Тревожная молодость

            11 июля, 1993             Суббота             Сказка возымела свой типичный зачин: Принцесса, запертая в высокой-высокой башне, оказалась под стражей смертоносного Дракона. Она уж не помнила, родители ли скрыли ее от мира сего из-за врожденного уродства или же это были древние забавы для поисков достойного кандидата в мужья. Она знала лишь, что все дни проходят одинаково: девушка просыпалась, подавляла голод частыми перекусами, разглядывала горизонт. От скуки плевала в потолок, перечитывая одну и ту же книжку — в далеком детстве отец подарил пергамент в пестром переплете. Вечером, за долю мгновения до того, как солнце красиво спрячется за земной гладью, Принцесса бежала к окну. Смотрела, как плавится пейзаж перед сумраком, будто сгорает навсегда. И как только небо окутывалось темной пеленой с мириадами звезд, зловещий Дракон горячим дыханием посещал ее. За долгие годы, прожитые бок-о-бок, он рассчитывал на крепкую дружбу. Ну, хотя бы, на смирение, ведь деваться девушке некуда. Но она все оставалась непокорной: острым взглядом рассматривала багровую кожу, еле сдерживала желание опалить желчью существо. И все заканчивалось одинаково: как только голова Принцессы касалась прохладных простыней, Дракон изводился в громком рыке.       Принцесса-Лена уже не рассчитывала на спасение. Домашний арест так и поджидал ее, пока Волков, перебирая ступеньки, вел девушку к родным дверям. Поначалу, Светлана-Дракон открыла дверь с раскрасневшимся от злости лицом. Казалось, из ее ушей по-настоящему повалит пар, какой бывает от кипящего чайника. Женщина особо не слушала Алика, что пытался сгладить углы. «Юный возраст, он такой… шабутной», — плела ей лысая башка, даже не зная всей ситуации. Трофимова, еще сидя в теплом авто, отказалась объясниться. «Для этого и существуют наказания, Саша», — мать всегда обращалась к нему по имени, игнорируя прицепившееся прозвище, — «Чтобы этот шабутной, как ты говоришь, возраст не повлек за собой проблем». Они еще долго препирались, пока Лена, в едва просохших от дождя вещах, просто стояла рядом. Она молчала, не решаясь вставить слово поперек кому-либо из них. Была согласна с точкой зрения Алика, но и мать родную понимала без труда. Только когда диалог их ни к чему не вел, Трофимова, закатив глаза, громко шикнула. «Хватит уже», — она ловко ухватилась за дверной косяк, цепким взглядом цепляясь за серые глаза напротив, — «Заканчивай», — затем, девушка медленно перевела взгляд на мать. Все еще злую мать. «А ты запри меня дома на недельку-другую. Хоть будет, чем Машке похвастаться».       Маня всегда рассказывала о своих методах воспитания без утайки. И про «легкий замах», и про «подзатыльники» Лена наслушалась. Светлане стоит выписать дочери домашний арест, чтобы, на фоне подруги, она выглядела как истинная мать.       И с того дня все, о чем думала Трофимова — ближайшее возвращение Лизы. Сестренка у бабушки развлекалась: помогала в огороде, до одури полюбила местную детскую площадку, не забывая про качели. Пыталась познакомиться с ребятами, но тем было довольно трудно смириться с ее недугом. Маленькая Лиза должна вернуться домой достаточно скоро, как и Петр. Отец, в связи с «неуправляемым поведением его старшей дочери», пообещал маме вернуться в Тулу в ближайшее время. У него как раз заканчиваются последние сроки по сдаче проекта, так что отпустить должны. Несколько раз, к слову, папа пытался поговорить с Леной. Расспрашивал, как на самом деле развивалась ситуация с Олесей, поддерживал дочь, но методы матери оспаривать не стал. Он для Трофимовой был словно тем героем, который предпочитает наблюдать со стороны, нежели вмешаться в ситуацию.       Когда Лиза вернется, Светлане некуда будет деться. Пропадая на работе и дожидаясь отпуска лишь в августе, женщина поймет, что младшая дочь не сможет сидеть в четырех стенах. А выпускать ее гулять одну… слишком опасно после случившегося. Так что, кареглазая девчонка на роль няньки вновь будет пробоваться. Там, гляди, улицу повидает, с Катькой встретится.       Они с Тресиной созванивались пару раз. Но эти разы были ничтожно короткими: девушка спрашивала у подруги, как продвигаются дела с поиском той пострадавшей, а брюнетка кормила привычным рационом — «Нихуя». Затем, спешно они обсуждали, как дела у Лены, как дела у самой Кати и Тима с Васькой. И диалог заканчивался. Скорее всего, потому, что телефон светлоглазая подруга брала у соседей по общаге. Вчерашний их диалог выдался значительно дольше. «Алик тут приходил, за тебя спрашивал», — явно с усмешкой бормотала Катька, — «В курилке меня поймал, расспросил, серчает ли мать на тебя еще. Ну, я ему рассказала, как у тебя там, в Темном царстве». Трофимова смеялась: «А он тебе че на это сказал?» Прежде чем ответить, Тресина однозначно затянулась сигаретой. «Сказал, что понял. Типа порешает».       Ну-ну. Внезапно запланированный приход Гришки с детьми и Алика за компанию — его решение проблемы? Трофимова аж из комнаты выскочила быстрее матери, сказав, что откроет. И хоть Светлана проводила ее недоверчивым взглядом, противиться не стала. Гриша слишком по-отцовски обнял ее в жесте приветствия, пока Лева и Софа услужливо махали ручкой. Алик же прошел в квартиру позже остальных, внимательно смотря на Трофимову-старшую, принимающую приветствия сослуживца. — Ну че, решала, — шепотом выдает Лена, не скрывая насмешки. — Как решать будешь? — Быстро и безболезненно, — подхватив ее манеру, тут же выдает Алик, разуваясь.       Леву и Софу отправили в гостиную, раздав Лизины игрушки. Наверное, хорошо, что младшей сестры нет дома — она слишком ревностно относится к своим вещам. И пока дети резвились сами по себе, Гриша настоял на чашечке чая. Волков был с ним солидарен, а Лене пришлось помогать матери.       Он снова сел на ее-свое место, пока Гриша расположился напротив. Слово за слово, и вот они уже обсуждают домашний арест Ленки. При ней же, смиренно разливающей кипяток по чашкам. Светлана старалась сдерживаться в выражениях, чем вызывала у дочери нервную усмешку. Что ж, это совсем не похоже на ее ночные приступы ярости. Алику, к слову, тоже достается: «Незачем было тебе, Саша, вступаться за нее», — роняет женщина, не имея и капли такта, — «Связалась со сбродом…»       Трофимова, подперев поясницей кухонную тумбу, отчетливо видит — места за столом ей не оставили. И, по идее, она должна покинуть комнату, ведь тут идут взрослые беседы о воспитании детей. Но стоит ей сделать два шага к проему кухни, как Гриша командным голосом ее останавливает. — А ну стой.       Этот тон напомнил ей голос матери. Как раз тем вечером, когда она с разболевшейся головой пыталась скрыться в стенах комнаты, а Светлана страстно желала поговорить. Русоволосая девушка замирает, на пятках поворачиваясь к Грише. Тот смотрит на нее внимательно, будто изучает гримасу тяжелым отцовским взглядом. — Как на самом деле было? Вы девчонку споили что ли? — Да никто не спаивал ее, — Лена фыркает, но тут же оказывается прерванной матерью. — Гриш, вот к чему это? Выяснили уже: ветер в голове из-за Катьки-прошмандовки. — Катька, может, и прошмандовка, — сурово. Кареглазая девушка пожимает губы, сдерживая желание вступиться за подругу. — Но Ленка твоя с головой дружит. Слабо верится, знаешь, — он небрежно пожимает плечами, смотря в глаза Свете с нескрываемым сомнением. — Так что, расскажи, как было.       И Трофимова молчит какое-то время. Рассматривает заинтересованное лицо Гриши, внимательно смотрит в глаза Алику, подначивавшие начать говорить. Холодный взгляд матери столь безразличен, будто она даже не собиралась слушать. Но, честно говоря, Лена ничего не теряет — один хуй дома сидеть. — Елагина постоянно дома сидела. Книжки читала, параграфы зубрила и домашку делала. Мы с ней общались из-за интереса к литературе, к предметам каким-то. Разговорились, а я упомянула, что должна буду встретиться с Катей. Эта погрустнела вся... Жалко, короче, мне ее стало, когда мы собирались парней с моря встречать. Ну, Тимофея и Васю, друзей наших. Решила пригласить ее с нами посидеть. Катя мне говорила, мол, это затея плохая, но я не верила, — усмехается. Едва ли из уст у нее не сочится желчь. — Думала, наоборот, повеселится. Она выпила одну рюмку, после чего пила только сок. Мы все — по три, после чего пили только сок. Вася проводил ее домой, а меня — Тимофей. И все. — Она сама выпила? — спрашивает Алик, буквально снимая вопрос с языка друга. — Да, — Трофимова уверенно кивает. — Это было в самом начале вечера, как только мы сели за стол. За знакомство, все такое… — «За знакомство», — передразнивает мать, вновь зло фыркая. — Алкаши со стажем, чтоб за знакомство пить? — Свет, ну хорош тебе тоже, — вмешивается Гриша. — Все совершеннолетние. Все друзья, решили отметить приезд. Я-то думал, там вусмерть пьяные все были, девчонку спаивали, а тут такая херня…       Гриша брезгливо махнул рукой, поморщившись.       Когда долгая и утомительная беседа завязалась у него с матерью, Лена с Аликом переглядывались и смеялись: то с нелепо вылетевшего изо рта мужчины мата, то с взвизгов Светланы о том или ином. В конечном счете, ей тут больше нечего делать. Она скрылась за проемом комнаты, игнорируя детский смех в гостиной, и вошла к себе. Позади, — конечно же, — слышались четкие шаги. — И чего ты этим добьешься? — Лена смотрит в глаза живого трупа с интересом. С той же издевательской насмешкой, с искрами самолюбия. Ведь уверена, что все останется неизменным. А Волков пожимает плечами. — Твоей матери нужен взгляд со стороны. Плюс, отцовский взгляд. В моей голове это было логично. — В твоей голове, — подчеркивает она, открывая оконную раму, пока лысая башка разглядывает ее стол. — В ее голове все устроено по-другому: если кто-то более интеллигентный указывает, что наша семья теряет репутацию, она будет рвать и метать, лишь бы доказать обратное. Да даже домашний арест этот — попытка утереть Маше нос. — Жирной? — хмурится Алик. — А она-то тут при чем? — Да при том, — Лена закатывает глаза. — Они как не начнут обсуждать воспитание детей, так все сводится к одному: Маша умеет держать двоих в узде, пока я, — вся такая расхлябанная и недисциплинированная, — даже ремня не знаю. Улавливаешь?       Парень садится на ее кровать, вертя в руках какую-то книгу. Ее название ему незнакомо, но, кажется, есть время взглянуть на пару абзацев, пока Трофимова закипает. — Не совсем, — он отвечает на ее вопрос, раскрывая пожелтевшие страницы. — Ей хочется доказать всем, что она — правильная мать, которая со всей строгостью будет наказывать провинившихся детей. Но она даже не думает о том, что моей вины может здесь не быть. Что на меня просто напиздели, блять. — Воу-у, — Алик смеется, тут же цепляясь взглядом за девушку, упершую руки в бока. — Спокойней, Бонапарт. Ты сама говоришь, что ее заботит репутация семьи. И раз ты это понимаешь, че злишься на свой домашний арест? Если она и до этого не разбиралась, где ты виновна, а где — нет, значит, предвидела такой вариант.       Его слова — будто ледяной дождь посреди знойного дня. Они заставляют девушку усмирить пыл, выдохнуть и прикинуть, что сказать дальше. Бесспорно, он прав: Лена прекрасно знала, что рвение матери прервать ее общение с Катей и компанией слишком сильное. Так что, рассчитывать на домашний арест, — а, тем более, после такого побега, — можно было спокойно. Но не может она уже в четырех стенах. Хоть на потолок залезь — делать дома нечего. Давиться книгами стало противно, ведь всякий раз в ее голове возникают воспоминания с Олесей. Как они делились мыслями, впечатлениями, пытались разгадать сюжет наперед. Да и история с той девушкой, пострадавшей от рук изверга, все еще не дает покоя. Трофимова чувствует, что Тресина утаивает от нее правду: то ли из-за того, что рядом много посторонних, то ли из-за объема информации, которую по телефону выговаривать слишком долго. Ей нужно увидеться с Катей. И, желательно, поскорей, чтобы чувство вины не начало сжирать ее так же, как Тима. — Ты все еще встречаешься с Эльзой? — резко спрашивает Лена, заставляя Алика оторваться от скудного абзаца. Сказать, что он ахуел — ничего не сказать. Ответ на вопрос ей хорошо известен, но, все-таки, следует убедиться.       Он смотрит на нее с нескрываемым удивлением, вмиг сменившимся непониманием. Почти выгоревшие брови сдвигаются к переносице. Желание отшутиться, бросить какую-нибудь похабную фразу увесисто падает на чашу весов. — Нет, — но тут же он выдает ей чистую правду, замечая, как голос становится грубее. — Хуево, — коротко отвечает Лена.       Ей-Богу, Волков только что думал, что этот вопрос — попытка сблизиться с ним. Пока не вспомнил, что бывшая его пассия живет в одном общежитии с подругой, чье имя не раз поноси́ли в этом доме. Она решила воспользоваться его прошлыми отношениями, чтобы вскользь попросить отвезти ее в общежитие? Лиса. Самая наглая из всех, что попадались ему. — А тебе нужно к подружке, — не вопросом, а четким утверждением. — Зачем? Почему так горит встретиться с ней? — настала очередь Лены чувствовать себя неудобно. В ее голове мелькает мысль, что парень лезет слишком глубоко. Будто хочет заставить ее довериться и раскрыть все тайны. — Только не надо сказок про то, что соскучилась. Не поверю. — Это не твое дело, — так же грубо. — Просто… просто нужно, — голос ее чуть смягчился, пока глаза, полные смятения, устремились к окну.

***

            Бледные худощавые руки в слабой хватке сжимают мужскую куртку. Девушка старательно избегает любого контакта, который спокойно можно назвать интимным, если не знать всех деталей. Так продолжалось до первого светофора: он приглушенно смеялся, чувствуя, как тонкие пальцы вцепились в края верхней одежды, пока она не знала, куда себя деть.       Гриша, если верить ему и Волкову, — что, порой, бывает бесполезным делом, — с матерью разговаривал непристойно долго. Чай в их кружках давным-давно остыл, превращаясь в безвкусную жижу, а солнце за окном уже не жалило своими лучами. Светлана припиралась, ища виноватых среди друзей Лены, чтобы хоть как-то объяснить себе и другим поведение дочери в последние месяцы. Но мужчина, побывавший на войне, отец двоих детей и, как ни крути, преступник только насмехался над подругой семьи. Как женщина с такой хладнокровной уверенностью может подвергать самой жестокой казни свое же чадо? Гриша подробностей не выдал, только вошел в комнату к Лене, смерив Алика недоуменным взглядом, а потом заявил, что домашний арест окончен.       Он не собирался брать бразды правления в этой семье. И, уж тем более, не хотел принижать авторитета отца, — даже если тот отсутствует в доме, это не значит, что можно забить хуй на его нравоучения. Он желал лишь донести до Светы мысль: своих детей напиздить за оплошность она еще успеет. Но при таких обстоятельствах нет ничего иного, кроме как верить ребенку и отстаивать его интересы. Винить плохую компанию — себе дороже. Да и Ленка от рук не отбивалась: по-прежнему не сторчалась, с местными нариками вовсе не здоровается. Подруга у нее не проститутка, как выяснилось благодаря Алику. Так, обычная девчонка из села, попавшая в город и желающая внимания.       Но Трофимова этого не знала. Знала лишь, что спокойно может выйти из квартиры и с практически чистой совестью отправиться к Кате. Когда Алик предложил отвезти ее на своем драндулете, пришлось отпираться. Долго и мучительно, едва ли не переходя в агрессию. «Я пожить еще хочу!» — было ее главным аргументом, поднятым на смех. Волков пошутил, что оказывает ей небывалую услугу, ведь мама может и передумать. Если она попрется в общежитие на своих двоих, то будет поймана на полпути, дабы развернуться обратно. А так есть малейший шанс успеть и обменяться новостями. Теми, о которых ему знать необязательно. Лена должна была отнестись к его словам с огромным скепсисом, высмеять или бросить саркастичную реплику, но… Лена задумалась. Светлана могла согласиться с Гришей только для вида, а сама, пока выпроваживала троих из квартиры, уже строила план по возврату дочери.       А информация, хранимая у Тресиной, сейчас необходима. — Я ценю, что ты не хочешь меня домогаться, — выронил вдруг Алик, останавливаясь на светофоре. — Но ты же, вроде как, пожить хотела. — И? — Лена отзывается достаточно грубо, чувствуя, как все органы внутри переворачиваются от страха.       Пожалуй, до этого дня кареглазая девушка считала себя довольно смелой. Теперь же ее колени подрагивают всякий раз, стоит им поворачивать или набрать скорость. — Продолжишь так держаться — до следующего поворота не доживешь. Кожа быстрее треснет, чем ты успеешь ухватиться за что-нибудь.       Его куртка и так дышала на ладан. Наверное, он в ней ходит не первый год, если не первую пятилетку. И, сука, его слова снова имеют смысл. Лене даже кажется, что она бредит. С чего вдруг Алик заделался в рассудительного парня, к которому стоит прислушиваться? И не находит ли она смысл в том или ином, сказанном им, только потому, что хочет этого?       Но когда цвета стали сменяться, а соседние ряды из машин вдруг загудели, ей некуда было деться. Руки обвили мужскую талию с такой силой, будто она планировала придушить Волкова прямо сейчас. Но он, откашлявшись, только нелепо усмехнулся и поехал дальше.       Прижаться телом к мужскому торсу, находясь в такой ситуации, выглядит совершенно обыденно. Трофимова и не чувствует, что происходит нечто интимное, что заставляет ее прерывисто дышать или чувствовать дрожь в кончиках пальцев. Ей, откровенно говоря, уже плевать, как подобное расценивают люди вокруг, сам парень или те, кто увидят их рядом с общагой, — страх, разгуливающий по крови, руководит ей. Но русоволосая девушка чувствует лишь одну вещь, которая, кажется, и заставляет нервно прикусывать губы, озираясь по сторонам.       Что-то неправильное. Происходит то, чего происходить не должно.       Они не в тех отношениях, чтобы позволять себе держать такую дистанцию. Они не в тех отношениях, чтобы Трофимова, в целом, соглашалась прокатиться на драндулете, который лишний раз обходила стороной. И, уж тем более, они не в тех отношениях, чтобы Волков вообще предлагал свою помощь.       Но он предлагает. Она отказывается. Он говорит, что он прав, и она ему верит. Соглашается, пусть и кривит лицо в недовольстве. Во всю изображает, что не хочет этого делать, но делает. Причитает, орет и матерится, словно пытается вывести его на эмоции, а он только смеется ей в лицо.       В момент, когда лысая башка решает остановиться, Лена поднимает глаза и видит знакомое крыльцо. Облегченно выдыхает, готовая сорваться с этого… транспортного средства сию же секунду. Алик ловко паркуется за углом, ведущим в курилку, и глушит мотор. Тем самым, дарует Трофимовой свободу. Она встает, поправляя брюки, и желает ему что-то сказать. Но вдруг слышит: — Да ну нахуй!       Катя Тресина тут же прощается с недокуренной сигаретой, приближаясь к ним. И Лена думает, что приступ желчи может подождать. — Этот разговор еще не окончен, имей в виду, — последнее, что она роняет ему угрожающим тоном, прежде чем отправиться на встречу к подруге.       Волков смотрит на нее несколько секунд. С лукавой улыбкой и желанием ответить. Но чем дальше она оказывается, тем скорей он понимает: все это неправильно. Нелогично. И не должно повториться, даже если нарастает желание.