Распутица

      Она вышла из комиссионки и, захлопнув скрипучую дверь, провозилась с замком с полминуты. Поправила перекрутившийся на шее мохеровый шарф, выпустила из-за пазухи волосы.       Шел снег, в безветрии, медленно и мягко укрывая землю пухлым одеялом. Во дворах горели желтые редкие фонари. Обернулась: высокая фигура в темной шинели выделялась на белоснежном полотне. Отец. Стоял курил, смотря куда-то в непроглядную мутную даль.       — Пройдемся пешком, — не поздоровавшись, зашагал вперед, выбросил угасающий окурок в снег.       — Пап… ну что опять такой, а? — пробравшись через заваленную снегом тропинку, она нагнала его.       — Почему опять? — поморщил нос, отвернулся. — Ничего я.       — Ну говори уж… — неопределенно пожала плечами. — Всегда у тебя «ничего»‎…       Он помедлил с ответом, улыбнулся как-то с досадой:       — Вот я столько лет один был… вот почему если и встретить кого-то, то вот так?       — А что не так? Со Светой что-то? — она перевела на него встревоженный взгляд.       — Да с ней-то… ну как, Андрей этот, паразит, — сказал как плюнул.       — Ну и что там Андрей твой? — протянула девушка, мягко улыбнувшись.       — Да ничего… — мужчина брезгливо поджал губы.       — Ну рассказывай, что, не воспринимает тебя? Говорит, что есть у него отец, а ты там так… никто… — она слабо хмыкнула, вспомнив, как противилась новому мужу матери, когда тот пытался нравоучать девушку.       — Да если бы… ну и это тоже, но эт так… ерунда, — он отмахнулся, а потом, придав голосу привычной строгости, продолжил: — Света нервничает, а он, гаденыш… я ж все понимаю, ну щегол еще, мать из кожи вон лезет, чтоб содержать их, а он вот к группировщикам этим… пришился. Не говорил тебе, думал, вытащу, и дело с концом…       — К каким? — нахмурилась, вспоминая, какие были в округе.       — Да что, много у нас на районе их, что ли? Да какая разница, Ал…       — Ну что ты, повлияй на него.       — Так в этом и дело, что я, видишь ли, и в семью к ним лезу, и авторитета у меня никакого над ним нет, еще и мент. А для него не то что мент: мусор, — он поправил очки. — И раз пришился – хрен он оттуда теперь уйдет. Ну может, конечно… ладно…       — Ну найди подход к нему, помягче, может, общие темы у вас есть, это ж ребенок, ну ты не знаешь, что ли? — пытаясь смягчить распыляющийся напор отца, пролепетала девушка.       — Вот, — он помахал указательным пальцем на нее. — Света так же говорит, только пока ты не с ними — ты чушпан, с которого можно и денег стрясти, и месить безнаказанно. А как мотаться начнешь, — он торжественно развел руки в стороны, — так все — король улицы. И вот ты сам уже шакалишь кого-то, да и… чего они там только не делают. Разукрашенная морда — повседневный, так сказать, наряд… и вся вот эта, — и вновь этот уничижительный жест пальцев, перебиравших невидимые струны, — морально-этическая сторона… по одному месту им… — он прочистил горло, — извини.       — Да ничего.       — Дети… звери они. Дети в школе учатся и в игрушки играют.       — Па-а-ап.       — Что «пап»? Я его уже по-хорошему и по-плохому… сколько можно жопу ему… тьфу ты, извини… уже и так и сяк, с какой стороны ни подойти, вот он сидит, смотрит на тебя… как баран на новые ворота. И все мимо ушей.       — И что по-плохому ты сделал? — плохое у него было только одно. Склонность к рукоприкладству досталась ему в наследство от дедушки. С той только разницей, что отец применял этот воспитательный способ лишь тогда, когда сталкивался с осознанием собственного бессилия в дипломатических переговорах. Алла впервые узнала, что это такое, когда после развода он с матерью пытался договориться насчет того, будет Алла ехать в лагерь вместо поездки к бабушке или нет. Саму Аллу, конечно, никто не спрашивал. Тогда он влепил матери пощечину, не выдержав ее воплей. Пытался извиняться потом, но она послала его далеко и надолго. Благо бабушка взяла все в свои руки и уж как-то уговорила ее маму оставить Аллу на лето у себя.       — По-отечески поговорил с ним… — ответил он. Девушка посмотрела на него, с порицающим удивлением распахнув глаза, — не смотри так, извинился я уже перед ним за это. Да и не сразу же я… поиграть ему в компьютер в участке дал, а он мне за это вместо времени сборов, погонял их, имен, знаешь, что написал?       — Что?       — Робокоп, Рембо… Том и Джерри, — отец замолчал, кажется, силясь припомнить что-то еще, но Алла прыснула и, прикрыв рот перчаткой, сбила его с мысли, — Че смеешься-то? — он выдохнул горячий пар, вновь поправил с серьезным видом очки. — Помнишь, на неделе сказал, что встретить тебя не могу?       — Ну… — по правде говоря, он не встречал ее не только на неделе. Алла скорее задавалась вопросом, почему он ее все же иногда встречает. Ответ находился быстро. Что-то случалось.       — Так забили такого вот группировщика на Силкина… ровесник Андрея. Копилку пробили…       — Это что?       — Голову проломили ему. Я Андрею показал, он сказал, знал его…       — Господи, зачем? — она ахнула, поморщившись, густые брови стянулись к переносице.       — Так не специально же я его тащил туда. Сам он пришел со своей оравой. А показал зачем… а чтобы знал, чем эти все игры их заканчиваются, — холодным назидательным тоном твердо проговорил он.       — Пугаешь ты меня методами своими…       — А они по-другому не понимают, — его очки зловеще блеснули.       — А так он понял, да? — натягивая шарф повыше к носу, пробормотала она.       Отец ничего не ответил, нахмурил брови, закурил опять. Сделал пару тяг и снова подал голос:       — Вот он, знаешь, где сейчас?       — Где? — робко спросила девушка.       — Дома уже, конечно.       — Ну так, а где должен быть?       — В отделении. Сам побитый весь, и человека в больнице до реанимации довел… — он посмотрел на нее, сердито процедил, — и вот и дети тебе…       — Как? А Света что? — взволнованно спросила, споткнувшись.       — А ничего. Не сказал я. Они ж ей… говорю же, как и тебе все «дети-дети»… — изобразив нарочито высокий голос передразнил он, тяжело выдохнул, констатировав: — выставила меня. Ладно… давай о хорошем поговорим, о тебе… Что там дядя твой, Саша, обратно в Москву не зовет?       — Зовет, конечно, на работу к себе, — она хотела уточнить у него, почему же он ничего не сказал Свете, но не стала. Раз так решил и раз не пояснил сам, почему, значит, посчитал нужным сделать именно так. — Ну ведь ты же тут, и я тут… ну что ты вот, я, сам знаешь, почему приехала, понимаю, что тебе тяжело, один тут совсем… — девушка отвела взгляд, уже догадавшись о том, куда приведет их этот разговор.       — Вот ты приехала… а он что? Не мать она ему, что ли? Только барахлом да деньгами заваливать? Так разве делается? Вот ты не согласна со мной? Ну мать же, и на похороны не приехать, ну это как вообще?       — Не заводись, сказал же о хорошем поговорить, и дядя Саша тебе все давно объяснил…       — Объяснил… — губы перекосились в злой насмешке, — да все ему лишь бы денег побольше заработать, вот и не приехал.       Знал бы он, что дядя Саша чуть сам там коньки не отбросил. Не мог он, не хотел видеть мать в гробу. Оплатил все. Красиво сделал. Лишь бы не ехать. Слабость? Ну да. Но кто ж из нас без изъяна. И что, слабым быть нельзя, что ли? Поэтому, заглушив настойкой валерианы стиснувшее рассудок помутнение, она второпях собрала какие-то вещи и уехала в Казань ближайшим рейсом.       А дальше все происходящее превратилось в череду ничего не значащих слов и событий, которые она помнила лишь отрывками: вскрытие, ознаменовавшее причиной смерти инсульт, завешенные зеркала, белый пазик с синей полосой на боку, чьи-то горестные всхлипы, вязнувшие в грязи ноги, пустой взгляд отца, утоптанная тяжелыми сапогами земля, водка, перешептывания, закрывшаяся навсегда дверь бабушкиной спальни.       — Спасибо, что проводил… — она остановилась у подъезда, замерзшие пальцы теребили ручку сумки, — на чай не останешься?       — Нет, пойду, — он махнул рукой и снова закурил, — еще Мурку кормить надо, — девушка слабо кивнула и, в пару шагов приблизившись к нему, обняла со спины.       — Все наладится. Хорошо?