Тревожная молодость

            30 июня, 1993             Среда       «What is love?

      Oh baby, don't hurt me

      Don't hurt me

      No more…»

            Сливочное масло брызжет на сковороде, горячими каплями обжигая запястья. Лена шипит сквозь зубы в коротком приступе боли, одергивая руки. Через плечо оборачивается, подмечая, что Маленькая Лиза слишком увлечена танцем под именитую песню. Мелодия стелется по квартире благодаря небольшому радио, оставленному в гостиной. До старшей сестры доносятся только отголоски иностранных фраз, но ей ничего не мешает по памяти воспроизводить звук и двигать бедрами в такт.       Сегодня третье по счету утро, которое начинается с недолгой музыкальной паузы. Этакая альтернатива зарядки в школьном лагере, куда Лиза больше не ходит. Вернее, у девочки оставалось как раз три дня до того, как все преподаватели разъедутся по морям, а школу закроют до сентября. Ей нравилось находиться в обществе сверстников, даже невзирая на то, что говорить с ними было сложно. Многие ребята не понимали, почему девочка все время молчит и лишь иногда пишет короткие предложения в своем голубом блокноте, из-за чего как таковой компании у нее не сложилось. Но было несколько девочек, которые с радостью рассказывали Лизоньке про своих кукол, предлагали поиграть в догонялки и даже приглашали в гости. Трофимова-младшая совсем не хотела променять подобное веселье на посиделки с сестрой в четырех стенах, иногда сменяющихся двором возле дома. Но возражать не стала, когда Лена заявила, что девочка остается дома. Она говорила, мол, желает больше времени с сестрой проводить, пока ее не поглотили друзья и прогулки до позднего вечера, но Лиза не верила. Понимала, что творится что-то неладное, но не решалась намекнуть об этом в записке. Светлана же возражать не вздумала, наоборот, поощрила тягу старшей дочери больше времени уделять младшей. А Червю трясло от мысли, что с сестрой вновь может что-то случиться.       Алик ничуть не облегчил ей ношу тем разговором. Наоборот, подкинул пару лишних тонн на плечи, планируя посмотреть, справится ли хрупкое девичье тело.       Остановить бесконечную вереницу ужасающих картин, которые вырисовывает бурное воображение, девушка не может. Так или иначе, все время представляет, как Тимур вновь выхватывает маленькую девочку из ее цепкой хватки: по дороге в школу, по дороге домой, на тропинке возле дома — совершенно неважно. Да и воспоминания о горячем асфальте, обжигающем окровавленные ладони, измучили. Направленное на Трофимову оружие, особенно после похода на заброшенный завод, заиграло новыми красками. Она едва ли не верит в то, что на лбу у нее разгорается мишень. Или же на спине. Или же на любой другой части тела… Паранойя. Самая настоящая, поглощающая ее в редкие минуты одиночества. Поделиться не с кем: Катя уехала в свой поселок, намереваясь повидаться с родственниками и сократить траты на шмотки, а Васька с Тимом куда-то к Черному морю поехали. Олеся вчера приходила в гости, но кроме литературных статей с ней поговорить было не о чем. Да и не тот это человек, как кажется Лене, который спокойно выслушает весь ее рассказ и успокоит, а не побежит к ментам.       Гриша узнал о визите к афганцам. Примчался на следующий день, распил чашку чая и попросил Лену проводить его. А там, в прихожей, тихим, но суровым шепотом дал наказ не приближаться к территории завода. Ну, и не лезть в вопросы, которые она не в состоянии решить. Тогда Трофимова еле сдержалась от изящного русского мата в речи, намекнув, что их «досмотры» в попытке заботы — пустая трата времени, пыль в глаза, фальшь чистой воды. Но мужчина ничего ей не ответил. Только смерил недоверчивым взглядом, выйдя за порог. Благо, что для матери весть об обезьяне оставалась в тайне. Пока. Чувствует сердце кареглазой: одной бутылкой вина больше, распитой с Машей ненароком, и вся гниль всплывет.       Маленькая Лиза привлекает внимание своим кривым мычанием, наверняка даже не попадающим в тональность. Лена украдкой заглядывает в проем гостиной, еле сдерживая широкую улыбку. Сейчас сестренка больше походит на героиню стереотипного фильма о счастливом детстве: пляшет на диване, игнорируя задирающийся подол сарафана, а тоненькие светлые косички колышутся из стороны в сторону. Она непроизвольно дергает руками, когда замечает слежку — испугалась, решив стушеваться. И Трофимова-старшая не сдерживает смешка. — Пошли есть, — все, что выдает мягким тембром девушка, прежде чем развернуться на пятках. А за спиной уже слышатся торопливые шаги.       Зарубежный хит сменяется малоизвестной иностранной песней, почему-то кажущейся Лене знакомой. Она будто слышала ее на Дне студента, но не может вспомнить точно…        Все воспоминания о том дне больше походят на разорванную вещь: ее, цельную, взяли и разодрали, — точно звери, — разбросав клочки ткани по разным уголкам комнаты. Кропотливо собрать их и пытаться сшить воедино — пустая трата времени. Остается лишь оглядываться по сторонам, подмечая, что эта часть когда-то была воротником, а те две — рукавами. И, в данном случае, воротником была сцена с Тимом и Васей, когда первый боялся подойти к девушке, которая ему нравится. А рукавами предстает разговор с Катей в туалете. Интересно, хоть кто-то из преподавателей обратил внимание, что в актовом зале пляшут не только их студенты? Или им вообще было все равно? Собственное веселье на первом месте стояло… Лена полагает, что узнает об этом через несколько дней, когда отправится в университетскую библиотеку — читательский билет нужно продлить. — А твоя подружка сегодня придет? — вдруг интересуется Червя, всматриваясь в задумчивое лицо сестры.       В школьном лагере Лиза подружилась с девочкой Викой. За семейными ужинами мама много рассказывала о ней: из хорошей семьи, вроде как, даже интеллигентной; всегда опрятная, воспитанная, слова лишнего не вставит. И с Лизой подружилась, несмотря на имеющийся недуг. Вике, вроде как, вообще было все равно, говорит Лиза или молчит постоянно — лишь бы соглашалась на качелях покататься да в куклы поиграть. Вот и сегодня, узнав про то, что последний день в лагере девочка проведет без своей верной спутницы, напросилась к ним в гости. Светлана обговорила этот вопрос с мамой Вики, а той, похоже, это было только на руку. «Ой, как замечательно», — бормотала Надежда в телефонную трубку вчерашним вечером, — «У меня в ЖЭКе завал такой, ужас просто!» Но дальше Лена не слушала. Поняла только, что сегодня на ее плечи свалится два ребенка. И один из них говорящий… Что ж, придется вспоминать, как это — разговаривать с первоклашкой.       Сестренка кивает, тут же возвращаясь к развалившемуся сырнику. — Гулять с ней пойдем? Или дома посидим? — но девочка жмет плечами. Наверное, полагается на желания самой Вики. — Ну, хорошо. Посмотрим тогда.       Скучающий от гнетущей тишины взгляд Черви упирается в поверхность стола. Бежевая скатерть кажется ей неинтересной, как и, собственно, происходящее на кухне. Лиза молчаливо прожевывает вязкую творожную массу, изредка постукивая приборами по тарелке, заставляя сестру вспоминать... Один раз Маленькая Лиза прибежала на завтрак слишком окрыленной: все твердила, что в садике обзавелась новой подружкой. Они даже на импровизированный выпускной бал собирались прийти в одинаковых платьях, так сильно желая казаться близняшками. Когда Лена скривила лицо в напускной обиде, девочка звонко рассмеялась. А еще случай: ее курчавые светлые волосы спутались после сна, а она бегала по всей квартире и кричала, что потеряла любимый гребень. В этих стенах всегда стоял голос Лизы. И трудно было представить, что когда-то это закончится.       Конечно, стоит благодарить Бога, что она вообще осталась жива, что вернулась домой. Немного благодарностей можно отсыпать и Алику с Гришей, что поспособствовали. Но даже этот жест никогда не изменит этого года умертвляющего молчания.       Через пару недель после возвращения сестры, когда родители уже собирались раздувать проблему Вселенских масштабов, было принято решение отвести Лизу к врачу. Как минимум, для того, чтобы исключить глухоту и понять, не нанесли ли ей тяжких телесных, повлекших такое. Лена шла по коридорам, крепко сжимая ладонь сестренки, и отказывалась принять тот факт, что колени трясутся. Что твердую землю под ногами она едва ощущает, а челюсть непроизвольно дергается. Уже в кабинете, когда девочку усадили на кушетку и проводили осмотр, Светлана все что-то бормотала. Рвано пересказывала врачу, должно быть, что произошло и в чем причина их беспокойства — кареглазая девушка очень плохо помнит этот момент. Помнит лишь, как во рту пересохло, а горло начало резать. Будто кто-то остервенело водил острием по ткани. Мужчина во врачебном халате пытался разговорить ребенка, использовал различные уловки, но все тщетно — в ответ оглушающая тишь. Еще чуть позже он неожиданно, посреди разговора с матерью, решил хлопнуть в ладоши. И Лиза отреагировала. «Потерю слуха можно исключить полностью», — он пустил довольный смешок, покосившись на девочку, — «Но никто вам не скажет, когда она захочет заговорить».       Трофимова еще вспоминает, как однажды в слезах трясла Маленькую Лизу за плечи, прося с ней поговорить. Ответить хоть что-нибудь, «…не издеваться над сестрой». Тогда нос заложило наглухо, что даже тонкая струя воздуха не могла пройти. А соленые слезы почти царапали лицо. Сестренка, конечно, перепугалась, увидев такую картинку, но еще больше замкнулась. Только один раз, кажется, Лена слышала ее тихое бормотание во сне. И то, возможно, она выдавала желаемое за действительное.       Отец еле согласился отправиться в Москву, дабы закончить работу. Он желал остаться и быть рядом, когда дочь решит обрадовать их своим звонким голоском. Светлана настояла, что удивительно: «Без денег нам оставаться нельзя. Лучше поезжай да подыщи там доктора хорошего. Вдруг можно с этим что-то сделать». Но, к сожалению, ничего нового Петр от высококвалифицированного психиатра не услышал. Из рекомендаций было лишь не создавать еще более стрессовых для девочки ситуаций, окружить ее заботой и ни в коем случае не давить на нее. «Заговорит, когда захочет. Нарушения речевого развития тут нет, тут серьезный посттравматический синдром. С таким не каждый взрослый может справиться за пару месяцев», — пересказывал тогда отец. Еще упомянул, что у тех, кто участвовал в военных действиях, это самый распространенный диагноз. Кошмары, нежелание говорить, помутнение рассудка вспышками, повышенный уровень тревоги — классические симптомы. Конечно, бывает, что все наоборот гиперболизируется: повышенная болтливость, стремление забить свою жизнь событиями, необдуманные на этом фоне действия, чаще рискованного характера, тоже можно отнести к проявлению ПТСР. В таком состоянии человек старательно убегает от ужаса, что потрепал его душу в прошлом.       В какой-то из тихих вечеров, прокручивая слова врача, Черве показалось занимательным рассуждать о том, что в ее жизни есть оба разносторонних «пациента» — Лиза и Алик. Алик, очевидно, бежит от всего, что увидел на войне. Сколько репортажей было посвящено событиям в Афганистане! А как много им об этом рассказывали в школе… Помнится, был даже день, когда все желающие семьи собирали все, что не нужно: одежду, предметы быта, мелкие принадлежности, книги. Это намеревались отправлять, как знак уважения и, наверное, безграничной благодарности за оказанный труд. Но Волкову, похоже, все такие «подачки» были не нужны. Он давился от страха, а как только этот долгий путь закончился и удалось вернуться в родные края, предпочел об этом забыть. Почему-то Трофимовой кажется, что темные круги под его трупными глазами появляются не от коммерских разборок…       Лиза же никуда не убежала от случившегося. Судя по всему, в своем молчании она находит убежище. Так называемый шанс на уединение со своими мыслями, чтобы все тщательно обдумать, принять, прожить заново. Светлане эти тезисы кажутся бредом, ведь «…она еще ребенок и не способна на размышления такого уровня». Но Лене так почти не думается. По этим янтарным глазам крайне сложно сказать, что где-то глубоко внутри не ведется ожесточенная битва с призраками прошлого.

***

            При активном кипении температура воды достигает ста градусов Цельсия.             Для человека смертельной является температура свыше сорока двух.             Лене уже не кажется бредом мысль, что от выпитой чашки ромашкового чая она выглядит как чайник на конфорке — с раскаленным дном и с тяжелым шипением. А кровь в организме бурлит не хуже кипятка.       Нет, конечно, всем давно известно, что маленькие дети слишком активны. Чересчур. Но Маленькая Лиза в свои ранние годы жизни никогда не была занозой в одном месте, — только редкие капризы, сопровождающиеся неумелыми манипуляциями, доводили. А неизвестная ей Вика Рябинина выглядела как воплощение зла… Она и кричала, любя тут же залиться звонким смехом, и стучала по дивану или стене, пока они с Лизой играли. В какой-то момент девочкам приспичило сыграть в догонялки: Лиза, хорошо знающая собственную квартиру, бегала по ней не хуже гепарда. А вот Вика, из-за частой необходимости тормозить, топала и обязательно подчеркивала свое недовольство каким-нибудь громким возгласом. Лена, сидящая на кухне, плотно смыкает веки от очередной волны детских забав. Смыкает их настолько сильно, что в кромешной темноте начинают прослеживаться «звездочки». Быть нянькой — явно не ее призвание. Да и терпилой, собственно, тоже.       Через двадцать минут монотонных нотаций обе девочки сидели за столом, ожидая, когда Червя подогреет мамин суп. Она искоса глядела на девочек. Как, все-таки, хорошо, что Рябинина не захотела гулять. Трофимова с ними еле в четырех стенах справляется, а на улице, того гляди, точно бы потеряла кого-нибудь. Единственным плюсом, который как-то сглаживал углы и не давал кареглазой девушке раскраснеться от раздражения, была улыбка Лизы. Ее искреннее счастье и даже глуховатый смех временами. Была бы сестра чуть сентиментальней — спустила бы с рук неконтролируемое поведение.       Обедать они сели в той же тишине. Опять только стук приборов, редкое чавканье. Лена же, подперев поясницей кухонную тумбу, как надзиратель смотрела на детей и проверяла, не останутся ли они голодными. Вика даже проявила милость: похвалила суп, сказала, что, если бы не наелась, то обязательно попросила бы добавки. Но Червя такую попытку подлизаться пропустила мимо ушей. Когда же суп был съеден, девочки решили посмотреть телевизор. Вернее, Рябинина сказала, что хотела бы посмотреть мультики. А Маленькая Лиза, как подобает хорошей хозяйке, отправилась искать тот самый канал. И оставаться с этой бестией наедине для Лены стало трудным испытанием… — А почему Лиза болеет? Ну, из-за чего, — вдруг спрашивает девочка с искренним и чистым интересом.       В ее словах не было никакого намерения задеть, не было других смыслов. Она просто не понимала, почему такое происходит. Но Трофимовой даже это осознание не помогло. — Она не болеет, — достаточно холодно говорит девушка. — Это не болезнь и, уж тем более, не что-то заразное. Она здорова.       Но Рябинина удушающе молчала, продолжая ждать ответа на свой вопрос. Видно, стыдится немного за такую формулировку, но, Боже, Червя, она же просто ребенок! — Просто… — тяжело выдыхает. — Такое бывает, знаешь. Когда сильно чего-то перепугаешься, твой мозг хорошо помнит эту эмоцию. И нужно много времени, чтобы избавиться от этого. — Получается, Лиза чего-то так сильно испугалась, что теперь не говорит? — Вика спрашивает это с тихой грустью. — Получается, — под стать ей мрачно отвечает кареглазая.       Ей-Богу, если сейчас пойдут уточняющие вопросы… — Мозг моего дедушки тоже хорошо помнит эмоцию, — цитирует Вика, рассматривая бежевую скатерть перед собой. — Мама говорит, это все из-за его подвигов на войне. Только он не молчит, а кричит. Правда я не знаю, что он кричит, папа всегда закрывает мне уши.       Малышке кажется занимательной такая односторонняя беседа, в которой Лена вовсе потеряла дар речи и не в состоянии что-либо ответить. Вот то, что определенно раздражает ее в разговорах с маленькими детьми — они ляпают что-то невпопад, отчего ты впадаешь в настоящий ступор. Трофимова прочищает горло, без особого интереса возвращаясь к мытью посуды. — Тебя Лиза, наверное, уже заждалась.       И Вика спрыгивает со стула, торопливыми шагами следуя в гостиную.       Остаток дня проходит без изменений: две резвящиеся девочки, которые на ходу придумывают игры и усталая Червя, развалившаяся на неудобном диване. В руках ее книжка, подаренная отцом, прямиком из столичной библиотеки. Но она не способна удержать ее интереса от постепенно темнеющего за окном неба. Ей-Богу, они Рябинину решили принять в семью? Почему за ней никто не приходит? Светлана еще звонила с работы, сказала, что задержится. Поинтересовалась, как там дети, на что Лена, скрипя зубами, попыталась ответить позитивно: «Все хорошо. Квартиру пока не разнесли, хоть и стремятся».       Жесткая спинка дивана постепенно дает о себе знать. Кареглазая девушка встает посреди комнаты в тот момент, когда девчонки соглашаются просто посмотреть телевизор в тишине. И, кажется, наступает блаженство: кроме веселой музыки очередного мультика Лена ничего не слышит, когда тяжелыми шагами ступает на кухню. Пожалуй, заварит себе очередную кружку чая и попытается дочитать первый абзац. Хотя бы немного постарается отвлечься от всего, что успело произойти. С тихим ударом ставит чайник на плиту, щелкая конфоркой. Книжка, раскрытая на нужной странице, впервые предстает в виде каторги. Закусывая губу, она мысленно рассуждает, забить ли ей. Отложить в долгий ящик и, быть может, в один из самых скучных вечеров просто добить себя этим ужасным слогом. Когда же кипяток оказывается в чашке с заваркой, а стул отодвигается с шумом, психует — одним движением захлопывает страницы, устремляя взгляд во двор.       Такое спокойное небо, едва заметное колыхание ветвей деревьев и все градации синего от темного к светлому — все, на чем хочется сосредоточить взгляд.       Горячий пар отдает в нос. Но Лена готова стерпеть секунду неприятных ощущений за минуту тишины в такой беспокойный день. Ей казалось, что детская радость от простой игры в куклы или в догонялки никогда не кончится. Будто энергии у этих особ через край. Она буквально выплескивалась, оставаясь огромными невидимыми лужами на линолеуме. В такие моменты ей нестерпимо хочется прийти на их место встречи. Чтобы Тим травил свои абсурдные анекдоты, а Катька заливалась смехом. Чтобы Вася вдруг заговорил об очередной идее для его сборника сказок, а сама Лена, поражаясь остротой его ума, внимала. Хочется разделять такие мгновения с кем-то. Разделять их с младшей сестрой и ее подругой она пока не в состоянии, — им, все-таки, интереснее носиться по квартире. Такое случается с возрастом, она полагает: ты начинаешь радоваться минуте тишины посреди вечерней улицы, тебе хочется все больше спокойного времяпровождения с друзьями, ты быстрее устаешь от странных вечеринок в стиле того же Дня студента. Тресина бы сейчас сказала: «Слушай, Червя, какая же ты зануда. Вам с Елагиной правда нужно жить вместе и друг друга травить рассказами о том, какая сегодня Луна красивая. Будь проще: это просто старость. Мы все хотим спокойной старости после буйной молодости». И Трофимова от этой фразы, пролетевшей в голове голосом подруги, улыбается. Так нелепо, под стать Рябининой.       Но на то это и «минута» тишины, чтобы быстротечным песком растворяться, — раздается звонок в дверь. Первой мыслью кареглазой девушки было предположение, что за Викой, наконец-то, пришли. Второе же — мать вернулась с работы. И оба варианта, на самом деле, ее устраивали, ведь можно со спокойной душой сдать пост няньки и закрыться в комнате. Разлечься на мягкой подушке, рассматривая стену, увешанную фотографиями и рисунками на тетрадных листах. Девочки, кажется, совершенно не обратили внимания на посторонний звук. Даже когда входная дверь открылась, а Лена в одно мгновение поменялась в лице. — Нянькам привет.       Алик. На ее пороге стоит Алик Волков, а не кто-то другой, кого ей хотелось видеть этим вечером. И она еле сдерживается, чтобы не облить его волной желчи, скопившейся с последней встречи. Правда, парень это слишком быстро понимает… — Спокойней, Бонапарт! — тихий смешок вырывается из его груди. — Я, конечно, и тебя рад видеть, но ты сильно не обольщайся. Я за Викой пришел.       И пока лысая башка гордится своими изящными фразами, девушка постепенно отходит от шока. В смысле «за Викой»? Ее фамилия, вроде как, Рябинина. Не Волкова. — Ты, может, впустишь меня? — он плечом облокачивается о дверной косяк, смотря чересчур молящим взглядом. — Ты че вообще тут делаешь? — наконец, спрашивает Червя. — Я же сказал: за Викой пришел. — Ага, — с огромным недоверием в голосе выдает девушка. — Так и скажи, что преследуешь меня. Че вам надо? Я же сказала… — Дядя Алик!       Внезапно показавшаяся в проеме Вика улыбается во все тридцать два зуба, завидев дядю на пороге квартиры. Должно быть, последняя их встреча была давненько, ведь девочка, практически сразу сорвавшись с места, бежит обнимать сероглазого парня. Пока тоненькие ручки плотным кольцом сжимают его шею, а Алик аккуратно берет малышку на руки, Лена готова придерживать челюсть. Это походит на ночной кошмар, который никак не кончится… Глаза трупного цвета смотрят на нее с тонким подъебом, будто так и пытаются спросить: «Схавала?» Но говорить ей нечего. Трофимова терпеливо отходит от дверей, махнув Лизе рукой. Мол, можешь дальше смотреть мультики, тут ничего интересного. — Ну что, чем занимались? — с непривычной теплотой в голосе спрашивает Волков, когда девочка встает рядом с ним. Он сам проходит в квартиру и закрывает дверь, уже давно заучив замок. — Мы сначала играли в куклы, потом в догонялки, потом… Ой, а пойдем, мы с Лизой покажем тебе наш рисунок? Мы весь день цвета выбирали, — Вика с улыбкой начиняет тянуть парня за руку, а он смеется. — И она вас не убила? — он бросает взгляд на ошарашенную Лену, которая спиной подпирает проем кухни. А Рябинина вдруг смеется. — Нет, Лена хорошая. Лена нас вкусным супом еще накормила! — Да-а-а? — тянет парень с нескрываемым интересом. — А у хозяйки еще найдется, чем поживиться?       И он явно спрашивает это с целью задержаться. Пройти на кухню и по-хозяйски рассесться на ее стуле. Выпросить кофе и в очередной раз услышать отказ да констатацию факта, что есть только цикорий и чай. Лена очень хочет отказать ему, послать на все четыре стороны, а лучше сразу нахуй, но понимает: одно слово этой мелкой, сказанное ее матери о том, как она обошлась с ее родственником, и ее собственная мать сожрет ее с потрохами. — Для тебя — только цикорий, — ядовито улыбается Лена, проходя на кухню. Это вместо радостного приглашения. Он мальчик не маленький, должен догадаться.       Волков смеется, пока разувается, и параллельно слушает рассказ племянницы о сегодняшнем дне. Он все-таки соглашается взглянуть на рисунок и проходит в гостиную, рассматривая всю палитру на листе бумаги. Пока Вика рассказывает ему, как им с Лизой пришла в голову эта идея, Алик находит занимательным факт молчания маленькой хозяйки. Нет, он, конечно, от Гриши слышал, что у девочки серьезные проблемы после ситуации с Тимуром, что не говорит она и все такое. Но чтоб это тянулось целый год… трудно представить. Тем не менее, свои шутки он травит им обеим: Рябинина смеется, а Маленькая Лиза лукаво улыбается. Лена застает их в тот момент, когда Алик что-то передает в руки сестре. — Идешь? — с легким недовольством в голосе спрашивает она, всматриваясь в глаза трупного цвета. — А может нам прям тут… — с силой Алик приземляется на диван. И смену выражения его лица не заметить невозможно. Трофимова хочет залиться смехом впервые за сегодняшний день. — Че, жестковато тебе? — спрашивает, не скрывая самодовольной улыбки. А тот кривит лицом. Поджимает губы и отрицательно машет головой. — Не, мягко, — фальшь в голосе. — Это просто я… твердый.       Парень прочищает горло, пока встает и следует за Леной прямиком на кухню. Там его поджидает чашка черного чая с двумя ложками сахара — хочешь, не хочешь, а запомнишь, когда видишь эту физиономию чаще, чем отца родного. Трофимова машинально садится рядом, а не на своеего место в углу. Что ж, это очередная сила привычки и не более. И когда Волков все-таки усаживается рядом, сербая кипятком, она решает не сдерживаться в выражениях. — Дядя Алик? — спрашивает она. — Это че еще за хуйня? — а на его лице притаилась коварная усмешка. Будто с самого открытия двери он ждал этого вопроса. — Надя Рябинина — моя сестра. Вика — моя племянница. Надюхи дочь. Санчо — мой племянник, брат Вики и сын Надюхи. Доступно объяснил? — улыбается, вновь примыкая губами к чашке чая. — Пиздец, — Червя ладонью потирает лицо. Эта ситуация все больше походит на плохо прописанный сценарий к какой-то дешевой комедии. И когда она выйдет на экраны, сборы в кинотеатрах совсем не окупят растрат. — Ты прикалываешься надо мной. — Увы, — пожав плечами, отвечает Волков. — Я больше поверю в то, что Судьба над тобой издевается.       Червя закатывает глаза. Нет, пусть Катя только вернется с поселка — Лена с нее не слезет. Будет твердить, что Алик намеренно подстраивает все эти ситуации и преследует ее, как настоящий волк преследует добычу. Будет игнорировать все тезисы подруги о паранойе, о том, что город маленький и о прочем бреде, который влезет Тресиной в голову. Это не может быть реальностью. Это театр абсурда. — А твоя мелкая… так и не говорит, да? — А ты, я смотрю, наблюдательный, — парирует Трофимова. У них это семейное?       Внезапно в голову бьет воспоминание об откровении Вики. Девочка тогда невзначай рассказала о своем деде, у которого периодически случаются вспышки агрессии. Получается, говорила она об отце Алика? Пиздец. Она уже знает больше, чем ей хотелось. И от этого факта хочется биться головой об этот несчастный стол с бежевой скатертью. — Да просто думал, что уже исправилось все. — Она тебе не механизм, чтобы исправиться, — грубо подмечает кареглазая девушка. — Ты поняла, что я имел в виду, — в таком же тоне отвечает ей Волков. — Че врачи говорят? — Последствия стресса. Нужно время. Если спросишь: «Сколько?», я запущу в тебя эту кружку, — она взглядом указывает на свою, с недопитым чаем.       Кухню на несколько минут окутывает облако тишины. Оно мягко стелется меж ними, неготовое уходить так скоро. Пока парень перебирает варианты фраз в своей голове, Червя размышляет, как скоро вернется Светлана. Терпеть его общество, которое явно иное в присутствии маленькой племянницы, она все равно не собирается. Алик выглядит менее раздражающим, хотя бы из-за того, что услужливо поболтал с детьми, повеселил Лизу. Он выглядит куда спокойней, чем в последний день встречи. Хотя, скорее… В прошлый их раз Волков больше хотел показаться спокойным, чем есть на самом деле. А сейчас в его глазах поселилось умиротворение. Необычное для Лены наблюдение. — Знаешь, — вдруг начинает он, привлекая ее внимание. — Нас когда в Афган отправили, мы сначала даже рады были. Ну, типа, заграница, все дела. Вообще не понимали, на что идем. Когда в Кабуле приземлились, ахуели: песок, горы и все серое, как будто в цемент закатали. Жара под шестьдесят, а мы друг на друга смотрим и молчим. Думали, духи прям там и нагрянут, потому что атмосфера явно не из лучших стояла. И что-то меня дернуло прогуляться по площадке, пока командира ждали, — Лена усмехается, даже не удивляясь такому поведению. — Стою на краю, а внизу — обрыв. Думаю: «Ну нихуя себе, это ж как с такой высоты нам сейчас до базы спускаться?» И тут сзади прилетает пинок. Смачный такой, жопа потом болела, — он усмехается на мгновение. — Ну, я лечу с этого обрыва, уже думаю, что сейчас огонь наши начнут открывать. Напали средь бела дня! Цепляюсь за камень какой-то, тут же за него прячусь. К автомату тянусь, а нет его — потерял, пока летел. Короче, уже раз двести с жизнью попрощался, пока гогот не услышал. Выглядываю, а там командир стоит ржет. Говорит: «Не бойся, парень, будет из тебя настоящий боец». И я вот всю войну, когда совсем хуево было, слова эти вспоминал. Спасение в них находил, пока остальные молитвами зачитывались. — Помогло? — робко спрашивает Лена, неуверенная, что вообще нужно было вставлять свои пять копеек. — С трудом. Особенно когда наш командир погиб, а меня на его место выставили. Я тогда каждый день просыпался с мыслью, что кроме страха ничего не чувствую. Но как я в глаза бригаде смотреть буду? С трясущимися ножками и стучащими зубами? — будто с насмешкой подчеркивает Алик. — Моменты эти, когда своих людей теряешь, из памяти не вычеркнуть, это уж точно. Стресс этот ебнутый до гробовой доски преследовать будет. Прямо как я тебя, — с явным сарказмом тянет Волков, заставляя Червю закатить глаза, но сдерживать непрошенную улыбку. — Главное помнить просто, что бояться не нужно. — Всего-то, — выдает она с той же иронией. — Всего-то, — эхом повторяет тот. — Сейчас тем более бояться не нужно. Тимур вчера… в общем, неудачно в гости к нам на завод заглянул. Ты там больше не появляйся, — констатирует Волков, вновь выбивая Лену из колеи. Как умело он маневрирует темами… — У меня завтра встреча с Зурабом, за многое ему выскажу. Так что, выдыхай, — он смеется, даже не представляя, какой шторм эмоций бушует внутри Трофимовой.