Часть 5
9 июля 2024 г., 15:00
3 июля, 1993
Суббота
Лена, наконец, настояла на том, что сестренку следует отправить к бабушке в Калужскую область. Ненадолго, быть может, на пару-тройку дней. Хоть Алик в последнем разговоре и намекнул, что бояться им больше нечего, следует с сомнением относиться к каждому его слову. Человек, который слишком уверен в своих действиях, часто бывает слеп. Светлана первые пару часов негодовала: «Можно подумать, если ты на несколько дней перестала бы видеться со своей… подружкой, мир бы перевернулся!» Однако позже сумела взять себя в руки. То ли сделала вид, то ли правда поняла, что в таком юном возрасте нянькой быть хочется в последнюю очередь. Да и Галина Ивановна, — мать Петра, — внучку последний раз видела на новогодних каникулах. Отцу в Москву доложили, что в семействе все в порядке: Лиза у бабушки, Лена послушно собирается в институт, чтобы закончить все необходимые процедуры для перехода на второй курс, Света «…пашет, как проклятая», но скучает. Папа ответил тем же: тысячами красивых слов высказал, как устал пропускать столько важных событий из-за работы и как соскучился по семье. Мама к его словам по-прежнему относится скептически из-за нескончаемых бесед с Машкой. Маня активно навязывает ей мысли, что измена, — произошла она или только произойдет, — имеет место быть.
Но Трофимова-младшая старается не вникать во «взрослые» дела. Она, как и сказано ранее, только собирается в институт, дабы продлить читательский билет. Олеся Елагина, наверное, раз тридцать успела ей об этом напомнить, названивая вечером. Вот и вчера их разговор, который случайно застала Катя, был все о том же. «Ты помнишь, что нужно продлить читательский билет? Завтра встретимся и вместе пойдем?», — передразнивала Тресина знакомую, пока Лена смотрела на нее с нескрываемым осуждением, — «Червя, а на свадьбу-то вашу позовешь?»
Тресина, к слову, вернулась из родного ПГТ. Делилась новостями, какая из соседок уже замуж выскочила, а какая залетела и готовится к роли счастливой мамочки. Рассказала еще, что ее собственная мать задалась вопросом, не появился ли у Кати завидный городской жених. «Ну, я ей и сказала, что тут только сборище блатных и нищих. Какие достойные женихи?» — смеясь, рассказывала брюнетка, пока девочки просиживали общажную койку. Ее соседки так и не вернулись в общежитие, а от коменды они узнали, что и не собираются — на все лето по родне разъехались. Так что, у подружки полная лафа: и пьянки устраивай, и глупые ночевки со сплетнями, и в одиночестве побудь, набираясь сил. Должно быть, именно поэтому Кате в голову пришла гениальная идея… Сегодня с морей возвращаются их друзья, — Тим и Васька, — а это нельзя спустить с рук.
Трофимова не знает, хочет ли идти на импровизированный вечер встреч в комнате общежития. Веселиться с каждым днем становится сложнее, ведь все мысли занимает лысая башка, что так уверенно талдычит: «Бояться нечего». И эта байка его военная про важные слова от командира помогает только ему, на нее это практически не действует. Уговоры подруги, приправленные рассказом о том, что она спиздила из отцовского погреба вишневую настойку, больше выступают шуткой, нежели серьезным аргументом. Но она, наверное, пойдет. Оставаться с матерью, желающей протирать пыль каждую секунду, тоже дело неблагородное.
Впрочем, еще целый день впереди для того, чтобы принять решение. Пока Червя лишь поправляет воротник белоснежной рубашки, небрежно заправленной в брюки. Цепочка на девичей шее удивительно поблескивает серебром на солнце, что, почему-то, придает настроение. Лена крутится возле своего шкафа с зеркалом, параллельно расчесывая русые волосы. Может, ей следует подстричься? Кончики практически достают до лопаток, а это самая большая длина за всю ее жизнь… Размышления о смене имиджа тут же улетают в незримую урну, ведь девушка взглянула на часы. Елагина всегда была пунктуальной, а, значит, уже десять минут она слоняется под подъездом.
В коридоре Лена на скорую руку шнурует кроссовки, обрывисто отвечает на вопросы матери и хватает сумку. «Я ушла», — последнее, что слышит Светлана, прежде чем входная дверь закрывается вслед за дочерью.
Перед Олесей пришлось извиниться раза два: за задержку и за то, что забыла захватить ей книгу. Избавиться от скучнейшего романа из столичной библиотеки Червя хотела сильно, но, похоже, это будет нескоро. Сейчас им остаётся медленно вышагивать в сторону института и делиться последними новостями. Так, девушка с волосами цвета каштана рассказала, что выходка экономок на Дне студента не осталась безнаказанной. Француженка закатила дикую истерику прямо под конец вечера, разогнала народ, а тех девушек вызвала в свой кабинет. Уж о чем они там говорили никто не знает, но ясно одно: пиздюлей получили смачных. Теперь в институте с контролем присутствующих на таких мероприятиях будет строго. Вплоть до того, что будут продавать билеты и вести ведомости, прямо как на лекциях… Трофимовой это кажется обычной истерикой преподавателя, которая забудется к началу следующего учебного года, а Елагина особо и предположить не может. Ее на этом вечере не было, так что, если остальные тусовки пострадают, несильно-то она и расстроится. Все равно кто-нибудь передаст интересные события, как сейчас.
Когда же подруга спрашивает о том, как дела у самой Лены или у Маленькой Лизы, кареглазая сдержанно улыбается. Ей бы хотелось рассказать о том, что ненавистный ею парень оказался дядей лучшей подруги ее сестры, но в одном этом предложении столько лишних слов… Да и Алика она толком не знает: слышала пару раз, знает про его мутные дела и относится к нему подобающе. Поэтому, подумав с полсекунды, Червя скармливает девушке историю о том, как некая бестия по имени Вика, пришедшая в гости к сестренке, чуть не разнесла ей квартиру с бешеным рвением в догонялках. Олеся смеется, бормоча что-то о гиперактивности детей, а та с ней соглашается.
На аналогичный вопрос темноглазая подруга отвечает воодушевленно. Вчера в ее руках полвечера томилась книга Александра Дюма. «Черный тюльпан» , который одно время так нравился Трофимовой, наконец прочитан и Елагиной. Так что, весь остаток пути девушки беседовали об образах Корнелиуса и черного мага Киселла.
— А когда он рассуждал: «Убить тюльпан — ужасающее преступление, а человека — еще куда ни шло»? — с усмешкой спрашивает Трофимова, стоит Олеське рассказать о своем восхищении от Корнелиуса.
— Ну, он же был цветоводом, — с лукавой улыбкой отвечает ей та. — Для него цветы эти — едва ли не смысл жизни.
— Ага, и поэтому он выращивает невиданный цветок ради денег.
И подобных бесед меж ними было около тысячи. А, может, уже давно и перевалило за заветное число. Лене в какой-то мере нравилось, что каждое их обсуждение может достаточно быстро перерасти в настоящие дебаты, где каждая из сторон отстаивает интересы героев или авторов. Это помогало выискать колкие, но дельные аргументы при любой беседе. В общем, подтачивая навык, девушки так и добрались до небольшой университетской библиотеки. Женщина в возрасте, прячущаяся за стойкой от назойливых глаз, не сильно-то была рада их видеть. Ведь, по сути, они являлись основной причиной ее работы в летнее время. Уже, поди, распланировала шикарный отпуск, а тут счастье привалило… Тем не менее, надев очки, больше походящие на лупы, она внимательно взглянула на студенческие билеты, а позже запросила читательский. И пока скрылась за дверями небольшой коморки, стремительно выискивая печать, подруги усмехались.
— Как думаешь, она уже хочет нас на дыбе повесить? — спрашивает Елагина, щуря глаза.
— Определенно.
Долгожданные печати проставлены вовремя. Девчонкам остается лишь медленно вышагивать к выходу из института, по пути встречая некоторых преподавателей. Здороваться с ними, прикрываясь фальшивой улыбкой, — дело привычки. Также, они завидели Кудинову вдалеке, что крутилась у кабинета Федора Ивановича. Видать, снова завалила анализ и бегает по пересдачам. Для одногруппницы это едва ли не стало традицией. Помнится, первую свою сессию она закрыла только в апреле… Девушка с ними здороваться не стала, лишь соизволила наградить не самым добрым взглядом.
На улице их встречает жара. Она медленно крадется под одежду, заставляя чувствовать, как горит затылок. Елагина даже остановилась, чтобы собрать волосы в хвост, а то потом тонкие струи пота испортят ее светлую блузку. Лена же, дергая ремешок сумочки, глядела куда-то вдаль. Сначала рассматривала красивый витой забор вокруг территории университета, потом вцепилась взглядом в высаженные ели. Терпкий хвойный запах едва долетал до нее, щекоча нос.
— О, Федор Иванович, — бросает Олеся, доставая резинку из сумочки. Ее темные глаза встретились с глазами преподавателя на долю секунды. — Я думала, у него отпуск, а Кудинова зря тут бродит. Пришел все-таки.
— Когда бы он не пришел, — с читаемой иронией бросает Лена, наконец, решив повернуться в сторону ворот. Легкое любопытство взяло верх.
Один из ее любимых преподавателей стоял у самых ворот. Лицо его непривычно взволнованное, обеспокоенное чем-то серьезным. Он активно жестикулирует, отчего рукава рубашки мнутся у изгибов локтей. Трофимова хмурится, задумываясь: может, он кому-то жалуется о студентах, что не соблаговолили закрыть предмет вовремя? Правда, устремляя взгляд левее преподавателя, она едва ли не начинает кашлять. Слабый порыв застрял в горле, привлекая внимание Олеси. Та спрашивает, что такого случилось, раз лицо подруги все больше походит на белоснежную штукатурку.
— Да вы, блять, издеваетесь, — тихим шепотом роняет кареглазая девушка, чем еще больше разжигает интерес. Елагина плюет на волосы, решая, что хвостик может подождать, и становится рядом с Леной. Внимательно следит за тем, куда глядят ее очи.
Высокий худощавый парень. Светлые глаза. Лысая башка… Поверхностно его внешность напоминала Елагиной того самого Алика, о котором слагают легенды. Но почему тогда ее подруга смотрит на него с раздражением? И, может, с ноткой страха. Неужели он своими мутными делами как-то ей навредил? А что, если вовсе на деньги ее поставил? Олеся слышала, такое часто бывает. Да и у нее на районе, считавшимся одним из приличных в Туле, нескольких подростков настигла такая участь. Темноглазая девушка уже хочет одернуть Ленку за руку, чтобы та, наконец, перестала стоять столбом и объяснила, что происходит. Но стоит Федору Ивановичу своеобразно откланяться парню, как подруга срывается с места, — устремляется вперед, рвано роняя «Здравствуйте» по пути.
Трофимова же борется с двумя эмоциями: гневом и нервным весельем. Ее губы подрагивают, ведь так и хотят сложиться в кривую, символизирующую улыбку. А сам Волков, тем временем, едва ли не держится за живот. Завидев молодую особу, что так стремительно вышагивает к нему, он сперва испугался. Мало ли, вдруг это кто-то из его прошлого, кому он мог замки воздушные обещать. Но когда в чертах лица незнакомки стали проглядывать карие глаза и пляшущие в них демоны, не сдержался: одной рукой уперся в сиденье мотоцикла, пока другой прикрыл веки. Только трясущиеся плечи выдавали Алика — он тупо ржет.
— Злой рок все еще преследует тебя, — стараясь совладать с собой и придать голосу более зловещую ноту, бормочет Алик. Но широкая улыбка не оказывает нужного эффекта.
— Волков, еще немного и я перестану верить в твои байки про наказания Вселенной, — констатирует Червя, стоит с ним поравняться. — Че ты вообще тут делаешь? Это институт. Мне казалось, ты к таким местам давно дорогу забыл.
— Ну, во-первых, — с глухим смешком, застрявшим в груди, начинает он. — Хамить было необязательно, — но Лена только хмыкает, скрещивая руки. — Во-вторых, я родственничка приехал проведать. Или это уже запрещено?
— Родственничка? — щурясь, спрашивает Лена, пока до нее не доходит. И она снова меняется в лице. Прямо как тогда, после радостного возгласа маленькой Вики.
Вика Рябинина… Рябинин Федор Иванович… А жена у него — Надежда Рябинина. Сестра… И почему она не догадалась до этого раньше?
— Бля-я-ять, — прикрывая веки, взвывает кареглазая, чем вызывает новую волну гогота у лысой башки.
— А во-вторых, — сквозь смех, говорит Волков, игнорируя ее возглас. — Признайся, это ты за мной следишь.
— Ты себе не льсти.
Алик не станет ей рассказывать, что приехал к зятьку поговорить о племяннике и его ситуации с Зурабом. При прошлой их встрече он и так выложил достаточно необходимой информации, чтобы Ленка расслабилась и сделала выводы. А углубляться ей не нужно, пусть живет спокойно.
Тем временем, девушка, что до этого стремглав пошла за Трофимовой, уже успела их нагнать. Ее грудь часто вздымалась, будто от пары-тройки быстрых шагов ее накрывает приступ. Но Волков быстро осознал, только взглянув на нее: боится. Одета как подобает прилежной особе, а с девчонкой этой водится наверняка из-за того, что обе повернуты на филологии. И о нем, видно, наслышана. Только отзывы далеко не положительные.
— Ладно, погнал я, — махнув рукой, он словно сбрасывает с себя задорный смех и безудержное веселье. Лена твердо кивает, будто даже прося съебаться быстрее. — Но имей в виду, — его указательный палец оказывается непростительно близко к лицу знакомой. — Если я еще раз тебя увижу рядом с собой…
Червя со слабой злостью бьет его по руке, отчего Волков роняет короткий смешок. Пытается спрятать мимолетную усмешку. В ее голове только одна мысль: как теперь объяснять это все Елагиной?
***
— То есть, мало того, что ты выложила ей историю ваших недо-отношений с Аликом, так еще и сюда ее позвала. Червя, ты как вообще, с башкой дружишь? Тресина, зашторивая окна небольшой общажной комнаты, с неким укором глядит на подругу через плечо. Во-первых, ее подруга решила позвать буквально самого скучного человека из всех, кого Кате только приходилось встречать. Ей-Богу, даже базарные бабки порой выдают истории из бурной молодости, от которых у самой Олеськи волосы дыбом встанут. Во-вторых, тот факт, что Трофимова решила поведать малознакомой подруге историю об Алике… спорный. То есть, брюнетка понимает, что в той ситуации она просто не могла смолчать и избежать вопросов: «Ты его знаешь?», «Почему он так с тобой разговаривает?» и прочий бред, врезавшийся в голову олицетворению невинности. И хоть Лена говорит, что все важные детали, по типу замешанного Тимура с его ебнутыми историями и подробностями о Лизе, она упустила, Катька все равно чувствует неладное. Выходит, подруга только и рассказала Елагиной, что Волков однажды помог их семье, а теперь часто вхож в их дом. И та, она уверена, рассуждает такими критериями: «Криминальный авторитет тусует в доме лучшей подруги». Интересно, понимает ли сама Червя, что теперь, если Елагина решится рассказать об этом своей мамке, они обе окажутся в списке нежеланных для дочери друзей? Тресина-то еще ладно, привыкла нести на себе бремя проститутки из-за дерзкого характера и любви к флирту. Но Трофимова, что запятнать имя не успела, подвергла себя возможной участи изгоя из-за стукачки. Сама кареглазая девушка считает, что Катя лишь раздувает проблему. Отчитывает ее, подобно матери, за оплошность, а не за смертельную ошибку. По сути, да, она не должна была с чистыми намерениями делиться с Олесей историями о связях с криминалом. Но, почему-то, не уследила за своим языком. Может, хочет верить, что страх одногруппницы вовсе остаться одной и не заиметь друзей, отговорит ее от того, чтобы разболтать о Волкове на каждом углу. А вот насчет того, что она пригласила Елагину на их вечер… Что ж, тут Лена объясняется достаточно просто: ей стало жалко подругу. Она ни с кем, кроме нее, на улицу не выходит, вечерами зачитываясь книгами и глотая словарь Ожегова вместо рутинного приема пищи. Когда в ее рассказе случайно вылезло имя Кати, та сразу поинтересовалась, как у нее дела. Червя ляпнула, что хорошо, вот, встретиться собираются, а та погрустнела. За долю секунды. «Она поникла только потому, что ты выбираешь общаться со «сбродом», а не со сливками общества», — ляпнула Тресина, — «Червя, если она засиживается за книгами и готова заглатывать страницы все двадцать четыре часа в сутки, это не всегда значит, что это делается по принуждению. Это значит, в случае Елагиной, что ей так комфортнее. Тащить ее сюда, где мы планировали выпить и повеселиться, было необязательно. Лучше бы сидела дома и книжку почитала, а то мама наругает». — Во-первых, ты спрашиваешь это уже в четвертый раз, — бормочет Лена, скрещивая руки на груди. Она лежит на Катиной кровати, пока та наводит последние штрихи перед приходом гостей. — Во-вторых, нет у нас никаких отношений. Даже «недо». Он с девчонкой встречается и так. — Да разбежались они уже, — со слабой злобой выдает Катя. Она повторяла это подруге не один раз, ведь эта новость стала первой сплетней по приезде. — И не переводи тему. Волков — хуй с ним, рассказала и рассказала. Но ты понимаешь, что я ей даже выпить не налью? — Я не думаю, что она сама захочет, — жмет плечами кареглазая, искоса смотря на Тресину. Та нервно усмехается. — Тем более, нахуй ну́жная. У Кати серьезные сомнения вызывал тот факт, что Олеся может рискнуть распить отцовскую настойку. Батю она знает: если делает, то делает так, чтобы шары кругом пошли через час-два. А эта дама, что всю жизнь капли в рот не брала, может поддаться искушению. Во-первых, под рукой нет мамы, которая будет наседать с запретами. Во-вторых, она придет в компанию, где никто пренебрегать алкоголем не будет. Вот если она переборщит? Хотя, Тресина уверена, это можно спрашивать без «если». Человек, никогда в жизни не пробовавший алкоголь, не знает своей нормы. «Она нажрется, придет домой вся такая… красивая-молодая», — бормочет брюнетка, — «Первым делом тебя и заложит. Молись, чтобы матери не сказала, что ты заставляла ее бухать». Но Трофимова уверена, подруга борщи́т. Если бы Олеся всякий раз стукачила, когда видела кареглазую девушку с сигаретой в зубах, спрятавшуюся за углом университета, то Трофимова давно оказалась бы под домашним арестом. — Просто не наливай ей, — со слабым пренебрежением в голосе отзывается Лена, ложась на бок и утыкаясь взглядом в обшарпанную стену. Продолжать диалог, который только ее угнетает, она не хочет. Тресина сама понимает, что буквально набросилась на подругу с обвинениями. Но извиняться не планирует, предпочитая выждать. Посмотреть, хотя бы, что произойдет через несколько дней после этих посиделок. И, быть может, если Елагина будет способна держать свой рот на замке, она заберет свои слова назад. Где-то через полчаса в дверь комнаты постучали. У Кати и Лены не оказалось времени предупредить парней, что их поджидает тайная гостья, ведь Олеся тоже стояла на пороге. Они, должно быть, встретились на входе. И как Тим жалеет, что никто из подруг не видел его лица, когда темноглазая девушка сказала, что тоже приглашена. Елагину всегда учили не приходить в гости с пустыми руками, поэтому она, едва переступив порог, протянула хозяйке комнаты пакет из кондитерской. Небольшой рулет, предназначенный, явно, для их сегодняшнего стола хоть и вызвал у брюнетки смешок, но она ее отблагодарила. Пригласила присесть за стол, что они с Червей выпросили у соседей сверху. Лена и Катя, естественно, первым делом принялись встречать друзей: загорелые, будто немного похудевшие и с подарками, парни наперебой стали рассказывать о том, как долго выбирали девчонкам сувениры. Так, Кате досталась разделочная доска с надписью: «Любимой из Геленджика», подаренная под предлогом острой необходимости подтянуть кулинарные навыки. А Лена удостоилась керамической кружкой с такой же надписью и морским пейзажем. Еще через пару часов, когда несколько рюмок уже было выпито, они приняли решение дать слово Олесе. Той уж очень не терпелось рассказать об отдыхе в том же Геленджике пару лет назад. Девушка жаловалась на водоросли, что прибивались к берегу. «А когда ты по пояс в воде стоишь, а они по ногам так щекочут…» — не договорила девушка, заметив, как Васю передернуло от знакомых ощущений. Толпа рассмеялась, один за другим решили подливать масло в огонь, заваливая несчастного глупыми шутками. Елагина решилась распить только одну рюмку. И это было поистине незабываемое зрелище: ее лицо скривилось, будто вместо настойки ей сначала подсунули горсть лимонных долек, а потом заставили закусить хурмой. Непривычное тепло, растекшееся в груди, ее поначалу напугало. «Не ссы, первые пять минут будешь чувствовать, а потом пройдет», — заверила ее Тресина. Но обожженная слизистая глотки побаливала по-прежнему. Когда же за окном окончательно стемнело, а стрелки часов указывали на одиннадцать, компания решила немного разнообразить вечер. Тресина никогда не была фанатом алкогольных игр, о которых ей рассказывали старшие подруги, но тут почему-то решила предложить. Условия таковы: каждый из друзей говорит какой-то факт. Совершенно любой, из разряда: «Небо голубое». И, если этот факт оказывается правдивым, всем приходится выпить. Елагина, естественно, будет пить сок, притащенный Тимом. Захватить его он собирался в качестве сушняка, но, раз пьянка сегодня такая… — Давайте, я следующая, — с нескрываемым энтузиазмом встревает Катя. — Так, хорошо… Я люблю Пушкина. Ребята переглядываются. Через полминуты Олеся делает глоток сока, а вслед за ней Лена и Вася отпивают полрюмки настойки. И Трофимова, завидев, что подруга сидела неподвижно, тут же принимается возмущаться. — Ты не любишь Пушкина? — ее глаза расширяются, а голос становится громче обычного. Почему-то такое театральное возмущение заставляет парней рассмеяться, пока Катя отрицательно машет головой, улыбаясь. — А кто мне затирал, что «Дубровский» — любимое произведение? — Опа-а-а, — смеясь, Тим косится в сторону Тресиной, с которой сидит рядом. А та, толкая его в плечо, закусывает губу. — Произведение хорошее, но этот ваш Пушкин… — она пальцем указывает на «святую» троицу. — Прости, Олесенька, но бакенбарды у него конечно… тот еще пиздец. И пока все остальные искренне заливаются смехом, Елагиной остается надеть маску веселья. Она пару раз хохочет за компанию, чтобы не казаться изгоем. Ведь глупую шутку от недалекой особы оценить можно будучи пьяным. А ее уже тошнит от привкуса яблочного сока. Время расходиться. Путем переговоров было принято решение, что Вася, который выпил немного, проводит Олесю до дома. Тим, в свою очередь, выпив больше брата, настоял на том, чтобы проводить Лену. Во-первых, от нее до их дома идти не так далеко, как Васе, а во-вторых, он намеревался расспросить подругу о чудесах романтики. Как минимум, посоветоваться, что ему делать с Сашей-девочкой. На Дне студента, когда парень с дрогнувшим голосом пригласил ее танцевать, та согласилась без колебаний. А потом, из-за внезапной паники у подруги, ему пришлось отлучиться. Пока тот крутился вокруг Лены и пытался понять, что происходит, девчонка разговаривала с подругами. И, что удивительно, не послала его нахуй, как только Катя увела Трофимову домой, а Тим вернулся к Саше. Они долго беседовали, танцевали и веселились, после чего парень посчитал своим долгом проводить особу домой. Та согласилась вновь, предупредив, что путь предстоит неблизкий. Но основная проблема не заключалась в том, что у них все хорошо складывалось, а в том, что через несколько дней Тим пропал. Да, он уехал на море с родителями и братом, а номер Саши не выпросил, чтобы объясниться, но все же. Ему хотелось поговорить с подругами и услышать совет с женской точки зрения, как следует загладить свою вину. Но присутствие Елагиной напрягало его не меньше, чем Катю. Поэтому, когда выдалась возможность остаться наедине с Леной, Тим живо начал беседу. Они спускались по лестнице общежития, когда тот рассказывал, что раздумывал насчет цветов. «Ну, может, букетик ей купить там», — Тимофей жестикулировал смазанными движениями, попутно дергая бровями, — «Или сразу в кино ее позвать. Там, потом, на прогулку пойти, объясниться». Пьяная Трофимова сдерживала искреннюю улыбку, от которой болели щеки. Ей-Богу, если бы у каждой девушки был такой парень, как Тим, никто бы в мире не слышал ужасных историй про сложные отношения. Своими вариантами он ее не умилял. Умиляло то, с каким трепетом Тимофей старается правильно подбирать слова, чтобы не очернить свои намерения к Саше. Лена вдруг останавливается на площадке второго этажа, жестом указывая другу заткнуться. Улыбаясь, она вбирает воздуха в легкие, дабы рассказать, что тот буквально забивает голову лишними мыслями, как вдруг они оба слышат посторонний шум… Отдаленно это напоминает женский крик, а после голос вовсе срывается на плач. Кто-то старательно зажимает ладонь рукой, чтобы всхлипы и некий скулеж не стали достоянием общественности. Тимофей хмурится, а Лена больше не улыбается. Она разворачивается, рассматривая второй этаж. Неподалеку едва приоткрыта дверь. Видимо, чей-то плач доносится именно оттуда. — Может, пойдем? — шепотом спрашивает Трофимова. Неописуемый страх внезапно окутывает тело. Вляпаться в какой-то пиздец или оказаться свидетелем чьей-то любовной драмы она не желает. Но Тим, почему-то, не думает, что повод пустяковый. Нахуя тогда сначала громко кричать, прежде чем срываться в слезы? Он щурится, стараясь разглядеть что-то в этой щели. Но кроме темных силуэтов и сбивчивых шагов ничего не понимает. Парень осторожно отодвигает Лену к стене, — туда, где ее будет не видно, если вдруг кто-то пожелает выйти из комнаты. «Я ща», — коротко проговаривает друг, игнорируя попытки Трофимовой ухватить его за руку. Кареглазая девушка, спиной чувствуя холодный бетон, вцепляется взглядом в затылок друга, что осторожно подкрадывается к щели. Зубы больно впиваются в нижнюю губу, остервенело срывая с нее кожу. Кажется, завтра на этом месте появится новая рана, а запекшаяся кровь будет портить общую картину, но это последнее, о чем она думает. Особенно после того, как Тим спешно покидает общежитие, утягивая подругу за собой. Он тянет ее настолько сильно, что рука уже охвачена судорогой. А ноги, что сбивчиво считают ступени, гудят, как только ночная прохлада бьет по лицу. — Что там было?
