Часть 6
6 августа 2024 г., 15:00
5 июля, 1993
Понедельник
— Прямо… совсем ничего не слышно?
Субботним вечером, плавно перетекающим в прохладную ночь, Тим и Лена стояли на углу университетского общежития. Парень пытался отдышаться от короткого забега по лестнице, уперев ладони в колени и согнувшись в три погибели, пока растерянная девушка озиралась по сторонам. Почему-то она считала, что спасаться бегством пришлось от кого-то. Ну, может, Тимофей оказался слишком заметным в маленькой щелке, а теперь за ними гонится кто-то неуравновешенный. Позднее, когда из горла друга вырвался сухой и режущий кашель, она схватила его крепкие плечи и повела далеко за угол. Туда, где выбежавшая опасность их не настигнет.
Он еще некоторое время потратил на восстановление дыхания, чтобы, наконец, взглянуть в две черные дыры напротив. Алкоголь в крови, игравший злую шутку, заставлял Тима чувствовать себя уродом. Таким, каких свет не видывал раньше. Он полушепотом что-то сказал Лене, а та нервно всплескивала руками. «Я нихуя не понимаю!» — достаточно громко откликнулась подруга, прежде чем парень грубо схватил ее за плечи и потянул на себя, сократив расстояние.
«Там была девушка. Голая. Вся спина исполосована чем-то. Блять, Лен, там все в крови…»
Этот рваный шепот стоял в ее голове и на следующее утро. Мрачно приветствуя мать за завтраком, Червя безучастно ковыряла тарелку с пищей около десяти минут, а после — вовсе отказалась от яичницы. Сослалась на отсутствие голода, хотя была готова извиваться от режущих болей в желудке. Молчаливо ушла в свою комнату и, примкнув к подушке, просто смотрела в потолок. Только через несколько часов русоволосая смогла найти в себе силы, чтобы собраться и вернуться в общежитие. Она надеялась, что искусный талант Кати владеть сплетнями поможет отыскать эту девушку и разобраться. Понять, кто причастен, возможно ли как-то помочь той несчастной и, быть может, наказать виновника. Тим внезапно позвонил тогда, прямо за считанные минуты до ее ухода. Пожаловался, что брату рассказать едва смог, а сам, только сомкнув веки, видел образ этой девушки. По его словам, она сидела на полу, слабо прикрывая голую грудь простыней. Та в маленьких багряных пятнах ничуть не помогала, разве что, только психологически. Раны на спине кровоточили, а Тимофей все твердил: «Ее как будто высекли». И поверить в это становилось сложнее, пока Трофимова, переходя дорогу, не вспомнила один из первых разговоров с Тресиной о тяжкой жизни.
Она говорила. Говорила еще тогда, что какую-то девушку полоумный парень избивает ремнем. Будто от этого ощущения оргазма улучшаются…
Но Тресина практически ничем не могла помочь. Она, конечно, ахуела, раскрыв рот и уперев взгляд в стену напротив. Долго молчала, видимо, обдумывая все варианты. А затем произнесла: «Все, что я знаю: что такое было. Что это происходит и сейчас — ни одна живая душа не рассказывала». Брюнетка объяснила взбушевавшейся подруге, что, если бы Машка, — ее соседка по комнате, — не решила свалить к родственникам на все лето, эту девушку можно было бы найти в два счета. Но сейчас, подходя к каждой встречной, Катя просто не может интересоваться, практикуют ли они жесткий секс, чтоб прям с кровищей на полу. Когда Лена рассказала, что Тим не может найти себе места, та призадумалась. Вся проблема заключалась в том, что их друг считает себя виноватым. Что не заступился, что не вмешался, что просто сбежал, утягивая Червю за собой, чтобы и та не успела пострадать. Трофимова говорила: «Ты не виноват в том, что тебе стало страшно от увиденного», а он хотел удариться башкой об стену, чтобы рассечь лоб.
«Я попробую спросить у старших», — таким было обещание, данное Тресиной вчера. И сегодня Лена пришла проверить, как идут успехи.
— Ну, одна из девок посмотрела на меня, как на ебнутую, когда я решила зайти издалека, — пожимая плечами, начинает Катя, проходя вдоль дороги.
Девушки договорились встретиться на их месте — неизменно заброшенном цветочном магазине. Через какое-то время должны подоспеть и парни. А пока у них есть время обсудить все в красках, чтобы не добивать Тимофея, они его используют.
— Вторая сказала, что «…это было триста лет назад, да и вообще, та девчонка давным-давно съехала», — закатив глаза, продолжает светлоглазая девушка, приземляясь на бетонные ступеньки. Лена, облокотившись на ржавые перила рядом, судорожно выдыхает.
— Блять, ну, может, девчонка-то и съехала, допустим, — сумбурно говорит Трофимова. — А если паренек ее остался?
— Типа, нашел новую жертву? — изгибая бровь, спрашивает подруга с искрой интереса. Лена, кусая губы в раздумьях, сдержанно кивает. — Как вариант. Но если это так, мы этого уебка искать еще с месяц будем. Хуй пойми, что станет с девчонкой за это время.
Мама бы сейчас сказала: «Че ты лезешь? Вообще не твое дело. Скажи спасибо, что на ее месте не оказалась ты за свой длинный язык». Но кареглазой девушке от этого ни горячо, ни холодно. Она думает, все же, что осуждать друга будет неправильно. Отчасти, если бы он все-таки попытался вмешаться, они бы смогли разглядеть виновного, а уже после постараться найти на него управу. Но нельзя исключать варианта, что хилый Тим отлетел бы в стену, а следующей жертвой стала бы сама Лена. Как нельзя исключать и то, что девушка сама не хочет впутывать кого-то. Ни единого слуха, ни одной жалобы кому-то, ни единой попытки убежать… Если последнее Лене, как девушке, понятно из-за неописуемого чувства страха, то второстепенные моменты вызывают множество вопросов. Неужели у этой несчастной нет ни одной подруги, которая могла бы случайно сболтнуть об этом на стороне?
— Слушай, — вдруг ей приходит в голову мысль. — А если нет ни единого слуха не потому, что девчонка боится рассказать кому-то, а потому, что этого уебка боятся?
— Что имеешь в виду? — нахмурившись, спрашивает Катя, едва ли не ложась на пыльные ступеньки.
— Может подруги и в курсе, но боятся пиздануть об этом кому-нибудь, потому что за этим стоит кто-то… влиятельный?
— Типа, из группировки? — Лена кивает вновь. — Тоже возможно. Но что-то я сомневаюсь, что тут был след наших друзей из Афганистана.
— Тогда у нас только один вариант… — пожимая плечами, подытоживает Трофимова.
Идти с такой находкой к Грише или к тому же Алику будет бредом: ни фактов, ни доказательств, ни внятных объяснений. Вилами по воде будут водить, пока не услышат посыл нахуй. Им хотя бы тоненькую ниточку сыскать, дабы душу успокоить. И Тима. Который уже надвигается к ним, игнорируя брата, тянущегося где-то позади.
Вася опроверг их подозрения сразу, стоило девочкам только раскрыть рот. Мол, необязательно этому хуйлу быть из какой-то группировки и иметь за собой внушительную «крышу». Достаточно быть тем, кто поднимает на девушку руку. Все-таки, этот бешеный страх, зародившийся однажды, способен преследовать ее годами. И девчонка, возможно, сама искренне боится проболтаться, ведь за это явно отхватит с тройной силой. И Катя пожимает плечами, когда рассказывает, что ее соседку муж пиздил регулярно. Она, когда жила в родном поселке, часто слышала байки соседей о том, что тот ее едва ли не подвешивает, как тушку свиньи на рынке. Потом, конечно, картина прояснилась, но лучше не стала: он несколько раз замахивался на жену топором, когда глаза заливал. Женщина пару раз стерпела, а потом помчалась к участковому вся в слезах, заявление написала. Мужа закрыли, развод они оформили на зоне, а через несколько месяцев ее и след простыл. «Ну, блять, все по-разному это переживают, Кать», — встревал тогда Тим, — «Ты говоришь вот, что соседка к ментам побежала. А эта девчонка явно никуда не побежит. Она даже от этого хуя по полу еле ползла, чтобы в угол забиться. Она слишком напугана, чтобы просить помощи». И друг тогда вновь устало потер ладонями лицо, уходя в самобичевание. Попытки друзей переубедить его в правильности своего поступка были тщетными, Тим не хотел воспринимать каких-то слов о том, что так было нужно. Его мать не так воспитывала, в конце концов, чтобы он просто убежал. Это Трофимова не дала ему вернуться.
Она крикнула тогда, что сама пришибет его первой попавшейся веткой, лишь бы тот отрубился и, таким образом, оказался в безопасности.
— А че, Кать, кроме этих двух девок, которых ты поймала сегодня, больше спросить не у кого? — Вася отряхивает штаны от бетонной пыли ступенек, когда Тресина отходит на несколько шагов.
— Да есть, — она косо смотрит на Лену. Будто намекнуть одним взглядом пытается. И та ее понимает.
Эльза. Эльза и ее подруги — пожалуй, сейчас единственный ключ к разгадке. И как Тресиной придется стелиться перед ней — одному Богу известно. Все-таки, после расставания с Волковым та еще выше нос задрала: перестала здороваться с соседями по этажу, часто стала хамить и унижать первокурсниц, что и случилось с Катей. Та тогда пошла в заветную курилку и едва ли не ушла оттуда с парой-тройкой синяков, ведь Эльза делить с кем-то свое «законное» место не собиралась. А длинный язык Тресиной, ляпнувший смачных оскорблений в ее адрес, сейчас даже жалеет…
— Я попробую поговорить еще с некоторыми. Они должны быть в курсе, водятся в кругах таких же ебнутых.
— Ну и отлично, — полушепотом проговаривает Тимофей, прежде чем компания решается разойтись.
Их молчаливое прощание навевало определенную грусть. Червя, сославшись на то, что хочет прогуляться одна, отказалась от предложения Кати проводить ее и медленно ступала по охладевающему асфальту. Июльский вечер окрасил облака нежно-розовым оттенком, где-то вдалеке переходя в алое пламя. Птицы, пролетающие достаточно низко, говорят ей о скором дожде, но это последнее, на чем хочется заострять внимание. Кареглазая мягко ступает по земле, точно по дороге из ваты, и думает. Рассуждает, действительно ли они смогут чем-то помочь. Конкретно ее маленькая компания друзей разве владеет нужными навыками, чтобы вытаскивать человека из явно нездоровых отношений и потом наказывать уебка? Вряд ли. Они, скорее, не могут нормально жить с тем, что увидели и о чем узнали.
В ее голове так и звучит голос Волкова, приправленный недовольным фырканьем: «Герои нашлись, блять».
А что им делать, если вдруг Тресиной удастся разговорить кого-то из девчонок старших курсов? Узнают они, что это был за изверг, и… что? Самим идти на разборки — дело гиблое. Девчонки пострадают, да и парни сухими из воды не выйдут. Идти к афганцам? Трофимова задумывается, усмехаясь. Идти к одним преступникам, дабы те помогли приструнить других. Это и есть светлое будущее? Она глубоко сомневается. И вообще, что с ней стало? Еще несколько лет назад ее главным принципом было не выстраивать отношения с криминальными обществами. Всячески избегать связей с группировками и ни в коем случае не просить защиты, ведь они тоже требуют что-то взамен. А сейчас, стоит малейшему пиздецу показаться на горизонте, их первой «палочкой-выручалочкой» оказываются афганцы. Это проблема всей Тулы, погрязшей в преступности, или исключительно проблема Трофимовой, успевшей распрощаться с принципами?
Ситуация с Лизой и последующие встречи с теми, кого мать нарекла избегать, становились тяжелее от факта, что проходят они в ее собственной квартире. Ее собственная мать, чувствуя определенный долг перед Гришаней, принимает их на кухне с чашками чая. Петр, что твердил дочерям всегда держать ухо востро, жмет руки этим парням… Нет, Лена ошибалась, когда карусель с преследованиям Волкова казалась ей абсурдной. Настоящий театр несуразицы творился в их собственной семье.
И все же, ответить себе на вопрос, что делать с той девушкой, она так и не смогла. Понимала, что афганцы — возможный вариант. Еще, например, можно оставить жалобу в деканате или поговорить с комендой. Если те, конечно, что-то сделают, а не просто замнут ситуацию.
Лена постепенно подходит к дому, здороваясь с соседками, рассевшимися на лавочках детской площадки. Они ей коротко и фальшиво улыбаются, как подобает «правильным» людям, а после устремляют свой взор обратно к детям. Трофимова только усмехается, когда нужная подъездная дверь открывается перед ее носом. Еще одна пожилая женщина, явно желающая провести время с внучкой, улыбается ей и спрашивает, как у Леночки дела. А девушка, пожимая плечами, нагло врет, что все хорошо. Вот, Лизоньку к бабушке отправили, а она благополучно на второй курс переходит, учится усердно. Задерживается на несколько минут, дабы продолжить нудную болтовню, а уже после влетает в прохладный подъезд. Леной двигает непреодолимое желание прийти домой, закрыться в своей комнате и, быть может, хорошенько выспаться. Из-за обилия стресса, свалившегося на нее в один миг, спать ночами получалось плохо: то кошмары настигали ее к трем-четырем часам утра, то в целом сон выходил прерывистым. Мама точно предложит ей поужинать вместе, так как без Лизы совсем не может найти себе компанию, но поймет. Должна понять.
Считая ступеньки под ногами, Трофимова про себя повторяет: «Все хорошо». Словно настраиваясь на нужную волну, пытается сбросить с себя тень мрачного настроения. Просто для того, чтобы Светлана по одним ее глазам не прочла того пиздеца, который приходится замалчивать. А когда Червя оказывается напротив нужной двери, то торопливо принимается выискивать ключи в кармане джинсов.
На входе ее встречают две пары незнакомой обуви. И было бы логичным сначала предположить, что в гости нагрянули Гриша с Маней или же Маня с Софкой. Не сразу заподозрив неладное, девушка сбрасывает сумку с плеча, пока та с силой ударяется об пол, — своеобразное заявление о возвращении. И когда с кухни слышится недовольное: «Явилась», Лена снова приковывает свой взгляд к обуви посторонних. Нет, нихуя. Для Маши, увы, обувь выглядит чересчур дорогой, практически ей недоступной. Гришаня ни за что в жизни бы не раскошелился на столь забавные босоножки. А вот Елагины…
Когда Трофимова только собирается обдумывать план действий, в коридоре появляется мать. Лицо ее недоброе, а встревоженный взгляд к проему кухни говорит сам за себя: в доме посторонние. Такие, каких Лена совсем не ждала в гости. Еще через полминуты позади матери виднеется силуэт взрослой женщины, Черве совершенно незнакомый.
— Иди на кухню, нам есть, о чем поговорить.
И Трофимова считает, что сейчас лучше подчиниться. Начать пререкаться со Светланой в присутствии незнакомцев — худшее решение. Она медленно вышагивает к нужному проему, искоса поглядывая на возмущенную женщину. Блять, почему ее лицо такое… знакомое. Ответ настигает сразу: Олеся Елагина, опустив голову, просиживает на кухне. Рядом с ней стоит нетронутая чашка черного чая, из которой пару-тройку дней назад распивал Алик.
Сука.
Вдруг подруга впивается взглядом в Лену. Виноватым, таким щенячьим, что хочется вырвать. А у той на лице нет ничего: ни грусти, ни радости, ни злости. Абсолютно пустыми глазами Трофимова проходится по ее облику несколько раз, будто прикидывая варианты, что ей сказать.
— Катись отсюда, — достаточно тихо, чтобы взвинченные взрослые не расслышали.
И Елагина слышит. Она тут же встает со стула, отчего тот двигается с протяжным скрипом, и подходит к подруге. Шепотом роняет, что совсем не хотела сюда приходить, но кареглазая девушка непреклонна: «Я сказала: пошла нахуй отсюда».
Катя была права. Сука, Катя снова была права. В очередной раз Червя предпочла прислушаться к себе и порывам жалости, пожиравшей ее мгновениями. Она действительно считала, что Олесе нужно чаще выходить в свет. Позволять себе развеяться, а не засиживаться дома, заглатывая черствые страницы. Чаще бывать в обществе сверстников, знакомиться с чем-то новым для нее. И вновь проебалась. Трофимова не вслушивается в тот бред, который бормочет ее мать, провожая незваных гостей. Она лишь садится на свое место, нервно стуча пальцами по столу. Неизвестно, что эта дура успела наплести Светлане. Но ясно одно: подруги у нее больше нет, а Тресиной следует выписать премию.
***
Горячие слезы. Соль, скопившаяся в уголках губ. Слабый озноб, бьющий по плечам, точно разряд тока. Трясущимися руками Лена пытается убрать влажные пряди, прилившие к лицу, но толку мало, — они только на мгновение отстраняются и вновь прибиваются к щекам из-за хлесткого порыва ветра. Трофимовой уже сложно понять, отчего эта излишняя влага: из-за пролитых слез или от внезапно обрушившегося дождя, коего ждали максимум через несколько дней. Одежда промокла до нитки. Обувь периодически хлюпает, а с ее носка разлетаются капли. Она буквально давится вновь накатившим порывом жалостливого вопля, рвущегося наружу. Прикрывает холодной ладонью рот, дабы не напугать кого-нибудь. В таком состоянии, пытаясь бороться с истерикой, что поджидает ее за каким-нибудь поворотом, Червя шагает по улице. Куда — непонятно, но предпочитает просто идти прямо и не оглядываться. Слишком много хуйни произошло, слишком много хуйни происходит. Непосильным грузом на ней вдруг повисло все и сразу: ебаный Тимур с очевидными незакрытыми вопросами с другой группировкой; Тимофей, терзающий душу непомерным чувством вины; Маленькая Лиза, что с каждым днем продолжает больше закрываться в себе; Неизвестная девушка, которая, возможно, нуждается в экстренной помощи. Олеся Елагина, так полюбившая стукачить, стала последним камнем, ударившим по голове Черви. С чего она вообще, блять, решила примерить на себя образ героя? Будто в ее силах справляться со всеми ужасами, уготовленными тревожной молодостью… Разговор с матерью вспоминается смутно: голова начинает болеть от чрезмерных слез. Помнит только, что Светлана даже не кричала. Она размеренным тоном поведала, что идиотка с ее мамашей пожаловали внезапно, — без звонка, без предупреждения и каких-либо предварительных бесед. Евгения, — кажется, так зовут мать этой дуры, — с порога огорошила мать вестью, что ее дочь спаивает Олесю. А потом, пока Елагина-младшая жевала губу и не вмешивалась, продолжала рассказывать. Таким образом, вышло, что девчонку насильно притащили в это общежитие. Сильными манипуляциями заставили ее выпить алкоголь, а потом вовсе принялись издеваться: предлагать какие-то похабные игрища. В общем, цирк уехал, а клоун-Олеся осталась одна несчастная. Мама не стала давить на дочь и возмущаться, а лишь терпеливо выслушивала, как все было на самом деле. Закатила глаза, даже, на мгновение, рассмеялась: «Боже, ну вы же уже совершеннолетние». И казалось, что эта беседа не закончится громкими криками и оскорблениями. Но так только казалось. В конечном итоге, Светлана не была в состоянии долго играть роль понимающей, всепрощающей матери. Она сперва сказала, что Елагину больше не стоит тащить с собой на прогулки. Да и, в целом, следует обрубить общение до лучших времен. И с этим Лена согласилась, твердо кивая. «Но и с шайкой своей ты водиться больше не будешь, имей в виду», — то, с чего начался скандал. А дальше все, как в тумане: ор, крики, оскорбления в адрес друг друга, сомнительные обвинения в том или ином. Долго разбираться Трофимова не стала, лишь схватила сумку и выбежала в подъезд, даже не торопясь застегнуть обувь. Замочек щелкнул только на первом этаже, когда Лена остановилась, чтобы перевести дух. И примерно с того времени она просто шастает по городу под властью нервного срыва. Сегодня складывается отвратительный день. Впрочем, как и все предыдущие. Последний год с тех событий у универмага девушка живет, как в Аду: сначала печется о здоровье и состоянии сестры, потом же старается преуспеть в учебе. Сначала старается быть хорошей дочерью, потом же начинает проявлять характер. Сначала пытается не иметь связей с криминалом, а потом зарывается в темные дела с головой, не желая сбрасывать геройского плаща. Не стоит, наверное, акцентировать внимание на том, что Червя существенно потеряла в весе, а темные круги под глазами скрываются только после приложенного льда к нижнему веку. Как и не стоит говорить о том, что хочется все бросить. Послать к хуям ужасы Тулы и сбежать к отцу в Москву. А ведь он предлагал… Крайний его приезд, короткая беседа на кухне и фраза: «Может, тебе в Московский университет перевестись?» Без Кати, Тима и Васи будет тяжело. Но еще тяжелее становится жизнь тут, когда вокруг то и дело разворачивается какой-то пиздец. Может, Волков прав в том, что сама Судьба уготовила ей страшные уроки? Издевается, готовая обгладывать кости хрупкого тельца, смотрит, сколько еще Трофимова готова сопротивляться. Выжидает лучшего времени для нападения. Лена смеется, игнорируя дорожки слез, тянущиеся к подбородку. Что ж, давай, Судьба, нападай. Давай, блять, ударь обухом по голове, чтобы ей неповадно было! Чтобы усвоила все уготовленные уроки и перестала чувствовать себя ненормальной. Чтобы позабылись ужасы, когда-то тронувшие чистую душу. — Ну, блять, я же просил тут не ошиваться, — раздается за спиной. Тон голоса достаточно расстроен. Хотя, Лене на миг кажется, что звучит этот голос с толикой капризности. Червя дергается, едва не падая с мокрой и холодной лавочки, попавшейся ей на пути. Животный страх стремительно поднимается к легким, напрочь блокируя доступ кислороду. Ее слипшиеся от влаги волосы подвластны ветру, — локоны развиваются от сильного порыва, что, вдобавок, тревожит увесистые капли дождя на деревьях. Подобно тысячам маленьких иголок, холодные капли бьют по девичьим щекам, умело маскируя слезы. Она оборачивается и замечает смутно знакомый автомобиль. Отечественный автопром уже мелькал в ее жизни, но слишком сложно вспомнить, при каких обстоятельствах. Червя нелепо поправляет мокрые края кофты, скатывающиеся с плеч, когда сталкивается с парой светлых глаз трупа. Живого, говорящего трупа. Алик внимательно присматривается к лицу знакомой, но не может сопоставить все детали паззла. — «Тут» это где? — на полном серьезе спрашивает русоволосая, оглядываясь. Она заскочила в первый попавшийся двор, пытаясь совладать с воем, рвущимся наружу. И присела на мокрую скамью только для того, чтобы успокоиться, привести себя в чувства. Почти что выгоревшие брови Волкова вздымаются вверх. Он смотрит куда-то вправо, заставляя Лену взглянуть туда же. И только сейчас она замечает тихушника-Витю на пассажирском. У того лицо не лучше: смотрит на нее в ахуе, с Аликом совещаясь мысленно. — Ты рядом с заводом, — констатирует парень спустя несколько мгновений. Червя не помнила строгого наказа приближаться к территории завода. Особенно сейчас, когда приступы головной боли нарастают, сокращая промежутки. Она способна выдать лишь короткое «О-о-о» с напускным удивлением, чем, несомненно, вызывает раздражение. — Алик, может, ну его нахуй? — спрашивает Витя. Он, вроде бы, говорит громко, но кареглазая девушка слышит приглушенную речь. Наверное, от холода заложило уши. — В тачку ее и домой. А то доиграется. — Я-я домой не-е поеду-у, — растягивая слова, Лена вдруг вскакивает со скамейки, принимаясь медленно отходить назад. Ее спасает только невысокий забор вокруг площадки, который отделяет ее от автомобиля и двух ебнутых афганцев. Волков только сейчас может расслышать ее гнусавость. Она буквально говорит в нос, а язык еле проговаривает слова, путаясь. Глаза не мутные, насколько ему может показаться. Да и походка ровная. Только кончики пальцев рук, которые она зачем-то выставила перед собой, дрожат. Вряд ли от холода, учитывая раскрасневшееся лицо. Алик — парень не глупый, прекрасно понимает: рыдала. А домой ехать не хочет, потому что, наверняка, причиной ее слез является мать. Ну, или кто-то, кто может быть в квартире. — А придется, — выдает он, стремительно открывая дверь. Оказавшись на улице, его оголенные руки из-за футболки с коротким рукавом сталкиваются с холодом. И как она еще не окоченела? — Нет, — чересчур испугано выдает девушка, озираясь по сторонам. — Я сейчас орать начну. — Ори, сколько влезет, — он с неестественной легкостью преодолевает препятствие в виде забора, задрав ногу и переступив так, словно это простой бордюр. — В этом дворе чего только не было. И она драматично умолкает, меняясь в лице. Оказывается загнанной в ловушку, созданную собственными руками. Нервно озирается по сторонам, закусывая внутреннюю сторону щеки. Делает все, что угодно, лишь бы не смотреть в светлые глаза напротив — они не выражают ничего, оттого и страшно. На лице Волкова нет капли возмущения или недовольства, он просто развел руки по швам и расслабил плечи. Привычного задора тоже не видать, его грудная клетка размеренно вздымается при ровном вдохе, пока губы сложены естественной прямой. Червя, игнорируя дрожь в руках, зачем-то старается заглянуть в окна, где горит свет. Потом внимательно изучает подъезды, расстраиваясь, что ни одна дверь не осталась открытой. А когда ее глаза натыкаются на большую арку, ведущую прочь из проклятого лабиринта, ей кажется, что она нашла спасение. Лена понимает, что у нее есть только два варианта: или сейчас беспрекословно сесть в машину, стараясь не поддаваться провокационным вопросам, или… Щебенка хрустит под ее ногами. Мокрая подошва обуви скользит, отчего девушка еле способна сохранять равновесие. Она успевает пробежать несколько метров, оглянувшись через плечо — он за ней. Почти не напрягаясь, он расслабленно бежит следом, контролируя дыхание и пытаясь совладать с эмоциями. Алику кажется, что он все больше походит на сумасшедшего, пока гоняется за девятнадцатилетней девчонкой по детской площадке. Оттого эмоции бьют через край: от абсурдности хочется смеяться, держась за живот; от раздражения хочется повысить на нее голос и бросаться угрозами; от слабого интереса, почему же он нашел ее здесь и зареванную, хочется сочувствовать. — Лен, хорош, — кричит ей Витя, оказываясь на улице. Его руки покорно складываются на крыше автомобиля, ведь команды вмешаться не было. Они с Волковым переглядываются, явно общаясь без слов. А Червя, отказываясь перепрыгивать через миниатюрный забор, резко останавливается возле высокого тополя. Надеясь, что преграда на ее пути окажется временной, девушка трогает мокрую кору ствола, будто она вот-вот испарится. И как раз этого мгновения Алику хватает с головой: он резко срывается с места, наконец, позволив набрать темп, а как только оказывается рядом с девчонкой, то его руки крепко опоясывают ее талию. Лена брыкается, подобно плененной лошади. Что-то кричит, но парню некогда разбирать слова, ему бы удержать девчонку. Она бьет по рукам, даже пытаясь расцарапать тонкими ноготками запястье Волкова, лишь бы тот зашипел от боли и отбросил ее в сторону. Но он непреклонен: да, матерится, шипит сквозь зубы, но не отпускает. Ждет, когда у той закончатся силы. — Ты не понимаешь, — спустя время бормочет кареглазая девушка, стараясь не сорваться в слезы. Ее голос дрожит, а лицо корчится. — Мне нельзя домой, — еще тише проговаривает она, вдруг всхлипывая. Ее тело в руках Алика неестественно обмякло, будто он тащит тряпичную куклу. Он слышит, как из девичьих уст вырывается еще несколько всхлипов, а потом замечает, как аккуратно ее пальцы вытирают слезы. Трофимова забыла о попытке выбраться из капкана, она теперь лишь стоит и заливается слезами, пока парень с недоумением смотрит на Витю — друг жестами объясняет, что Ленку стоит затянуть в машину, пока та отвлеклась. — Ну, че ты, в самом деле, — полушепотом проговаривает ей Алик, опаляя ее ухо горячим дыханием. Он ослабляет хватку на талии, позволяя девушке сделать пару рваных вдохов. — Нельзя было сразу так сказать? Обязательно было этот марафон устраивать? — он нервно усмехается, а она, почему-то, следует его примеру. Игнорирует горячие дорожки слез, вновь царапающих кожу. — Зачем ты вообще за мной побежал? — Потому что ты убегала.
