da capo al fine

      Уже чуть за полдень, когда Кафка вскрывает виски с верхней полки, переступая через мертвого бармена, лежащего лицом вниз на полу. Или нет. Трудно сказать. Свет спустя некоторое время размывает такие хрупкие понятия, как смена дня и ночи.       Многие стаканы разбиты или запачканы кровью, но она находит два чистых и ставит их на стойку, заваленную пустыми патронами.       Элио отстукивает свою любимую мелодию, хлопая по боку музыкального автомата, прежде чем тот начинает играть.       Non, je ne regrette rien…       — Девятьсот девяносто шестой, — говорит Элио, качая головой.       — Кажется, тебе вновь нужно внести правки.       Элио кидает свернутую рукопись на стойку, вытаскивая красную ручку. Страницы давно помялись и пожелтели.       Восемьсот циклов назад он бы набросился на сценарий, вычеркивая целые куски, переделывая сцены и редактируя реплики. Сейчас же он просто листает его, потирая лоб. Исправлять больше нечего. Сценарий должен быть идеален.       А вот его игроки — нет. И как жаль, что он пока этого не видит.       Скажите людям, что у них есть тысяча шансов что-то сделать, и когда-нибудь они сделают это правильно. Конечно, вы не скажете, что каждый раз мир, в который они попадают, немного отличается от предыдущего. Одно крошечное касание нити паутины, и она совсем не похожа на ту, что была ранее. В конце концов, пауки не строят аккуратных и идеально симметричных паутин, потому что места, в которых они их строят, тоже не являются таковыми. Ничто из того, что происходит, не создается в вакууме.       Вселенная, во всех её нескончаемых ужасах, продолжала меняться, даже когда время откатывалось назад. Каждый раз, когда охотники за Стелларонами возвращались к началу цикла, возникала эта проблема. То, что начиналось как идеальная временная петля — если они потерпят неудачу и всё закончится, им просто нужно умереть, чтобы вернуться к началу, — со временем стало ещё более запутанным. Не всё сбрасывается идеально.       Теоретически только они должны всё помнить.       Теории, однако, всегда недоставало жизненного опыта. Сцена загромождалась неуместными вещами — и людьми тоже. То, что начиналось как аккуратная попытка исправить капризы судьбы, обернулось против них самих, всё усложнив.       Сценарий Элио был идеальным. Сцена, однако, превратилась в месиво. А его актеры? Ещё лучше.       Она наливает им обоим напитки. Серебряный Волк и Блэйд находятся неизвестно где, преследуя собственные цели. Блэйд особенно старается: гоняется за своими демонами, изнашиваясь по краям повторяющейся петли.       Но до Блэйда и Серебряного Волка были только Элио и Кафка, и есть что-то ностальгическое в том, что они заканчивают вместе так же, как и начинали — бар на краю вселенной; он склоняется над своим сценарием, а Кафка украдкой бросает взгляд, когда протягивает стакан с виски.       Любопытство не просто убило кошку, оно уничтожило мир, на котором она стояла.       — Это моя последняя, — Элио не любит неразбавленный виски, но льда не осталось. Всё тает. — Если что-то пойдет не так…       — Этого не случится, — ей не намного лучше. У Кафки осталось три попытки. Почти две. Сама она не ведёт счёт — по этой части всецело полагается на Элио.       — Тебе придется довести последние петли до конца. Я доверяю это тебе, поняла?       Она поправляет солнечные очки на носу. В баре никого, кроме них и сотни мертвых тел. Иногда люди не знают, когда нужно уходить.       Элио зачеркивает одну строчку в сценарии и передает его ей. Не то чтобы нужно было репетировать сейчас, она выучила всё наизусть девятьсот циклов назад.       — Не думаю, что это когда-либо было так быстро, — снаружи от яркости приближающейся световой волны, предвещающей конец, воздух становится похожим на воду. Свет немилосерден. Сначала он сожжет их сетчатку, так что они умрут слепыми.       Она знает это, потому что умирала таким образом раньше. Много, много раз.       Элио с тяжелым вздохом отходит от липкой стойки.       — На этот раз я не могу смотреть. Увидимся на другой стороне, — он подходит к музыкальному автомату, включает другую песню, затем ложится на красный кожаный диван и закрывает глаза.       Кафка многого не знает об Элио. Была ли у него семья до этого? Сколько ему лет? Это вообще можно учитывать после всех их циклов? Она знает, что спрашивать — бесполезная игра. Элио — не что иное, как предсказанная судьба. Как только работа закончится, он исчезнет. С другой стороны, она — открытая книга. Возможно, она могла бы заняться каким-нибудь умирающим ремеслом. По старинке ткать парчу в Третьем доме Луны. Создавать коллекцию винтажных солнцезащитных очков, которая будет соперничать с музеями по оригинальности.       В любом случае будущее имеет такое же значение, как и прошлое. Оно ничего не значит, если не следовать сценарию.       Земля дрожит. Она чувствует, как жар раздирает её. Умирать — это искусство, и нет ничего, что она до сих пор не попробовала бы. Всё одинаково. Темное пятнышко в уголке её зрения распространяется, пока не затмевает всё остальное. И на мгновение, краткий миг, всё неподвижно и безмолвно.       Когда Кафка впервые увидела, как умирает вселенная, она почувствовала, что её разум раскалывается надвое, её душа отделяется от тела, от её «я». Затем она собрала себя по кусочкам и проделала всё это снова.       И снова.       И снова.       В этот раз они умирают так же, как и жили. Наедине друг с другом. Разные позиции на одной сцене. Только она смотрит на то, что грядет. На свет, который поглощает их целиком.       Пришло время начать сначала.

***

      Музыка появляется первой. Хотя, пожалуй, сначала возникают другие вещи, но она не слишком задумывается о повторяющемся перерождении, или о том, где начинается цикл, или как проходит сам процесс возврата. Космос может разорвать вас на части и за меньшее.       Музыка появляется первой. Она пронизывает её голову, проходит сквозь череп, омывает извилины и изменяет её саму. Скрипки проникают прямо в её суть, минуя всё остальное, что она старательно создавала слой за слоем, напоминая о том, что, несмотря ни на что, она всё ещё остается собой. Всё ещё готовится к своему финальному монологу перед выходом на сцену.       — Откуда свяжешься с ними на этот раз? — Элио сидит за дверью ванной комнаты и говорит через небольшую щель.       — Сяньчжоу Лофу. С зонтиком в руках. Достаточно улик, чтобы привести их ко мне. Недостаточно улик, чтобы это разрешилось само по себе. «Давненько не виделись, друзья со Звездного экспресса». Я знаю реплики, Элио. Я всегда их знала.       Это правда. Он мог разбудить её посреди ночи, погруженную в свой обычный сон без сновидений, и она смогла бы произнести любую строчку с любой страницы, какую только он захочет.       Тем не менее, Кафка догадывается, что это его способ проверить её целостность. Последняя строчка прочитана перед объявлением занавеса.       Она нежится в ванне, фонограмма играет знакомую песню, под которую она всегда просыпается. Ей ужасно нравится, как звучание скрипок медленно видоизменяется, усиливаясь со временем, когда музыка мало-помалу превращается в крики. Кафка берет пригоршню пузырьков и раздувает их.       С судьбой не поспоришь. Она её рабыня. Вынуждена проходить через это снова, и снова, и снова.       — Ты знаешь сценарий.       Разумеется. Но знать и следовать — это две разные вещи. Есть детали, которые Элио никогда не заполняет, никогда не заботится о их назначении. Кто-то может назвать это импровизацией, ведь то, что он не прописывает, отсутствует в пьесе. Но именно эти отрывки она забирает себе. Выход за рамки сценария всегда заставлял её чувствовать себя живой. Этими моментами, вырванными из петли, она могла наслаждаться, уничтожать их, быть разрушенной ими.

***

      Это произошло примерно так: Кафка нашла Элио в баре в глухом переулке; единственного человека в том месте, у которого был наполовину полный стакан. Он склонился над бумажным сценарием, что лежал на грязном ламинированном столе. Все остальные в заведении были настроены пьяно и сентиментально, так что Элио выглядел неуместно. Именно поэтому она пошла к нему — потому что в первую очередь желала особо подавленного настроения.       Её скрипичный концерт был испорчен, и она ускользнула из зала до того, как дирижер смог разыскать её в гримерных. Оглядываясь назад с расстояния в почти тысячу циклов, Кафка не могла понять, почему так переживала из-за чего-то подобного. Человек, которым она была тогда, казался слишком маленьким и жалким — повенчанным с идеей величия и верящим во что-то большее.       Она злилась на Элио. Он не вписывался в нужную ей сцену, где она разыгрывала бы свое внутреннее отчаяние с выпивкой и курением; вся мелодрама пульсировала в голове, как темное облако. Кафка прошествовала к его столику, а он просто поднял глаза и улыбнулся.       — Наконец-то, — сказал Элио в качестве приветствия. — Вот и ты.       Она прочитала сценарий. Это перевернуло всё. Кафка сожгла мосты, даже не думая, что это возможно.       Она последовала за Элио на край вселенной, наблюдая, как власть Нанука усиливается до тех пор, пока не осталось ничего живого, даже самих Эонов.       А потом он заставил её сделать это снова. Просто чтобы убедиться, что она достаточно сильна.       Кафка немного поскользнулась на втором заходе. Можно сказать, потеряла опору. Наблюдение за концом света, наблюдение за разрывом ткани пространства, как правило, что-то делает с человеком. Разрушает ощущение нормальности. Это не исправить, даже если вернуться к началу цикла и проснуться под ту же музыку, ведь ощущение, что всего секунду назад ты умирал, никуда не денется.       Первые циклы, через которые она прошла, были не из приятных. Можно сказать, были ужасны. Оглядываясь назад, она всё ещё недовольна этим фактом, но сумела вжиться в роль. Пробудиться, следовать сценарию, умереть. Отмотать назад. Повторить. В конце концов, это не сложно.       Она отдалась времени, а попытки справиться с искажениями стали значить всё меньше и меньше.       Ты изо всех сил стараешься следовать сценарию. Отсчитываешь секунды между строками, улыбаясь, когда реакция именно такая, какую ты ждёшь, будь то признание в любви или ядерный удар — всё одно. Все играют свои роли, ты играешь свою, и на этой сцене ты сияющая звезда. Вот только мир никогда не добирается до грандиозного финала. Всегда что-то идёт не так.       Элио называет неудачные циклы репетициями. Она видит симметрию в таком мышлении. Для неё именно неудачи наиболее интересны, они куда потенциальнее. И только когда Элио отбрасывает сценарий и велит им заканчивать, она становится свободной.       Но у неё осталось всего три цикла. Кажется, время игр закончилось.       Загорается свет. Звучит музыка. Всё начинается сначала. Она безупречно произносит свою вступительную фразу.       Её послужной список хорош, но не безупречен. Она бы больше не назвала это ошибками, скорее наоборот. Выбранный яд. Предпочтительный путь самоуничтожения. Разрушение на алтаре собственного тела. Такие милые вещи, из-за которых всё звучит забавно и безобидно.       Элио, конечно, мог заметить проблему. Мудрый старик.       На шестом круге, после впечатляющей катастрофы, которая произошла на пятом, Элио предпринял многое, чтобы избавить её от сожалений. Он сделал это с печалью от осознания того, что она потеряла; с нежностью члена семьи, держащего за руку плачущую дочь, когда ей удаляют больной зуб без седативных препаратов. За исключением того, что он держал не только её руку, но и щипцы. Одинаковые стороны медали, заключенные в одном человеке. Он сделал это с любовью, с намеком на слезы под ресницами, но без колебаний.       Именно поэтому Элио каждый раз приветствовал её возвращение после беспорядочных бунтов. Он даже не называл их так, просто раскрывал объятия, говорил ей, что готов начать всё сначала, и они это делали. Никаких сожалений, никаких извинений. Просто неудачная репетиция, разнесенная вдребезги. Беспокоиться не о чем.       В конце концов, Кафка становилась всё лучше и лучше.

***

      Элио уже ушел, когда она закончила мыться. На ходу проверила остальных. Начало нового цикла — это такое особенное время, полное контрольных списков, проверки целостности. Не все охотники за Стелларонами добираются до очередного цикла. Иногда один охотник полностью терпит неудачу, и весь сценарий приходится переписывать заново. Это утомительные дни ожидания, когда Элио вычеркивает свой великий опус красной ручкой и вручает им исправленные копии.       Опорная точка сценария зависит от момента, когда её путь пересечётся со Звездным экспрессом. Большую часть времени она добросовестно придерживается сценария, следуя репликам. Ну и что, если в этих циклах ей не хватает энергии? Она произносит слова. Миры сталкиваются. Бум.       В основном всё проходит хорошо.       Проблема в том, что Звёздный экспресс — это черная дыра на сцене. Что бы вы в него ни вложили, никогда не знаешь, что произойдет внутри. Иногда обратно ничего не выходит. Иногда наихудший из возможных исходов вываливается наружу, полностью сформировавшись, ужасая тем, как медленно он сбивает всё с курса. Они могут манипулировать каждым внешним фактором, подталкивать и запихивать актеров на отведенные им места на сцене, но если Звёздный экспресс никогда не появится на станции Герты, это потерянный цикл.       Такой хрупкий расчет. Бесконечно раздражает привязывать так много запланированных судьбой результатов к единственному фактору х.       Чаще всего всё идёт по плану.       И вот тут Кафка начинает сбиваться с пути.       Тянется к золотому браслету, который звенит каждый раз, когда ударяется о край стола, пока она ведёт записи. Бесконечно тянется к рыжим локонам на затылке, слегка пахнущим духами и кожей. Стук её черных каблучков по полированному дереву, размеренные шаги, которые говорят о том, насколько хорошо она знает поезд вдоль и поперек, поскольку ежедневно совершает обход, осматривая его так, словно это её собственная земля.       Кафка совершала для неё нечестивые поступки. Поступки, которые заставили бы Эонов вычеркнуть её имя из звездных отчетов. И она совершила бы их снова. Кафка полагает, что это одно из преимуществ сожаления — не имея его, она вольна совершать одну и ту же ошибку снова и снова. Элио забрал его у неё только для того, чтобы она перестала зацикливаться на прошлом, это защита от неоправданных потерь. Что вы можете сделать с сожалением? Практически ничего. Что вы можете сделать без него? Повторяющаяся история Кафки — священное писание об этом.       Вот почему Кафка снова и снова бросается на Химеко, не ожидая ничего другого, и всё же каждый раз это новая жизнь, новый ужас, новое наслаждение.       На этот раз она будет актрисой получше. Возможно, более верной.       Не похоже, чтобы Химеко помнила циклы. Каждый раз, когда Кафка приходила к ней, Химеко была, словно чистый лист, с которого полностью стерли все предыдущие циклы. И это правильно, по словам Элио, так и должно быть. «Она не может вспомнить», сказал он Кафке, держа её за плечи, пока она злилась на то, что он втянул её в эту историю. «Если она вспомнит, всё пойдет прахом.»       Тогда она была такой наивной.       Кафка смотрит на Химеко не без знакомого всплеска богохульства, приветствующего её возвращение домой. Вызывающе, до неприличия. Она считает до трех, прежде чем повернуться и вытянуть палец; невероятно самодовольная. Химеко всегда идеально исполняет эту фразу, на это так приятно смотреть. Может быть, тем, кто забывает, от этого только лучше.       — Химеко, верно?       Она не может удержаться, чтобы не начать всё сначала.       Любовь не линейна. Одержимость есть, и она предсказуема. Всё заканчивается так же, как и всегда. К счастью, у Кафки было много циклов, чтобы довести это до совершенства. К тому времени, как она оказывается на борту Сяньчжоу Лофу, её запястья скованы наручниками. Приближается конец первого акта. Та часть, где всё идет правильно — или нет.       Чтение мыслей Фу Сюань похоже на прикосновение крыльев бабочки к её коже, едва заметное, пробегающее рябью по самому верхнему слою. Кафка подумывает о том, чтобы широко распахнуть свой разум под невыносимым бременем всего, что знает, всего, что видела, всего, что пережила — повторяющихся вечностей, каждой истории есть объяснение. Но если Фу Сюань увидит глубину всего, это приведет к медленному краху Сяньчжоу Лофу, испорченного знаниями, за которые они не могут ухватиться.       Так мягко, с ювелирной точностью, она направляет Фу Сюань в глубины своего сознания, чтобы показать самый маленький, самый невыразительный фрагмент сценария: она здесь только для того, чтобы привлечь внимание команды Звездного экспресса и поболтать с ними в нужный момент.       Это всё.       Может быть, у неё проскальзывает нежное, как паутинка, воспоминание о коже Химеко, может быть, опасное предположение о том, как выглядит родинка на её груди в обрамлении следов от укусов Кафки. Но, похоже, Фу Сюань это не смущает. Жаль. Если бы только она научилась задавать правильные вопросы, возможно, всё сложилось бы по-другому для неё и Лофу.       Не то чтобы забота об этом входила в её роль. Всё становится на свои места. Они готовятся к идеальному забегу, а она устраивает лучшее представление в своей жизни.       Бесконечное количество времени, чтобы повеселиться. Сыграть в игру. И у неё на примете есть любимая.       Кафка ненадолго задумывается, как всё пройдет на этот раз. Умрет ли она снова от руки Химеко, кроваво смеясь, цепляясь за испачканное платье, притягивая её ближе для последнего поцелуя, несмотря на бурлящую любовь-ненависть, отражающуюся в лице напротив? Это было бы причиной повторить всё сначала. Это была одна из её любимых смертей.       Кафка делает глубокий вдох, готовясь к своему первому монологу. Свет включен. На этот раз она убедится, что Химеко смотрит.