да что романтичного в птичках?

— ЮрСеич, пошлите столовую украшать! Там мишуру надо повесить… И снежинки еще! Пошлите, ЮрСеич!       Юра придержал кружку с чаем, чтобы не опрокинуть ее на детей, и хмыкнул. — Посылаю, украшайте, — он устало вздохнул, — Правильно говорить, пойдемте. И я с вами никуда не… — Юрий Соловеевич, ну сходите, — Алина Владиславовна чувствительно пихнула его под бок локтем, удерживая на весу стопку тетрадей. Дети уже усвистели в столовую, так что она продолжила, — Сходи, Юрка, мне еще тетради проверять. Только не навернись там, ладно?       Юра пробормотал сквозь зубы «ну мам» и поплелся в столовую, придерживая кружку и отхлебывая из нее на ходу. Из столовой пахло снегом и каким-то супом, а еще немного — Новым годом. Снежинки, мишура и прочие елочные игрушки были свалены в кучу у сцены (в столовой проводили всякие праздники, ловко совмещая хлеб со зрелищем), и дети постепенно растаскивали эту кучу на себе. Отловив какую-то девчушку, Юра забрал у нее мишуру и передал суровому сторожу, который громоздил елку. — Да заебись, че, на алгебру не пойдем. А то Грымза опять тебя к доске вызовет, Тох!       Юра обернулся и состроил недовольное лицо. Вообще, ему было все равно. Даже похуй. Но ради приличия пришлось сделать вид оскорбленного достоинства. — Давайте делать вид, что я этого не слышал? — А вы тоже украшаете? — ловко перебросил тему паренек по фамилии Гранин. Пришлось сознаваться. — Тоже.       Мявсеев, который залип на какой-то плакат к новогоднему конкурсу, невольно обернулся и вопросительно посмотрел на ЮрСеича, что, мол? Юра на него не посмотрел только потому, что глаз на затылке пока не отрастил, да и в целом отращивать не собирался. Он смотрел на то, как очередная девчушка тащит мишуру и начинает кружиться вместе с ней, задевая белым мишурным хвостом стаканы с какао и тарелки с манной кашей. Юра вспомнил о том, что он так и не допил чай. — ЮрСеич, пошлите снежинки вешать! — Не пошлите, — буркнул Юра и зашагал к коробкам с бумажными снежинками, — Пой-дем-те. Правильно — пойдемте. Еще раз услышу «пошлите», вместо снежинок повешу, ясно?       Антон проводил его взглядом и снова посмотрел на недособранную елку. — Может, на алгебру лучше? Подумаешь, Грымза. — Не ссы, — Влас Гранин быстро обернулся на ЮрСеича, но тот лез на стремянку со снежинками в руках, — Шарики-хуярики повесим, потом со сторожем курить пойдем. А потом домой слиняем вообще. Кайфуха. — Я не могу домой, — буркнул Тоха, — У меня репет. И вообще…       Он не успел сказать, что именно «вообще», потому что в столовую грузно впорхнула Мадам, размахивая своей шалью, как крыльями. Мадам преподавала французский, и поэтому картавила (может, наоборот). Самыми любимыми ее словами были «ребята» и «ребятишки». Иногда она совмещала их в одном предложении. — 'ебята! — провозгласила она так, что Тоха и Влас подпрыгнули, — Вы п’ишли помогать?       ЮрСеич тихо хрюкнул сверху. Антон закатил глаза, но кивнул, потому что стремительная бабочка Мадам уже приближалась к ним, хлопая шалью. — Бе’ите ко’обки, — у нее получилось больше «коёбки». Тоха прыснул и шепотом добавил «и уёбывайте отсюда».       Усатый и одновременно лысый сторож с восхищением посматривал на Мадам, тут же принявшуюся руководить процессом. Гранин и Мявсеев поплелись за коробками, остальные отнимали мишуру у детей и складывали ее под елкой. Сторож, причмокивая губами, одной рукой громоздил елку, а второй подпирал бок, чтобы казаться солиднее. — Слушайте, вы уверены, что нужно все снежинки сюда повесить? — спросил Юра вниз, опасно покачнувшись на стремянке. — Уверены! — заверили его снизу и тут же передумали, — Вообще-то нет. Пошлите к директору, спросим! Только вы с нами пошлите, ЮрСеич!       Юра ткнулся в лбом в обснежиненную стену и уже хотел отклеить лишнее, как вдруг почувствовал, что сейчас очень сильно испугается. Правда, почувствовал он это, когда уже изо всех сил дернулся и подпрыгнул на шатающейся стремянке. — 'ебятишки! — восторженно провозгласила Мадам самым ласковым тоном. Юра мысленно продолжил «отъебитесь от учителя» — с таким-то началом, — Снежинки надо пе’евесить. Месье Гамаюнов, вы 'ебятам с елкой не поможете? Мы тут сами сп’авимся, п’авда, 'ебята?       Юра с самым серьезным лицом откланялся. Со стороны увешанная снежинками стена выглядела так, будто в школе случился очень стихийный и очень точечный снегопад. Он оставил стремянку Мадам, которая уже пыталась на нее взгромоздиться, поджимая губы и орудуя туфельками на узком каблуке, и направился к елке. Она за всё это время успела приобрести вторую половину и красную звезду, к которой тянулся Мявсеев. ЮрСеич невольно засмотрелся, а потом крикнул: — Мявсеев, уронишь сейчас!       Антон обернулся и недовольно зыркнул на Юру. Красная звезда уже несколько секунд как лежала на полу, чудом не разбившись. — Поздно, ЮрСеич. Подайте верхушку, а?       Юра подобрал с пола звезду, забрался на сцену и стал с этой безопасной для себя высоты увешивать елку шариками. В каждом из них отражалось по одному Юрочке — со смешными круглыми очками, веснушками на носу и усталыми морщинками под глазами. С некоторой завистью он подумал о маме, которая явно отлынивала от украшательных мероприятий и проверяла тетради. Потом Юра подумал о том, что после тетрадей ей попадется целый класс «ебят» и завидовать перестал. У него детей было гораздо меньше: так, пара готовящихся к экзаменам восьмиклассниц, нервный медалист, двоечник и раздолбай Сашка и Антон. Антон был отдельной категорией хотя бы потому, что первые занятия с ним Юра вообще не помнил.       Это потом оказалось, что первых занятий не было, потому что Юра на них спал, а Мявсеев — линял домой. В третий раз Юра догадался запереть дверь кабинета на ключ и проворно сныкать его во внутреннем кармане пиджака. Тоха тогда полтора часа сидел и думал, пялясь на спящего учителя, даже для Серого, то есть Вали, сфоткал. После этого занятия начались заново, и оказалось, что Антон был неспособен отличить метафору от иронии, а Есенина от Тютчева. А еще цветы таскал. Юра даже приятно удивился, когда Антон принес ему мимозы, но оказалось, что они просто росли в палисаднике по дороге в школу. Бесплатновые.       Потом они стали заниматься у Гамаюнова дома. Потом литературой заниматься у Гамаюнова дома они перестали.       По другую сторону елки говорили о будущем. — Нахуй тебе эта литра вообще? — Тихо ты, епта, — шикнул Тоха, затыкая гирлянду вглубь елки, — Родители заставляют. — Так ты усыпи его и свали, в лес сходим, — Влас передернул плечами, искренне не понимая ценность литературы для Мявсеева, — Или у тебя зависнем. — А потом сидеть, пялиться на него? — Тоха посмотрел на Гранина и закатил глаза, — Я не Серый, я таким не увлекаюсь. Давай стремянку двигать, зае…задолбало уже эту гирлянду запихивать.       Влас спрыгнул со своей лестницы и стал с жутким грохотом двигать Тоху, не отрывая стремянку от земли. Юра высунулся на шум. — Гранин, Мявсеев, навернетесь! — предупредил он, сам покачнувшись на краю сцены. — Рано, ЮрСеич, — засмеялся Влас, — Все целы. — А я не предсказываю, я предупреждаю. Навернетесь, а мне потом перед вашими родителями отвечать. И перед Алиной Владиславовной в частности!       Тоха кинул на Юру такой взгляд, что тот вздохнул. — Мявсеев, слезай оттуда, поменяемся. Будешь мне шарики подавать.       Стремянка оказалась выше, чем ожидалось. С нее было видно пластиковую верхушку, которая все-таки чуть-чуть треснула, пыльные игрушки и остатки искусственного снега с прошлого года. Тогда, кажется, Дед Мороз приходил. Юра был очень благодарен судьбе, что Деда Мороза играл не он, и что ему не пришлось сидеть в зале, когда волшебник грудным восторженным голосом Мадам зачитывал «позд’авления», дефилируя на шпильках по дощатому полу.       Снизу Юре протянули шар. — Угу, — отозвался он, пристраивая его на ветку, — Антон, почему мне на тебя Гры… Галина Григорьевна жалуется? — Вы-то тут при чем? Это алгебра, — Тоха ухмыльнулся и облокотился на стремянку, глядя на ЮрСеича снизу вверх. Красивый он был, особенно когда кудряшки лампой подсвечивались. — У меня тот же вопрос. Я-то тут при чем? Я алгебру не знаю. — У нас с вами много общего, ЮрСеич, — почти мурлыкнул Тоха и уселся на сцену, передавая шарики оттуда, — Вы что сегодня вечером делаете?       Юра издал какой-то хриплый звук между кашлем и недовольным хмыканьем. — На каток, может, сходим? Я угощаю. Кофе, в смысле, в термосе принести могу. — Давай лучше сразу в травмпункт? — проворчал Юра, наклоняясь за шаром, — Сегодня вечером я учу тебя и иду домой. Без приключений.       Тоха вздохнул и метнул взгляд сторожу, который уже минут десять скучающе подпирал стену, потому что Мадам развесила снежинки и ушла. Со сторожем можно было свинтить курить у черного хода, но ЮрСеич… Вообще, его тоже можно прихватить. — ЮрСеич, а пойдемте... — Ты сейчас позовешь меня курить, — отчеканил Юра, довольный, что успел выпалить предсказание чуть раньше, чем оно сбылось. На пару секунд раньше, — А я откажусь, — Юра повернулся к Тоше, уперев одну руку в бок, и бросил ему «учительский» взгляд из-под очков.       Ровно в этот момент в стремянке что-то хрустнуло, и Юра стремительно рухнул на пол, не успев сказать, что стремянка сейчас подломится. Юра зажмурился на всякий случай и открыл глаза уже на полу, зажимая нос, в котором тоже что-то хрустнуло, как в стремянке. Мявсеев по-кошачьи спрыгнул со сцены и подорвался к нему, Гранин тоже. Один сторож индифферентно хмыкнул и поковылял все-таки курить.       Занятие с Антоном пришлось переместить из классной комнаты в квартиру Гамаюновых, куда Антон и Алина Владиславовна привели ЮрСеича с заклеенным в медпункте носом. Алина Владиславовна всю дорогу вздыхала, а Антон тихо посмеивался над ее заботливыми ругательствами: он сунул руку к Юре в карман и крепко сплел их пальцы — с той стороны Алина Владиславовна не видела. Юра ласково гладил его по ладони.       Дома выяснилось, что заниматься никто и не планировал. Антон уже по-хозяйски плюхнулся в зеленое кресло, а Юру мама отправила умываться и менять повязку на носу в ванную. Соловей Соловеевич мимолетно поздоровался с Тохой, клюнул в щеку жену и присвистнул, увидев раскрашенного Юрку. Когда Юра вышел из ванной, Антон уже в красках рассказывал, что именно случилось. — Так, мальчики, — Алина Владиславовна вошла в комнату в домашнем платье и выразительно посмотрела на Антоху, — Дуйте в кухню. Мне картошку надо почистить, там в кастрюле стоит. Поможешь, Антош? — Мам, — немного глухо проговорил Юра, — у нас занятие сегодня. — А я про тебя и не говорю ничего, — улыбнулась мама, — Ты у нас сегодня раненая пташка, тебе трудиться нельзя. Будешь Мявсеева устно опрашивать.       Юра вздохнул и пошел за сборником заданий. План был безукоризненный. В кухне пахло чаем и каким-то химическим печеньем, которое купил Соловей Соловеевич. Антоха тут же сунул одно в рот, устраиваясь на стуле с одной поджатой ногой. В руках у него была картофелечистка. Юра открыл сборник, отлистал до нужного варианта и посмотрел на Тошу — он сидел напротив, как на очной ставке. Или на экзамене. Или на свидании в очень странном ресторане, в котором картошку нужно чистить самостоятельно, заедая химозным печеньем. — Какой жанр у «Мертвых душ»? — Нос не болит? — парировал Тоха, расправляясь с картофелиной, — Я беспокоился вообще-то. — Давай побеспокоимся о «Мертвых душах» сначала? — терпеливо предложил Юра, шмыгнув носом, — Тош, ну просто же. Вопрос для разминки. — Они и так мертвые, чего о них беспокоиться? — ухмыльнулся Тоха, но потом нехотя задумался, — Ну… повесть? Не, большая слишком. Роман тогда?       Юра невольно отметил, что ход мысли был, в общем-то, правильный, только ход был совсем не туда. — Тош, а если подумать? — Не знаю, — сходу брякнул Мявсеев, — Давай потом посмотрим что-нибудь? Алина Владиславовна все равно без ужина не отпустит, а ужин, похоже, я прямо сейчас делаю. Там новая серия «Сказочного участка» вышла, — он посмотрел на несчастного Юрку и закатил глаза, — Ну не знаю. Роман не подходит, тогда повесть? Тоже нет? Ну что там еще есть, рассказ? — Тош, — упрекнул Юра. — Там больше жанров не осталось. Ты мне сам рассказывал: в пьесе реплики, в стихах — ну. стихи. Повесть маленькая, роман большой, рассказ короткий. Давай в ответах посмотрим? Ставлю на роман.       Юра погладил потрепанный сборник и посмотрел на то, как Антон плюхнул картошку в воду и взял следующую, облизываясь от крошек. Мявсеев был своим ответом явно доволен. — Кис, ну давай еще подумаем?       Антон подпрыгнул на стуле, была бы у него шерсть — встала бы дыбом сейчас же. Он почти зашипел, но уже отозвался, резко подняв голову. Против природы, говорят, не пойдешь. Соловей с Алиной «гнездо» на последнем этаже свили, Юрка предсказывает неудачи, а он...на кис-кис отзывается. В том числе. Юра, казалось, перемен в настроении Тоши не заметил. — Ты почти прав, это роман. Но «Мертвые души», Тош. Вспоминай, — Юра проговорил это и быстро прикусил язык: когда он начинал подсказывать, его иногда заносило так, что он ляпал правильный ответ. — А-а, — протянул Тоха и подержал театральную паузу, пока вторая картошина не плюхнулась в кастрюлю, — Поэма, да? Ну, этот Гоголь выпендривался и решил написать поэму, но, типа, текстом.       Юра засмеялся, закрывая улыбку и нос с пластырем руками. Тоха с видом победителя плеснул в него картофельной водой. — Правильно. И нос у меня не болит, если хочешь знать. Медсестра сказала, что не сломан. Даже уголь не предложила. — Ну да, это все меняет, — Тоха ухмыльнулся, — Иди сюда, дай мне печенье. У меня руки мокрые.       Вместо печенья Юрка его поцеловал. Мявсеев отвечал осторожно, чтобы не повредить нос, и эти самые мокрые руки быстро переехали Юре на шею, а потом и в волосы. Напоследок Юра сунул Тоше в зубы печенье и откусил половину прямо из его губ. Настроение заниматься уже куда-то пропало, особенно когда Алина Владиславовна крикнула из гостиной поставить чайник и вытащить сбор с малиной из шкафа. И кружки — четыре. Тоха крикнул в ответ, что у нее самый вкусный чай во Вселенной, подмазывался. Но чай и правда был хорош.       После этого Юра встал сзади Тоши и забросал его вопросами. Это был «романтический блиц», который придумал Мявсеев, когда хотел Юру заткнуть. — Скрытая насмешка? — Ирония.       Чмок в нос. — Художественное определение? — Эпитет.       Чмок в уголок губ. — Вопрос без ответа? — «Мы будем сегодня сериал смотреть или нет?» Ты на него не ответил, — ухмыльнулся Тоха, — Шучу. Риторический.       После этого все поцелуи он считал абсолютно заслуженными.       Вечером их и вправду согнали в комнату Юрки, пока Соловей Соловеевич шуршал чем-то в кухне. Пришлось настраивать сериал на старом шумящем компьютере, устраивать его на стопке книг и разбирать кровать от сборников и маминых тетрадей. Пока Юрка возился, Антон стянул с кровати, больше напоминающей гнездо, одеяло, и вышел курить на балкон. Юра протиснулся за ним, стрельнул сигарету — ему в прошлый раз без паспорта не продали. Тоха пригласил его под свое одеяло, как под крыло, и стал выдыхать дым колечками. Юрка прикрыл глаза, уложив голову Мявсееву на плечо. — Тебе правда литература не нужна? — вдруг спросил он, прижимаясь «под крылом» поближе. Был бы Юра постарше, он бы еще знал, что так его пра-пра…бабушка Гамаюн укрывала возлюбленного Соловья холодными ночами, но он не знал, он просто льнул к Тоше, потому что это было хорошо, — Ты у елки говорил, что тебя родители заставляют. — Не знаю, — Антон дернул плечом, — А зачем она мне? Я обереги делаю… и уезжать отсюда не буду. — Там работы больше, — хмыкнул Юра, не уточняя, где именно — «там». — Ты здесь работаешь, — парировал Тоха.       Юра засмеялся: — Я свою работу не люблю. — А что тогда любишь? — Тебя.       Когда Юра растянулся на кровати у стенки, Тоха забрался к нему под бок, укладываясь так, что из-за лохматой головы совсем не было видно экран. Он не знал, что когда-то его пра-пра...прадед Кот Баюн так же ложился у своей любимой, готовый заснуть. Тоша просто лежал так, потому что было хорошо и можно было чувствовать, как Юра дышит где-то сзади и хихикает на ухо, когда в сериале что-то смешное.       А потом Алина Владиславовна позвала их ужинать. И на следующий день в школьной столовой стояла красивая наряженная елка.