da capo al fine

Три цикла, или петли, или сбоя в структуре реальности — как будет угодно — назад…

      Это хороший цикл. Может быть, даже отличный.       В петлях всегда есть небольшие расхождения: не совсем сценарий Элио, не снисходительность Кафки, просто ирония судьбы. Это самая странная особенность циклов: ты думаешь, что они будут одинаковыми во всех аспектах, но каждый раз, когда ты даешь вселенной возможность отмотать назад и сделать полный оборот, всего одна бабочка не на своем месте меняет многое.       Элио может предвидеть почти всё. Почти. И этот изъян — то, что держит Кафку на крючке.       Это добавляет происходящему остроты.       В некоторых циклах Химеко даже не покидает родную планету. Это скучные циклы. Плохие. В них Кафка берёт несколько выходных, чтобы осмотреться, по-настоящему осмотреться. Потому что если Химеко — это рана, то Кафка не может перестать сдирать струп, чтобы убедиться, что она открыта.       Она видела, как Химеко живёт за пределами Звёздного экспресса. И это… хуже всего. Конечно, у неё всё хорошо. Это вполне нормальная жизнь. Порой она профессор, который борется за повышение квалификации, сидит в проветриваемом кабинете и учит сопливых детей, что пытаются увильнуть от заданий любыми способами. У неё холодное настроение: она не счастлива, не несчастна. Но Кафка взламывала записи терапевта, и на каждом сеансе Химеко повторяла: «мне кажется, будто жизнь — это жестокая шутка, которую я не понимаю» или «думаю, я свернула не туда, меня не должно здесь быть, но я не имею понятия, где моё место».       Если бы Кафка была более приятным человеком, она, возможно, попыталась бы соблазнить эту Химеко и увезти её в космос. Но это всё равно что смотреть на искаженную версию. Это жалко.       Неинтересно, когда жертва не просто не играет в игру, но даже не знает её название. Так кого винить в том, что Кафка случайно проваливает миссию и им приходится закончить цикл немного раньше? Блейд выглядел так, будто знал, что она делала, но Кафка погладила его по щеке, прежде чем направить на него его же разбитый клинок. Он был похож на щенка, когда умирал — ему это так понравилось, что он не будет держать на неё зла.       Она понимает, что петля будет удачной, когда видит Химеко во время их небольшого отклонения. И ничто так не настраивает Кафку на нужный лад, как очередная их встреча.       Это один из тех грандиозных балов-маскарадов, которые устраиваются в Фессалии раз в солнечный оборот и на которые съезжаются высокопоставленные лица, знаменитости и почетные гости. Среди этих почетных гостей неизменно оказывается Звёздный экспресс, только что спасший ту или иную жалкую планету от свирепствующего Стелларона. Это быстрый способ попасть в список приглашенных.       В отличие от Кафки, которая заставляет Серебряного Волка их туда провести.       Если бы она была верующей, то могла бы подумать, что Элио нравится, когда она сталкивается с Химеко, но он не комментировал их с тех пор, как вырвал из неё сожаление. Возможно, он считал, что Химеко — это просто вопрос, на который Кафка не может перестать искать ответ, однако людям удобно думать, что без сожалений, затуманивающих её суждения, она перестанет снова и снова цепляться за Химеко.       Это один из вариантов правды.       Рыжие волосы Химеко убраны в пучок, свободные локоны спадают по бокам, длинные перчатки доходят до локтя. Она — первозданная красавица, сверкающая, как редкий драгоценный камень в море людей. Даже Кафка, которой тысячу раз делали прививку, не имеет иммунитета. Сделайте мне укол, док. Может быть, в этот раз всё будет по-другому. И никогда не бывает.       — Всё готово, — говорит Серебряный Волк, плюхаясь на свободное место у бара рядом с Кафкой. — Ровно через семь минут и двадцать секунд…       — Бум, — бесстрастно произносит Кафка, помешивая в своем напитке красную вишенку, похожую на пластик.       — Далее просто сбор низко висящих фруктов.       — Не особо интересно.       Она снимает маску, что не то чтобы запрещено, но бросается в глаза. Из-за этого воздух вокруг неё колышется, притягивая взгляды людей в бальном зале. Она ждет, когда на неё обратит внимание одна конкретная пара глаз.       — Тебе просто нужно всё испортить, — говорит Серебряный Волк, но не жалуется.       — То, что не предусмотрено сценарием, не повредит.       Серебряный Волк не отвечает. Она убивает время, играя в новые игры на своем телефоне.       Не то чтобы другие охотники за Стелларонами не обращали внимания на то, как Кафка проводит свободное время. Но у всех них есть свои пороки, обусловленные цикличностью жизни, и они обходят их стороной. О том, чего не видишь, можно не думать.       Но то, что увидит Химеко… Будет владеть ею до тех пор, пока она жива.       Кафка поднимает бокал, когда золотистый взгляд встречается с её, и Химеко замирает: руки неподвижны, лицо безмятежно, грудь поднимается от резкого вдоха.       — Я собираюсь немного поразвлечься.       — У тебя есть пять минут и тридцать секунд, — отвечает Серебряный Волк, не поднимая глаз и выдувая пузырь из жевательной резинки.       — Этого достаточно.       Она решительно шагает по танцполу, не спуская взгляда с Химеко. Её окружают послы и политики, желающие петь ей дифирамбы, но у Кафки нет лишнего времени, чтобы позаботиться о них.       — Можно мне пригласить вас на танец? — Кафка прерывает высокопоставленных лиц, с важным видом беседующих с Химеко, предлагая ей руку.       Та мгновение молчит, нахмурив брови, но затем протягивает руку в ответ.       — Что? Даже не будет благодарности за то, что спасла от них? — спрашивает Кафка, когда, ухмыляясь, выводит Химеко на площадку.       — Ваш голос ужасно знаком, — говорит Химеко, уходя от вопроса, её яркие золотистые глаза блуждают по лицу Кафки в попытке вспомнить. Ужасный выбор, на самом деле. Она запомнит её. Она запечатлеет этот момент в памяти.       — Я думаю, я бы помнила встречу с вами, — поддразнивает Кафка, изображая безразличие так плохо, что Химеко хмурится.       — Я бы тоже вас запомнила, если бы встретила раньше.       — Я настолько красива?       Химеко демонстративно вонзает каблук своей туфли в ногу Кафки.       — От вас пахнет порохом. Вы хотите, чтобы люди обращали на вас внимание. Это легкое уравнение.       — Это могут быть просто мои духи, — и отчасти это так. — И то, как мне нравится жить, — две вещи могут быть одинаково правильными. — Что теперь на это скажете?       Химеко плотно сжимает губы. Шестеренки в её голове вращаются; даже когда они плавно скользят по танцполу, Химеко естественна в объятиях Кафки. Да, иногда она пытается руководить и впивается ногтями в ладонь Кафки, но в этом скрывается часть очарования.       И тут всё встает на свои места.       — Подожди. Я видела твои плакаты о розыске. Я знаю тебя, ты…       Кафка резко притягивает Химеко к себе, заставляя её ахнуть.       — Не порть момент из-за такой мелочи.       Химеко бросает сердитый взгляд, но не отстраняется.       — Почему ты здесь?       — Это так плохо? Разве я не могу немного повеселиться и насладиться вечеринкой?       — Должно быть, тяжело сеять семена хаоса.       — О, это так. Тяжелая, неблагодарная работа, и нет времени на веселье и игры. Неужели ты откажешь мне в этом танце?       Челюсть Химеко то сжимается, то разжимается. Но она уступает на дюйм.       — В конце этого танца я найду ближайшего офицера, и всё, что произойдёт после этого, не в моей власти.       — Как великодушно.       Химеко необязательно знать, что каждый охранник в этом заведении находится под её контролем, и всё, что нужно Кафке, — это один танец. Это подпортило бы победу, которая, как она думает, у неё в руках.       — Так что давай будем вежливыми, пока танец не закончился. Мы можем поговорить о погоде. Обсудим легкие, но скучные темы.       — Мне не о чем говорить с таким ядовитым пауком, как ты.       Кафка улыбается, приближая губы к уху Химеко.       — Но ведь пауки не плетут свою паутину из злобы. Это просто то, что они делают. Необходимость существования. Иногда приходится широко раскрыть кому-нибудь рот и капнуть в него ядом.       Песня заканчивается. Бурные аплодисменты оркестра заглушают первые взрывы.       Кафка приближается к лицу Химеко, проводя пальцем в перчатке по её губам. Это нежный поцелуй, всего лишь шепот соприкосновения губ, но она чувствует, как учащается сердцебиение Химеко в тот момент, когда они соединяются.       Свет гаснет. Аплодисменты сменяются вскриками.       — Скоро увидимся, — шепчет Кафка на ухо Химеко, касается подбородка губами и снова целует её, проникая языком в чужой рот; смеется, когда Химеко сначала отвечает, а потом сильно прикусывает язык Кафки.       Люстра начинает раскачиваться, массивные кристаллы с грохотом падают вокруг них, пронзая людей в толпе.       Кровь во рту Кафки принадлежит ей. Вкус становится слаще, когда она оставляет Химеко в темноте.

***

      Во второй раз они танцуют вместе на борту Звездного экспресса. Фонограмма воспроизводит старую любимую песню — запись с давно исчезнувшей планеты, но к тому моменту, как её нашли и перенесли на пластинку, она оказалась сильно повреждена. С каждым движением часть музыки затухает, инструменты исчезают, пока, наконец, это не становится похоже на дыхание левиафана в глубинах космоса. Это навевает тоску и печаль.       Кафке потребовались месяцы, чтобы расположить Химеко к себе. Не то чтобы она не смотрела на губы Кафки, несомненно, вспоминая поцелуй. Но ничего не получалось до сегодняшнего дня, когда они остались одни в вагоне, и на этот раз Химеко не избегает Кафку. Интересный ход.       Кафка подыгрывает медленно затихающей музыке руками, ощущая её подъемы и спады.       — У тебя есть шрамы? — спрашивает Химеко, глядя на неё со скрещенными на груди руками.       — Много, но если ты хочешь их увидеть, то должна хотя бы угостить меня ужином, — отвечает Кафка, улыбаясь.       — Нет, я имею в виду. На твоем языке. С того момента, как я тебя укусила.       — Хочешь сама проверить? За танец, — Кафка останавливается перед Химеко, протягивая ей руку в приглашении.       — Эта музыка не для танцев.       — Позволь показать тебе, — Химеко не принимает предложенную руку. — У тебя сейчас есть какие-то другие дела? Я знаю, что всё полностью отремонтировано. Заказывать нечего. Есть только ты, я и бескрайний космос, окружающий нас. Что стоит предаться одному-единственному танцу?       — Он с тобой.       — Разве я не была мила? Разве я не проявляла доброту?       — Именно это меня и беспокоит.       — Хорошо. Тогда я ещё раз продемонстрирую тебе свое доверие, но после этого ты потанцуешь со мной. Согласна?       Химеко кивает после минутного раздумья.       Кафка двумя пальцами в перчатках широко раздвигает уголки рта в форме буквы V, высовывая язык так далеко, как только может.       Химеко быстро, как молния, вцепляется в язык Кафки, зажимая его ногтями, и крутит из стороны в сторону, так долго выискивая шрамы, что у Кафки во рту скапливается слюна. Она не успевает сглотнуть и улыбается, когда видит, как та капает на руку Химеко, к её раздражению.       — Вот, — говорит Химеко, дотрагиваясь кончиком пальца до гладкой нижней стороны языка Кафки. — Это отпечаток зубов. Не под тем углом, чтобы быть твоим собственным, — она отпускает язык, и кончики её пальцев влажно блестят в теплом свете гостиной.       — Только посмотри на себя, оставляешь на мне свои отметины, — Кафка вытирает подбородок тыльной стороной руки в перчатке. — А теперь танец, который ты мне должна.       — Один танец. Один.       Обычно это всё, что нужно Кафке.       Теперь она знает, как это происходит. Медленно, словно заноза, она проникает под кожу Химеко. Поспешишь, и Химеко хватит ума, чтобы почувствовать боль и вытащить её. Промедлишь, и просто не успеешь. На этот раз она не успевает; время идёт, но ей нравится процесс. Это так захватывающе — досаждать Химеко, пока она не достигнет той точки, когда всё пойдет по одному из двух путей: она поцелует Кафку либо убьет её.       Это величайшая игра в рулетку, которую Кафка изобрела для себя; ставки в ней самые высокие: на кону собственная жизнь и любовь.       — Так почему же мне всё ещё разрешено путешествовать на Звёздном экспрессе? — спрашивает Кафка, ведя Химеко медленными ритмичными кругами, что-то среднее между вальсом и танго.       — Ты выполняешь свою задачу, — беззаботно отвечает Химеко.       — И всё? Ты ранишь меня. А как же все эти восхитительные беседы, которые мы вели?       — Те, где я смотрела на тебя через обеденный стол и игнорировала твои колкие комментарии?       — Весьма по-супружески.       Химеко морщится.       — Ты мне не нравишься. Но остальные стали более открыты к тебе, и пока они беспокоятся, что ж… Кто я такая, чтобы спорить?       — Поспорь со мной. Дай мне это услышать. Ты так мучительно долго прикусывала свой язык, что я сгораю от нетерпения и любопытства, — Кафка улыбается, её глаза немного расширяются, бросая вызов Химеко.       — Если бы это зависело только от меня, а я — несмотря на то, что являюсь навигатором, не могу принимать решение за других — ты бы никогда не ступила на борт экспресса, — начинает Химеко, её взгляд сосредоточен на скуле Кафки. — С момента нашей встречи я знала, что ты будешь проблемой.       — Но ведь я приросла к тебе, как плесень, не так ли?       — Плесень — это не плюс. В герметичной среде, защищающей от космического вакуума, это риск. Неконтролируемый рост спор легко распространяется, ухудшает срок службы воздухообменников и в конечном итоге проникает во все наши легкие.       — По-моему, звучит романтично. Инфекция, от которой тебе не спастись.       — Видишь, это ещё одна твоя особенность. Твои взгляды на всё весьма пространны. Я не могу понять, как ты видишь мир.       — Разве тебе не хочется из-за этого забраться в мою голову и всё разузнать?       — Немного, — признает Химеко, её голос становится тише. Её глаза на мгновение поднимаются, чтобы встретиться со взглядом Кафки, а затем снова отводятся. Знакомая старая нить, связывающая их вместе, затягивается вокруг них.       — Вот видишь, — Кафка придвигается чуть ближе. — Ты действительно что-то хочешь от меня.       — Я бы предпочла, чтобы ты просто ушла и никогда не возвращалась.       Ложь. И Кафка знает, что это ложь, потому что, несмотря на всё это, она предпочитает быть той, кто остается позади, если кому-то приходится уходить. Химеко владеет искусством делать это с такой точностью, что ты едва чувствуешь укол, когда она вычеркивает себя из твоей жизни. Чистый срез. Дезинфекция использована. Последующая инфекция — это результат трудов Кафки, что копается в ране, пытаясь снова что-то почувствовать.       — Ты хочешь, чтобы я была здесь, Химеко, — бормочет Кафка, её рука опускается на поясницу Химеко. — Можешь придумывать отговорки сколько угодно.       — С какой стати я должна хотеть тебя здесь видеть? Ты невыносима! — она отступает назад, нарушая танцевальную позицию. — Ты ведешь себя так, будто знаешь меня вдоль и поперек, а потом смеешься, когда я шарю в темноте, которая и есть ты. Между нами нет симметрии. Это сводит меня с ума.       — Я — открытая книга, если у тебя есть вопросы.       — Зачем ты здесь на самом деле?       — Я так понимаю, история о Стелларонах и Эонах тебя не удовлетворит.       Химеко качает головой.       — Они — часть правды, знаешь ли. Я не люблю лгать о таких важных вещах. Но разве плохо было бы просто открыть тебе глаза на правду?       Кафка подходит ближе, и Химеко не отступает. Ещё шаг, и она чувствует запах Химеко при каждом глубоком вдохе. Она откидывает голову Химеко назад, большим пальцем оттягивая подбородок вниз. Её рот такой открытый и розовый.       — Кафка… — слова Химеко — это безобидное предупреждение.       — Правда проста, — говорит Кафка, наклоняя голову, чтобы коснуться губами губ Химеко. — Это всегда ты.       Поцелуй происходит медленно, кончик языка Химеко тянется, чтобы коснуться нижней губы Кафки, а Кафка не из тех, кто затягивает ключевой момент. Она наклоняется и целует Химеко. Сотни раз, и каждый из них заставляет её нервы трепетать. Это никогда не надоедает.       Их поцелуй углубляется, языки встречаются. Химеко стонет имя Кафки, и Кафка посмеивается, отстраняясь. Длинная дрожащая ниточка слюны свисает вниз, в рот Химеко, и Кафка не может удержаться, чтобы не капнуть на неё ещё немного слюны, наблюдая, как та попадает на язык Химеко, вызывая дрожь по всему её телу.       Она закрывает глаза, сглатывая, её щеки ярко вспыхивают.       Когда она открывает глаза, Кафка всё понимает. Да, в её жгучей ненависти есть знакомая сладость, но она окутана и смягчена очарованием Кафки.       Крути рулетку. Достигни победы. Она вот-вот упадет, да так неудачно.

***

      В третий раз, когда они танцуют, Химеко нечего сказать. Ей холодно, им обеим холодно, но это просто пришло к ней гораздо раньше.       — Ты невесело молчишь, дорогая, — говорит Кафка. На её ресницах начинает образовываться лед.       Звёздный экспресс не может двигаться. Дрейфуя в космосе без своего навигатора, системы отказывают одна за другой, гравитация уходит последней, а температура падает. Вдалеке на горизонте космоса сияют небольшие огоньки, предвещающие конец, поглощающие далекие звезды и планеты, двигающиеся с каждым разом всё быстрее.       Они хорошо поработали. Кафка знала об этом даже тогда, когда Химеко связывала её в попытке спасти, она готова была обнажить горло для неизбежного удара ножа, и в этом её очарование. Она любит безнадёжные дела. Ей нравятся невозможные поединки. И она так хорошо умеет бегать, когда хочет, что, возможно, у неё могло бы получится. Они были так, так близки.       А потом всё пропало.       На самом деле требуется так мало, чтобы всё превратилось в ничто. Один винт расплавился из-за слишком долгой работы двигателя, вызвав каскад отказов, которые даже Химеко не в силах остановить. Хотя она пыталась. Кончики её пальцев обуглились от усилий.       — Знаешь, ты не часто берешь меня с собой, когда пытаешься убежать. Чаще всего к тому времени, как ты начинаешь бежать, меня уже нет. Если бы я хотела быть сентиментальной, я бы сказала, что на этот раз слишком сильно к тебе привязалась.       Химеко молчит. Границы пространства начинают изгибаться.       Кафка гладит холодную щеку Химеко тыльной стороной руки в перчатке, поправляя свисающий перед лицом локон рыжих волос.       — Море звезд огромно. И на этом мы заканчиваем наше представление. Тебе понравилось проводить со мной время на этой репетиции? Или она была такой же мерзкой, как и всегда? Я помню, как однажды ты назвала меня ядом, который развращает твою душу. Учитывая обстоятельства, это было весьма очаровательно.       Это должно было случиться. Так всегда бывает. Иногда они заканчивают получше. Но именно так завершается цикл 994. Этим жалким хныкающим уходом.       Химеко мертва у нее на руках, её губы холодны. Ей больше нечего сказать Кафке. Никакой язвительности, никаких поддразниваний, никаких безуспешных попыток разорвать её на части, несмотря на очарование.       Сообщи мне плохие новости, док. Может быть, на этот раз всё будет по-другому. Может быть, на этот раз я буду чувствовать себя нормально.       Этого никогда не случалось.