми в их поселениях. — Ты проснулся. От неожиданности дёрнувшись, Геральт чуть не свалился с каменной плиты, на которой лежал. Когда он сообразил, что наверняка сломал бы себе шею, упав вниз головой на лежавший под постаментом плоский камень, дыхание перехватило. Переведя дух, он завертел головой. Прогалок был всё так же пуст, но с одного из каменных столбов за Геральтом наблюдал огромный ворон. — Ты мне не ответишь? — снова раздался голос. — Опять ты, — Геральт обвиняюще ткнул пальцем в сторону птицы. Ворон распушил перья. Жест выглядел на редкость раздражённым, несмотря на то, что перед Геральтом сидела птица. — Я уже говорил, что могу принять облик любого из обитателей моего леса. — Ты… — Геральт запнулся. Он вспомнил второго лешего, крупнее того, с которым бился, с ветвистыми, широко расходящимися рогами. Он вспомнил, как леший разговаривал с ним. Он вспомнил огромного волка, в которого леший обернулся, и его заверения, что перед Геральтом стоит бог. Или то был не морок, или Геральт так и не проснулся. — Я никогда раньше не видел бога, — сказал он с подозрением. — Я посетил множество святилищ, кромлехов и храмов, и не встретил ни одного существа, которое заявляло бы о своей пусть бы и мнимой божественности. Ворон расправил крылья и плавно заскользил по воздуху. Геральт инстинктивно отпрянул, но птица до него не долетела. Вместо неё в центре каменного круга появился олень, и во взгляде, которым он уставился на Геральта, смешались сила и решительная сосредоточенность, обычно оленям не свойственные. — А воронов, которые с тобой говорили, встречал? — спросил олень. Геральт смерил его угрюмым взглядом. В своём предположении зверь, конечно, не ошибся. Ситуация, в которой оказался Геральт, была неожиданной даже для опытного ведьмака. Геральт не сомневался, что перед ним никакое не божество. Существовало иное объяснение происходящему, только оно пока никак не приходило в голову. — Ты должен произнести в мою честь слова молитвы, — сказал олень. — Чего я тебе должен? Решив, что восседать на постаменте глупо, Геральт спрыгнул на землю. Да и лучше будет оказаться на своих двоих, когда существо, именовавшее себя богом, проявит истинную суть. Рано или поздно это непременно произойдёт, и загадочное создание на него набросится. Геральт шагнул за каменный постамент, чтобы между ними была хоть какая-то преграда. — За благодать, — объяснил бог. — Ты не мог говорить, когда я её тебе даровал, но теперь ты должен прочесть молитву. И пролей немного свежей крови — она послужит печатью. Старая-то уже высохла. Можно прямо на алтарь. Теперь, когда Геральт мог без труда разглядеть плиту, на которой недавно лежал, он различил и коричневое пятно засохшей крови, и ещё не успевшие высохнуть ржавые сгустки. Он чувствовал резкий металлический запах, когда лежал на камне, но особого внимания на него не обращал. В конце концов, именно из-за потери крови он и сомлел. — Благодать, — сказал Геральт, уставившись на большое бурое пятно, и подавил желание ощупать себя, чтобы убедиться, что по-прежнему цел. — Я даровал тебе исцеление, чтобы ты не умер. Без молитвы раны снова откроются, и ты покинешь этот мир. — Вот и угрозы начались, — спокойно сказал Геральт и снова поднял взгляд на оленя. Тот вскинул голову, демонстрируя рога, но, видно, забыл, что стояла ранняя весна, отчего впечатлить Геральта у него не вышло. — Это не угроза, — сказал олень. — Благодать — это завершающая часть контракта. Смертный оставляет мне подношение и произносит молитву, а я взамен дарую благо. Ты обратился ко мне с просьбой и пролил кровь на мой алтарь, но ты не прочитал молитву. Без молитвы благодать исчезнет сама собой. — Если для благодати требуется молитва, то как же ты её ниспослал? — спросил Геральт. Теперь существо, чем бы оно ни было, не отвертится. Ему следовало быть внимательнее, прибегая к такому обману. — Иногда сначала читается молитва, потом делается подношение, а потом нисходит благодать, — олень шагнул ближе, и Геральт тут же сместился вправо, чтобы их по-прежнему разделял каменный алтарь. — Иногда подношение кладут первым, после читают молитву, а потом я дарую благо. Последовательность не является строгой, и благодать может быть дарована и до молитвы, при условии, что та будет прочитана. Время это не однонаправленный поток; для богов оно больше похоже на пруд, и плыть в нём мы можем к любому берегу. Обдумав услышанное, Геральт не нашёл ничего лучше, чем брякнуть: — Но это плутовство. Ты же нарушаешь правила. Кем бы ни было это создание, правила оно меняло в пользу Геральта, что казалось особенно странным. Свои цели оно, конечно, тоже преследовало, но, как ни крути, а Геральт был жив. Сильнее всего беспокоило то, какую плату за его спасение с него запросят. Сомнительно, что дар от бога — или какого-то существа, могущественного настолько, чтобы убедить легковерных, что перед ними бог, — обойдётся дёшево. Оставалось только надеяться, что загадочное создание не заломит совсем уж неподъёмную цену. — Я бог, — сказал олень, гордо подняв голову. — Мне нет нужды прибегать к плутовству. А я бесстрашный благородный рыцарь, — с усмешкой подумал Геральт. — Чего ты от меня хочешь? — спросил он. — Я ведь уже сказал: молитву. Обидно будет отнимать дарованное только потому, что ты не исполнил свою часть договора. — Чего ещё? — спросил Геральт; он не собирался заключать контракт, не зная всех его условий. — Чего ещё ты от меня хочешь? Олень высоко вскинул задние ноги. В своей радости он напоминал фавна в поле. Геральт с подозрением прищурил глаза. — Ну раз уж ты предложил… ты мог бы поведать людям о моём святилище. Сложить молитвенный гимн и петь его во всех уголках бескрайних земель. Думаю, это мне подойдёт. — Я не бард, — Геральт закатил глаза. — Я не умею сочинять песни. — Я могу вдохновить тебя на это, — сказал бог. — Тебе останется только спеть. — Певческим талантом я тоже не обладаю. Меня никто слушать не захочет. — Я могу… — начал бог. Геральт оборвал его прежде, чем тот успел предложить ещё одну благодать, в которой Геральт не нуждался, но за которую, несомненно, тоже пришлось бы заплатить. — Раз уж ты способен сложить гимн, может, сам его и петь будешь? — спросил он резко. — Говори уже, что мне нужно сделать, чтобы не лишиться дарованного блага. — А разве так можно? — спросил олень, и голос его зазвучал удивлённо и в то же время задумчиво. — Можно ли самому петь свои гимны? — Благодать, — поторопил Геральт. — Просто помолись мне и пролей немного свежей крови, — сказал бог. — Я ведь уже объяснял. — Да я ни одной молитвы не знаю. — Держи. В голове у Геральта внезапно появился текст. Он знал, как звучит каждое слово, понимал их смысл. Молитва была сложена на Старшей Речи, но на диалекте, которого Геральт никогда не слышал, и если б кто-нибудь на нём заговорил, Геральт не сразу бы понял обращённые к нему слова. У многих давным-давно сменилось значение, да и гласные сейчас звучали иначе. Молитва напоминала язык сирен, с его вибрирующими, то взлетающими, то понижающимися трелями, хотя в привычной Геральту Старшей Речи тональности значения уже не имели. Сколько лет было этому богу? — Могу ли я узнать имя божества, которому собираюсь молиться? — криво усмехнулся Геральт. — Ты можешь звать меня… Карнон, — сказал бог. — Карнон, — повторил Геральт. — Замечательно. Он встал перед алтарём и начал. Часть молитвы он прочитал, часть — пропел. Повторяя древние строки, он поражённо осознавал, насколько они прекрасны. Ему казалось, что он даже может понять, почему иные люди посвящают свою жизнь служению в храме. У Геральта не было жертвенного клинка, поэтому он вытащил из ножен охотничий нож, уколол подушечку большого пальца и выдавил несколько капель на засохшее пятно собственной жизненной силы, кровью пролившейся на алтарь. Действие казалось бессмысленным, пока первая капля не упала на камень, и Геральт не почувствовал, что теперь-то дарованная ему благодать точно никуда не исчезнет. Он никому не смог бы объяснить возникшее у него внутри ощущение, но, по-видимому, сам того не замечая, он чувствовал незавершённость божественного контракта, но осознал это, лишь когда она внезапно исчезла. Схожее ощущение появлялось, когда ты туго подтягивал ослабленный пояс, равномерно распределяя вес ножей и подсумков. И в то же время оно не было похоже ни на что когда-либо Геральтом испытанное. Это был странный и оглушающий опыт, и Геральту, бесспорно, можно было простить и некоторую растерянность, и то, что он не замечал, как бог подкрался к нему сзади, пока тот не опустил руку ему на плечо — руку лешего. — Мир тебе, дитя моё, — произнёс бог. — Твои раны исцелены, и твоя молитва услышана. Вчера Геральт крепко ударился затылком (или это случилось сегодня утром?) — именно поэтому у него кружилась голова, а глаза щипало. Только поэтому. — Освежись в моём священном источнике, — сказал бог. — Он утолит твою жажду. Он махнул рукой, и за алтарём Геральт увидел неширокий ручей, бежавший вдоль края поляны и служивший одной из её естественных границ. Чуть дальше с невысокой каменной гряды низвергался маленький водопад, а рядом с ним стояли пара каменных чаш и ковш, украшенные редкими рунами Старшей Речи. Когда Геральт поднёс чашу к губам, вода показалась ему невероятно сладкой. Было ли причиной тому благословение существа, назвавшегося богом, или стоило винить жажду после потери крови, Геральт мог только гадать. Но ведь как-то же его раны затянулись. Оставшись ненадолго в относительном одиночестве, Геральт улучил мгновение, чтобы задуматься над этим. Если бы он не был ранен так серьёзно, то предположил бы, что существо, называвшее себя лесным богом, заморочило его, заставив думать, что он исцелён. В эту самую минуту он мог вслепую бродить по лесу, не осознавая, что с каждым шагом приближается к собственной гибели. Но его раны были слишком тяжёлыми, чтобы допустить подобный исход. Если бы его не исцелили, он был бы мёртв. Но он был жив, а значит, его исцелили. Это сбивало с толку. Он поставил каменную чашу на землю и с некоторой неохотой вернулся в каменный круг. Без божьего указующего перста отыскать Плотву будет сложновато. Конечно, он рано или поздно выйдет на нужную тропинку, даже если бог ему не поможет, но… Геральт надеялся, что до этого не дойдёт. Бог, так и остававшийся в облике лешего, спросил: — Ну что, пойдём? — Ты хочешь показать мне дорогу до моей кобылы? — удивился Геральт. — Или хотя бы отведёшь туда, где нашёл? — Это я могу, — кивнул бог. — Но я тут подумал. Ты ведь можешь показать мне мир за границами моего леса. — Что… — Ты сказал, что мне стоит петь свой гимн самому, раз уж ты этого делать не хочешь, — продолжал бог. — Обратить новых последователей, сидя в тёмной чаще, у меня не выйдет. Редкая душа заберётся так глубоко в лес, чтобы меня найти, стало быть, мне стоит выйти из леса и самому отыскать себе адептов. Геральт лишился дара речи. — Раз уж ты не можешь петь во имя моё, как сначала предложил… — Да ничего я не предлагал, — попытался возразить Геральт, ужаснувшись от одной только мысли, но его слова остались без внимания. — Я подумал, что тебе будет в радость отвести меня к людям, жаждущим услышать мою утешающую песнь. Ты можешь быть моим вестником. Нет-нет, моим пророком. Геральт отвернулся и уставился в лес. Опрометчиво было поворачиваться спиной к этому существу — к этому богу, кем бы он на самом деле ни оказался. Но он не находил слов, чтобы донести до странного создания всю абсурдность его предложения. — Тебя охватил трепет от моей божественной близости? — спросил бог. — Иногда смертным свойственна подобная чувствительность. Со временем ты привыкнешь к моему присутствию. В прошлом мои жрецы привыкали. В прошлом, — про себя отметил Геральт, и что-то в беспечных словах бога ему не понравилось. — Я не твой жрец, — сказал он. — Пока нет, — согласился бог. — Сначала ты должен выдержать год и ещё один день послушничества. — Нет, — с нажимом произнёс Геральт. — Никакое послушничество я начинать не собираюсь. Потому что я не жрец. Бог глядел на него и подозрительно молчал. — Я не жрец, — повторил Геральт. — Прости, но тебе придётся найти кого-нибудь другого. Где-то глубоко внутри у него всё ещё звучали певучие слова молитвы, её восходящие и нисходящие интонации; и хотя Геральт помнил значение каждой фразы на этом странном диалекте Старшей Pечи, он задумался, а точно ли он знал, что именно предложил богу в качестве платы. Слабое утешение давала мысль, что он непременно заметил бы, если бы дал обет. Он всё ещё ощущал то странное, почти тянущее чувство в животе, которое испытал, когда, прочтя молитву, позволил благодати коснуться себя, но теперь гадал, а не спутал ли он её дары с чем-то иным. Однако в этих бесконечных вопросах и сомнениях уже не было смысла. — Найду, если придётся, — сказал бог. — Идём. Чем раньше мы тронемся в путь, тем больше успеем пройти. — В таком виде ты никуда не пойдёшь. Пустыми глазницами леший осмотрел себя, а потом перевёл взгляд на Геральта. — В каком виде? — В виде лешего, — твёрдо сказал Геральт. — Ты приведёшь в ужас любого человека, с которым мы столкнёмся в дороге. — Немного священного трепета никакому богу не помешает. — Это будет не благоговейный трепет, — терпеливо объяснил Геральт. — Уж точно не за границами леса. Это будет ужас. И, в конце концов, перепуганные люди обратятся ко мне с просьбой этого приблудного лешего убить. Что бы ты ни попытался им сказать, слушать они станут. — И что же ты предлагаешь, ведьмак, который мне вовсе не жрец? На неприкрытую подколку Геральт даже бровью не повёл. Для него не имело значения, бог перед ним или нет. Он всегда равно обращался и с королями, и с кметами. Иного обхождения это существо от него не дождётся. — Тебе нужно стать чем-то небольшим и безобидным. Ты не можешь быть волком — так ты только напугаешь людей, если они увидят тебя в деревне. Превращаться в оленя тоже не советую — подстрелят на ужин. Птицу легко не заметить, но… — его осенило. — А ты можешь притвориться человеком? — Я могу стать любым существом, которое принадлежит моему лесу, — сказал бог, но яснее от его слов не стало. — Значит, нет? — Я могу облечься и человеческой плотью, — сказал бог. — Но это будет как-то заурядно. И ни капельки не богоподобно. — А я и не знал, что ты хочешь открыть людям свою божественную сущность, — протянул Геральт. — Я-то думал, ты просто хочешь явить людям свою песню. — Вроде того, — сказал бог. Не вполне доверяя своим ушам, Геральт различил в его голосе брюзгливость и обиду. Может быть, ему повезёт, и в приступе раздражения бог оставит безумную затею отправиться с ведьмаком в путешествие. — И тебе придётся быть размером с обычного человека, — добавил Геральт, вспомнив, какими неестественно большими были леший, волк, ворон и олень. — Ты как-то чересчур требователен к своему богу. — Ты не сможешь сойти за человека, если будешь слишком большим. И ты не поместишься ни в одной таверне, а где ещё тебе петь свою песню, как не там. Но если это ниже твоего божественного достоинства… Вот сейчас он точно не стерпит и заартачится, — подумал Геральт. — Нет! Вовсе нет, — запротестовал бог, и Геральт мысленно выругался. — Ты даёшь очень мудрые советы, мой… мой друг. Я приму облик наиобычнейшего человека. Что ж, попытаться стоило. Геральт задумался, надолго ли увлечёт бога эта дикая затея. Потеряет ли он интерес, едва перешагнув границу своего леса? А может, он и надетую личину потеряет, едва перешагнув границу своего леса? Он ведь может и сам заблуждаться, величая себя богом, а в действительности являясь духом природы или призраком жреца, в прошлом служившего в этом святилище. Это объяснило бы и молитву на давно забытом диалекте. В конце концов, какова вероятность, что Геральт в самом деле наткнулся в лесу на бога? Он провёл много дней в храме Мелитэле в Элландере, и ни разу не видел там Великой Матери, хотя её храм процветал и всегда был полон верующих, а не стоял заброшенным в глуши леса. Настоятельнице храма Нэннеке богиня тоже не являлась, а ведь та посвятила служению всю жизнь. По крайней мере, Геральту в этом Нэннеке никогда не признавалась. Наверняка она упомянула бы, если бы ей довелось встретиться с самой Мелитэле. — Тебе придётся помочь мне с человеческим обликом, — сказал бог. — Ты людей за жизнь больше видел. — Погоди. А как ты назовёшься? Если ты решил притвориться человеком, тебе нужно человеческое имя. Бог, казалось, очень глубоко задумался. — Я буду Лютиком. — Лютиком? Ты хочешь быть Лютиком? Не Павлом, не… — Давным-давно это святилище каждую весну устилал ковёр из лютиков, — сказал бог. — Это тонкий намёк на то, кто я есть. — Ясно, — вздохнул Геральт. В целом имя было довольно безобидным, заключил он, хоть и странным. — Что скажешь на это? — спросил бог. Перед Геральтом возник красивый мужчина со светлыми волосами до плеч, тщательно завитыми в крупные локоны. — Я думаю… — начал Геральт. Прежде чем он успел продолжить мысль, бог снова изменил свой облик: стал ниже ростом и прибавил в весе. Из-под зелёной фетровой шляпы виднелись короткие тёмные волосы. Бог глянул на Геральта добрыми глазами и спросил: — Ну как? — Ты… Третьим перед Геральтом появился высокий худощавый мужчина с каштановыми волосами до подбородка, маленькими аккуратными усиками и бородкой. На голове у него красовался берет цвета фуксии с белым пером. — А может быть, так? — Да выбери уже что-нибудь одно, — проворчал Геральт. — Хорошо, хорошо, — обиженно огрызнулся бог и на этот раз превратился в мужчину помоложе. У этого были ярко-голубые глаза и совсем короткие каштановые волосы. Одет он был в синий камзол. — Сойдёт? — Сойдёт, — кивнул Геральт. — Пойдём. — Может, мне немного отрастить волосы? Надеть красный кафтан? Что скажешь на щетину? Или лучше чисто выбритое лицо? — с каждой фразой он снова и снова менял свой облик. — Как тебе будет угодно, — сквозь зубы ответил Геральт, — главное, решай быстрее. — Хорошо, — на боге снова появился синий камзол, а каштановые волосы стали короче. — Ну что, в путь! Так жрец, который меньше всех живущих на Континенте желал быть жрецом, последовал за своим богом по узким лесным тропинкам, по пёстрым бликам света и тени на прошлогодней листве.