Проблемы обстоятельств

Арсению тоже кажется, что концерт прошёл вполне себе сносно. А, учитывая обстоятельства, так и вообще прекрасно. Ну, пришлось в кресле подзадержаться, посидеть, себя в порядок привести. Так это ничего. Дело житейское. Ведь, по правде говоря, внезапные стояки, пусть и происходящие на сцене и не к месту, были наименьшей из его проблем. А вот запах… Да, больше всего трудностей приносил этот невозможнейший запах. Запах у Антона и по жизни был ярким, как золотая осень, и искристым, как ёлочные украшения в свете гирлянды. Но во время течки становился требовательным, как будто бы даже капризным, крикливым. Его становилось чертовски трудно игнорировать. Весь день Арсений чувствовал в груди странное волнение, которое иногда охватывает при первых звуках детского плача и которое почти тут же сменяется раздражением, если уж ребёнок этот чужой или вообще незнакомый. Вот это желание повертеть башкой, обнаружить источник шума, выяснить в чём дело, подойти в случае необходимости, утешить. И с Антоном было сложнее вдвойне. Потому что это вам не крикливое дитё на другом конце самолёта, сводящее с ума не только собственных нервных родителей, но и пассажиров, а Антон, которого Арсений, во-первых, знал, а во-вторых, как-то ещё с первого года знакомства привык подсознательно оберегать. Для себя он объяснял это тем, что просто перенял манеру поведения Поза и Стаса по отношению к Шастуну. В первые же дни знакомства питерские заметили, как сторона Воронежа носится с Антоном, а тот этого как будто даже не замечает. У Серёжи и Зохана это вызывало недоумение вкупе с раздражением, ведь взрослый же парень вполне себе. Зохан вообще бесился вдвойне, потому что ему казалось, что всё дело в половой принадлежности. Арсений их негодования не разделил. С первого же взгляда на это худющее, чуть неловкое создание с распахнутыми глазищами и вечно поджатыми губами он понял, отчего у них в коллективе всё устроено так, а не иначе. Антон подкупал естественной трогательностью, врождённой доброжелательностью и прямолинейной искренностью. С ним не носились, его оберегали. Ненавязчиво. Так, чтобы не разбаловать, видимо. И Арсений просто принял правила игры. Поэтому и хотелось постоянно держаться рядом и взгляда не спускать. Однако его желания в сложившихся обстоятельствах могут только навредить, а потому требуется постоянно самого себя одёргивать, приводить в чувства и напоминать, что ничего с момента их последней встречи не изменилось и Антон вовсе не нуждается во внезапном постоянном контроле. Но тем не менее Арс считает, что с первым днём они оба справились вполне успешно, а вот иллюзий по поводу сна не питает. Он прекрасно знает, что ближайшие дни будет спать по два-три часа, потому что по ночам хуже всего. По ночам внутренний зуд становится невыносимым и ощущается физически, не давая иногда не только спать, но и усидеть на месте. Тот самый зуд, который приходит вместе с гоном. Этот зуд всегда идёт изнутри. И его, в отличие от сексуального желания, невозможно контролировать. Неугомонное и непрекращающееся на протяжении несколько дней желание найти и заграбастать. Да, именно это дурацкое словечко пришло ему на ум в четырнадцать, когда это случилось с ним в первый раз. В тот день он с самого утра чувствовал странный зуд в черепушке. Не боль. Просто мысли как будто бы вибрировали. Сознание вдруг стало каким-то упругим и то сжималось, то разжималось. А потом на алгебре мир внезапно стал чётче, насыщеннее. Цвета ударили по глазам своей яркостью, звуки обрушились барабанной дробью на перепонки, а запахи забили нос тополиным пухом. И в груди впервые родилось то самое желание: срочно вскочить с места и помчаться куда-то, чтобы найти что-то и тут же заграбастать. Именно заграбастать, да. Ни одно другое слово не подошло бы лучше. Не забрать, не подчинить, не выкрасть, а заграбастать и подмять под себя. И появилась сводящая с ума мысль, что это что-то, что так необходимо заграбастать, находится очень близко, руку протяни, но, если будешь медлить, придёт другой и заграбастает первым. Этот другой виделся большим, сильным и опасным. Арсений дураком не был, а родители уроками его сексуального просвещения не пренебрегали. Потому он сразу понял, что к чему, и на перемене подошёл к классному, пояснил, в чём дело, стоя с высоко вздёрнутым подбородком. Отец вбил ему в голову идею, что это повод для гордости. Гордости Арсений не испытывал, только дикое желание поскорее оказаться дома и страх перед чем-то новым, что совсем не поддавалось контролю. Учитель только плечами пожал. Не этот первый, не этот последний. С омегами у него в любом случае больше головной боли было. Каждый месяц что-нибудь да приключалось. То в обморок кто-нибудь грохнется, то гнездиться начнёт, то просто спрячется, потом ищи под каждой лестницей. Поэтому просто позвал какого-то старшеклассника-бету и велел проводить Арсения до дома, из такта соврав, что у того давление. Бете, очевидно, было глубоко плевать на причины, подарившие ему возможность вполне законно прогулять химию. — Сколько тебе до дома? — Пятнадцать минут. — Ага, ещё и пятнадцать обратно… Я скажу, что медленно шли. Прикроешь? Арсению тоже было плевать. Он стремился поскорее покинуть кишащие народом школьные коридоры. А потому с облегчением выдохнул, оказавшись на улице. Там хотя бы было относительно безлюдно. Всё же середина рабочего дня. Но шли действительно медленно. Арсений боялся ускорить шаг. Ему казалось, что тогда он точно ринется бежать, чтобы… Да, найти и заграбастать. Бороться и искать, найти и заграбастать. Незнакомый бета с разговорами не лез и, видимо, просто радовался хорошей погоде. На улице был удивительно тёплый октябрь. Мир вокруг для Арсения стал донельзя медленным и быстрым одновременно. А его собственное тело ощущалось каким-то чужим, каменным и непослушным, будто бы каждый мускул напрягся, а он всё никак не мог расслабиться. Пятнадцать или двадцать минут тянулись бесконечно долго. И Арсению начало казаться, что он никогда не доберётся до дома, а так и будет до скончания века бродить с раздражающим своей безликостью бетой и с ощущением, будто он лишён чего-то очень-очень важного. Поэтому при виде своего дома он ускорил шаг. Бета лишь ухмыльнулся, видимо, решив, что тот всё это время прикидывался умирающим. Когда они проходили мимо соседнего подъезда, Арсений уже почти бежал. Ещё метров десять, и он нырнёт за тяжёлую дверь, поднимется на этаж, чтобы оказаться в квартире, а там спрятаться в своей комнате, и не выйдет оттуда до прихода отца. Там он будет один, и, возможно, будет не так невыносимо. Одержимый этой мыслью он нёсся на всех парах так, что бета начал с трудом за ним поспевать. Но у этого самого соседнего подъезда вдруг заметил знакомого омегу. Вернее как, знакомы-то они не были. Просто часто выходили в школу в одно время и шли одной дорогой. Он не знал ни имени, ни класса, где тот учился. Омега был на пару лет младше, а потому мало интересовал Арсения. Тот тоже, какого-то чёрта, был не в школе и стоял у лавки, кирпич пинал носком ботинка, явно кого-то ожидая. Арс бросил на него взгляд походя, мимоходом, как на нечто знакомое и живое, а тот внезапно встрепенулся, будто бы почувствовал, и посмотрел на него в ответ. Арсений уж хотел было кивнуть в знак приветствия, но вместо этого остановился. Такого неприкрытого, животного страха он ещё никогда не видел. И боялись именно его, хотя он, ну… Просто шёл? Омега вновь вздрогнул, глаза опустил и тут же нырнул под козырёк подъезда, в то время как наблюдавший сию сцену со стороны бета схватил Арсения за локоть и потащил за собой. — У тебя гон, что ли? — спросил он, беспардонно принюхиваясь к макушке. — А че сразу не… Первый раз? Арсений только кивнул. А потом начал зачем-то оправдываться: — Ага… Я не… Я же ничего не сделал… Бета не ответил, дотащил его до родного подъезда. И только там заговорил. — Эй, всё нормально? Ладно… И так вижу, что нет. На меня посмотри. Арсений понял, что всё это время таращился на столб, за которым в это время прятались. От него. — Он маленький просто, — повернул его бета к себе. — Может, с ним никто не поговорил нормально. Ты же знаешь, их сначала запугают, а потом уже… Арсений не слушал, что потом уже. И да, он знал. Омег и при нём не раз поучали, что не стоит лишний раз соваться к альфам в гоне. Да и от отца он подобное слышал. Мол, нечего лишний раз провоцировать. Но до сегодняшнего дня это всё не касалось напрямую его, Арсения. То есть, конечно, он понимал, что рано или поздно это произойдёт и с ним, но тем не менее всё это не касалось его. Это было про других, про каких-то взрослых, потенциально опасных, не умеющих себя контролировать альф, а не про него. — Короче, маленький он, вот и испугался. Ничего страшного, ну… У меня брат старший — альфа. Ты привыкнешь. Уже позже с высоты своего опыта и обычного здравого смысла Арсений понял, что под «привыкнешь» тот самый, с почти стёртым за давностью лет лицом бета имел в виду гон. Но тогда четырнадцатилетнему перепуганному Попову показалось, что привыкнуть он должен будет к тому, что его могут вот так бояться без причины. Они же в школу вместе ходили… А однажды, кажется, прошлой зимой, возвращались одной дорогой под вечер, и этот же мелкий омега перешёл дорогу, чтобы оказаться поближе к Арсу, испугавшись какой-то пьяной компании на лавках. Арсений тогда себя внезапно жутко взрослым почувствовал, хоть и понимал, что тот просто поближе к знакомому решил держаться, а не защиты искал. А теперь от него прятались за столбом, хотя он просто шёл. Но так-то причины есть у всего. Может, у того конкретного омеги и не было причин бояться именно Арсения. Но, опять же, спустя годы Арсений рационально-спокойно реагировал, когда какой-нибудь зашедший с ним в подъезд омега вдруг резко начинал интересоваться всеми объявлениями у лифта разом и лишь отмахивался от вежливого Арсеньевского «вы поедете?». Он всё понимал, выходил из лифта и пропускал вперёд, ловя благодарную улыбку в ответ. Потому что он вполне может и подождать. Арсений всё понимал, правда. Но отношений за всю жизнь с омегами так ни разу и не завёл. С бетами он чувствовал себя увереннее. Как-то надёжнее с ними. Однако во флирте с омегами или совместно проведённой ночи себе не отказывал. И на всю жизнь запомнил, как стоял в своей спальне в позе бегуна на низком старте, только с опущенной задницей, и больше всего на свете боялся, что когда-нибудь не выдержит, сорвётся и побежит искать то самое, что так необходимо заграбастать. А сейчас стоит в лифте и равнодушно пялится на сменяющиеся цифры этажей, желая поскорее оказаться одному и зная, что желание заграбастать спать ему ни сегодня, ни завтра, ни в ближайшее время не даст. Воронежские полным составом выходят на четвёртом. — До завтра. — Ага. — И, Серёжа, не забудь. В восемь в холле. У нас поезд. — Да помню я… Двери закрываются, и Арсений остается наедине с Матвиенко. — Ты как? Он лишь плечами в ответ пожимает. — Нормально. Как и всегда. — С тобой посидеть? Серёжа, радость жизни его, конечно же, знает, что Арсений хрен уснёт. И предлагает искренне, потому что не раз его таким образом выручал. Разговорами отвлекал, на стену лезть не давал. И Арсений хочет было согласиться, но в последний момент решает, что двое невыспавшихся для их квартета — это уже чересчур. — Не, иди спать. Я, если что, наберу. — Ты думаешь, я звонок услышу? — усмехается Серёжа, но не спорит. Чудо, а не человек. В номере Арсений всё ещё чувствует запах Антона. Уже некричащий и нетребовательный, но всё ещё его. Это кажется абсурдом, но уже давно доказано, что запах реально может буквально приклеиться. Так что это его крест теперь. Ментол помогает, но минут на десять максимум. Даже отмыться от него не выходит, поэтому из душа Арсений выходит мокрым и по-прежнему недовольным. Антон в этом плане не был каким-то особенным. Просто если ты общаешься с течной омегой более двух-трёх часов, то запах липнет. Вот и всё. А с Антоном они повязаны на три чёртовых дня. Блядство. «Совпало так совпало. Охуенно так совпало», — злится в никуда Арсений, пялясь в потолок номера. Но злость уходит при мыслях об Антоне. Потому что ему-то всяко хуже сейчас. Течка рядом с альфой в гоне — такое себе предприятие, мягко говоря. Особенно, если с альфой этим тебя ничего не связывает. И, опять же, одно дело — восемь часов в одном опенспейсе отпахать, а совсем другое — оказаться в их ситуации. И то, как Антон сегодня старательно делал вид, что ничего особенного не происходит, являлось только лишним доказательством. Нет, выходило почти естественно местами. Но очень сложно что-то скрывать друг от друга, когда вы почти семь лет бок о бок работаете. Арс всё видел и всё замечал. И натянутые улыбки, и то, как менялось его выражение лица, когда он думал, что на него никто не смотрит. А сейчас он тоже один. Возможно, у него, в отличие от Арсения, поспать получится. Но вряд ли этот сон будет спокойным. Он там один. Наверняка тоже на стену лезет. Один… Мокрый. Эта мысль мгновенно стыдом лицо опаляет. Потому что… Блядь. Нельзя так думать. Это, конечно, факт. Но нельзя думать о том, что его коллега улыбчиво-ушастый Антон Шастун лежит сейчас… — Да блядская хуета, — вскакивает Арсений с места и оглядывается. Тело зудит от дикого желания найти… Да что там искать? Искать-то даже не придётся. И заграбастать. «Так, — выдыхает Арсений. — Ничего нового не происходит. Ты знаешь, чего тебе делать нельзя и что может помочь. Так что давай» Правила были простые. И их было всего два. Нельзя пить. Алкоголь ещё никому мыслить ясно не помогал. И, как бы странно это ни было, нельзя было дрочить. Последнее Арсений чисто эмпирическим путём выяснил ещё в подростковом возрасте, лишь потом узнав, что он в данном выводе далеко не одинок. Потому что это всё равно что дрова в печку подкидывать. Пару секунд облегчения во время оргазма, чтобы вслед с ним накрыло в два раза сильнее. Ну, и в текущих обстоятельствах в список правил стоило бы добавить: нельзя думать о мокром Антоне Шастуне. А вот помогало Арсению три вещи. Вернее, четыре, но о последней сейчас точно лучше не вспоминать. Работа, спорт и медитации. Либо упахаться до такого состояния, что стоять не сможешь, либо попробовать словить дзен. Арсений бросает взгляд на окно. Зима. Сибирь. За окном бодрые минус тридцать. Хуй побегаешь, конечно. Медитировать, когда к тебе буквально прилип чужой запах, тоже проблематично. Но… Гостиница-то не самая паршивая. Здесь должен быть спортзал, а в нём, скорее всего, беговая дорожка. Окрылённой этой мыслью Арсений хватает телефонную трубку. Перед тем, как спускаться, стоит всё же уточнить на ресепшене. Арсению везёт. Спортзал, пусть и крохотный, присутствует, а в нём, вот удача, одна-единственная, свободная, словно его дожидавшаяся дорожка. И больше никого, совсем никого, а это значит, что можно бежать. Просто бежать в никуда. И не думать. Желательно, вообще ни о чем. Через полчаса зуд почти перестаёт ощущаться. Ещё через четверть Арсений чувствует, что начинает потихоньку уставать. А значит, ещё примерно полчасика и можно заканчивать. И есть вероятность, что свалится спать как миленький. Вот и славно. Вот и зашибись. Вот и день прошёл. В тот самый момент, когда Арсений позволяет себе самому себя же и похвалить за то, что всё-таки додумался пойти в зал, а не грустно обдирать обои в номере в попытках забраться на стены, он чувствует, что покой его и одиночество решили нарушить извне. Чует буквально. Запах еле заметный, омежий. Был бы не в гоне, так бы легко и не заметил. А тут сразу скорость сбрасывает, а затем и вовсе останавливается, вытаскивая один наушник из уха. На пороге стоит незнакомый парень. Низкий, кудрявый и чернявый он мнётся на входе, видимо, не решаясь пройти дальше. Но, заметив, что на него смотрят, вскидывает руку в каком-то жесте не то приветствия, не то привлечения к себе внимания. — Извините, я просто… Вы ещё долго? И указывает подбородком на единственную дорожку. Ну, в целом и догадаться можно было. А то, что на входе мается, так это запахом прибило. На Арсе футболка насквозь мокрая. — Да, конечно, — кивает Арсений, пробуя изобразить что-то вроде улыбки. — Двадцать минут. Число берет из головы, лишь бы хоть что-то сказать. Парнишка улыбается в ответ и вновь машет рукой: — Я тогда… Там подожду. Как-то неловко поджимает губы и испаряется, словно его и не было. Арсений же забирается обратно на дорожку, но оставшиеся двадцать минут просто ходит, стараясь утопить в ровном темпе ходьбы внезапно возникшее раздражение. Парень так-то ни в чём не виноват. Общественное место. Но Арс посмел понадеяться, что у него будет возможность побыть, так сказать, без внешних раздражителей, измотать себя и поймать чёртов дзен, а ему этого сделать не дали. И самое ублюдское, что запах Шастуна никуда не делся. Словно это не какой-то незнакомый омега только что из комнаты вышел, а сам Антон Андреевич. На выходе из зала вытирается полотенцем наскоро. Плевать, душ примет наверху. Там один хороший человек ожидает возможность побегать на ночь глядя. Нечего заставлять ждать дольше необходимого. Человек хороший обнаруживается в фойе. Сидит в кресле, ногой мотает и оборачивается, едва почуяв Арсения. Тот ему в ответ на взгляд руку вскидывает и намыливается к лифтам, обратно в свой бастион одиночества. Но его тут же со спины нагоняют. — Извините… Да что ж ты будешь делать-то… — Да? — оборачивается Арсений, нацепляя самую добродушную улыбку из всех возможных. Хоть бы не жутко вышло. — Я не хотел вас торопить, — выпаливает чернявый. Глаза у него тоже тёмные, почти черничные. — Да всё нормально, я и правда уже заканчивал, — врёт Арсений, вмиг отмечая, что его не слушают. Разглядывают пристально — да. Но не слушают. — Ага, — как-то растерянно тянет его собеседник, руки за спиной пряча. Потом вдыхает поглубже, явно на что-то решаясь, и, скосив глаза, медленно произносит: — Я просто хотел сказать, что я тут живу… Вот то информация, конечно. Так бы Арсений никогда не догадался. — В триста сорок первом номере, — переводит взгляд обратно, прямо в глаза заглядывая. — И через час буду уже там. И улыбается, вопросительно брови приподняв. А Арсений аж дар речи на секунду теряет от неожиданности. Смущает даже не само предложение, а то, насколько прямо и без стеснения оно было сделано. В определенном смысле чужая смелость восхищает. Вот так, глядя в глаза, спустя всего ничего после знакомства… Хотя знакомства как такового и вовсе не состоялось, между прочим. И он уже набирает было воздуха, чтобы ответить какое-нибудь максимально необидное «нет», но вместо этого почему-то вырывается расплывчато-неопределённое: — Я учту. Улыбка на чужом лице гаснет на мгновение, но тут же загорается снова. Конечно, это ведь не «нет». — Хорошо. Я тогда… Пойду. И тут же ретируется. А Арсений, чуть-чуть помешкав, вновь возвращается на путь к лифтам. Он не собирается с ним спать. Нет, конечно, нет. Что за бред? Не нужны ему эти приключения на задницу, пусть и не на свою. Этому мелкому вообще сколько? Ладно, явно не меньше двадцати пяти. Но это всё равно лет на десять меньше, чем Арсению. Так что… Нет, точно нет. А с другой стороны, почему бы, блядь, и нет? Он никому ничего не должен. Да и четвёртая вещь, которая точно помогает, сама в руки пришла. И этот чернявый вроде точно знает, на что идёт. Трудно было не учуять. И это точно перебьёт тот, второй запах. Возможно, он даже сможет поспать чуть больше пары часов. А если он проведёт всю ночь рядом с другим омегой, то Антон утром точно почует. Может, и ему полегче станет… Да, ведь именно так это у омег и работает… Если хочешь трахнуть симпатичного малолетку в гоне, то, может, не стоит прикрываться заботой о друге? Просыпается где-то в глубине внутренний голос Арсения. По своему обыкновению, он язвителен, саркастичен и чувства Арсения не щадит. Внутренний голос Арсений посылает на хер. Иногда полезно подобным заниматься, а то эти голоса могут совсем распоясаться. В номере принимает душ. И просто так, чисто случайно, проверяет время. Что ж, все его мытарства заняли двадцать минут. Затем одевается. И зачем только? Ты же совершенно точно не будешь с ним трахаться. Или ты на такие жертвы готов пойти ради того, чтобы поспать? Или это всё ещё ради Антона? Какое там у тебя оправдание тому, что ты просто решил выебать первого встречного? М? На этот раз внутренний голос он просто игнорирует. Потому что, действительно, он никуда не пойдёт. Глупости всё это. Сейчас походит ещё часик по номеру, а потом… Потом ещё какое-нибудь занятие себе придумает. Через полчаса Арсений останавливается посреди комнаты и тяжко вздыхает. А может, и решил? И что? Он взрослый человек. Он имеет право… Ебать кого ни попадя? Распоряжаться своим личным временем как ему угодно. То есть ебать кого ни попадя. Запишем это в досуг. Ещё через пятнадцать минут Арсений посылает и его, и себя заодно. И выходит прочь, чтобы спуститься на третий этаж. Триста сорок первый, да? Постучав в номер, Арсений напоминает самому себе, что ему уже не двадцать, чтобы такой дичью на трезвую голову заниматься. А внутренний голос замечает, что, вполне возможно, это первые признаки кризиса среднего возраста о себе знать дают. Дверь ему открывают. При том достаточно быстро и даже не спросив, кто пожаловать решил в столь неурочное время. Ждали. — Эм, привет, — улыбается Арсений, завидев на пороге уже знакомое лицо. Ну, хоть с номером не ошибся. Не такой уж он и старый. — Привет, — улыбается тот ему, но тут же губы поджимает. — Я думал, вы уже не придёте. — Ты, — поправляет Арсений, не задумавшись. — Я тоже не думал, что приду. Вот так. Честность на честность. Не так уж и плохо, да? — Я зайду? — Ага… В номере горит всего одна прикроватная лампа. Поэтому, стоит двери закрыться, крохотный отрезок коридорчика оказывается в полумраке. Так даже лучше. В темноте иногда больше видно. Например, видно, что хозяин этой обители совсем не боится, нервничает только, глазами от предвкушения поблёскивает и явно не знает, куда себя деть. — Я обычно не… Арсений только головой машет. И не потому что не верит, а потому что ни к чему это сейчас. Они здесь оба не такие, и их ждут трамваи. Он только подходит чуть ближе, упирается рукой в стену и слегка наклоняется к волосам, принюхиваясь. Омега, действительно, совсем невысокий. Наверное, с Серёжу где-то. В грудь дышит нервно. Пахнет… Приятно. Даже очень. Если бы не тот, другой запах, Арсения бы уже повело. Но вот об этом точно сейчас думать не надо. Совершенно не стоит думать о том, что этажом выше… Антон. Один. Арсений прикрывает глаза и гонит беспокойные мысли прочь. Под ним сейчас омега окажется. Мелкий, тёплый, податливый. — Вы… ты, — путается в местоимениях бедняга, — в душ сходил? — Конечно, — шепчет на самое ухо, пододвигаясь ещё ближе. — А не надо было? — Нет, то есть… Я не… — Нравится, как я пахну? — Очень. И подбородок вздёргивает, в глаза заглядывая. Те в полумраке совсем чёрными кажутся, зрачка не разглядишь. И запах меняется, становится резче, ярче. Арсения изнутри обжигает, да так, что перед глазами мир на секунду расплывается. Потому что тот течёт, от одного его запаха течёт. Не доберутся они до кровати. Он его прямо в эту стену впечатает. — Настолько? — Я, — вновь теряется, осознав, что его с поличным поймали. Забавный. — Да… Можно? И руку робко поднимает в попытке к чужому стояку прикоснуться. — Конечно, — ведёт кончиком носа по виску, там, где венка бьется. — Вежливый… Ладонь ложится на член, но он её даже не сжимает, как будто бы просто изучить хотел. Арсению это отчего-то кажется смешным. И он, не скрывая насмешки, интересуется: — Надеюсь, всё устраивает? — А? А, да. Я, — смеётся коротко, — просто не думал, что вы… ты таким спокойным будешь. — Что? Думал, я тебя прямо в коридоре трахну? — Если честно, да, — чужое дыхание щёку обжигает. И Арсений окончательно решает, что к чёрту всё. Он в святые не нанимался. И куда-то прямо в губы, перед тем, как поцеловать, интересуется: — Как тебя зовут-то хоть, радость? — Сева… — Очень приятно, Сева. А я… — Я знаю. Арсения будто бы холодной водой, прямо из проруби набранной, окатывают. Он резко отстраняется и прижимается спиной к противоположной стене. Идиот. Что? Думал, с тобой из-за красоты твоей неземной поебаться решили? И вот сейчас Арсений со своим внутренним «я» полностью согласен. Это же каким надо быть кретином, чтобы даже не задуматься о подобном варианте. Просто конченым. До одури хочется рассмеяться. И Арсений решает себе в данном удовольствии не отказывать. Запрокидывает голову и смеётся. Но всё же сдержанно, в себя. — Да ладно, я никому не... — подаёт голос несчастный Сева, которому только что потрахаться обломили. Арсений опускает голову. Смотрит на это дитё неразумное, а тот сейчас именно как провинившееся дитё и выглядит. Хочет было сказать, что плевать ему глубоко, кому он там о похождениях Арсения Попова решит поведать. Главным образом потому, что о подобных похождениях и так регулярно пишут, причем люди, которых Арсений в своей жизни никогда не ебал. А вот люди, которых ебал, почему-то не пишут. Видимо, воображаемый секс с Арсением Поповым впечатляет куда больше, чем настоящий. Но вот именно сегодня… Именно, блядь, сегодня он хотел бы остаться, если не безымянным, то хотя бы безызвестным альфой, которого в гоне бес попутал, и он решил трахнуть какую-то малолетку на радостях. Но всего этого он, конечно, не говорит. — Напиши, что у Арсения Попова встаёт только под чужим именем. И уходит, так и не дождавшись ответа. Лучше, блядь, помедитирует.