Распутица

             — День добрый, — хлопнула, потянув за собой порыв пронизывающего сквозняка, входная дверь.       Алла расставляла новые товары на свои места и была одна на смене. Напарница ушла сильно раньше, сославшись на недомогание, больше похожее на зарождающуюся ангину. Девушка заверила, что справится сама, иначе скоро все они так слягут вслед за начальницей.       Алла вздрогнула, едва не выронив вентилятор, обернулась. Быстрым взглядом оценила его: кожаная куртка и белые найки — нетипичная для Казани одежда. Если быть точнее, то достать такую здесь было тяжело, почти невозможно, не говоря уже о том, сколько за эти вещи стоило бы отвалить.       Однако они лишь отвлекали внимание, были овечьей шкурой на теле волка. Потрепанные спортивные штаны, засаленная шапка с козырьком — с большей вероятностью изначально принадлежали ему и не были отобраны ни у какого столичного мажора.       Ильмира рассказывала, какой устроили переполох вот такие же малолетние бандюки, когда украли две кепки. По счастью, это случилось не в Алкину смену. Целую сцену разыграли. А теперь вот: она одна, и он один. Столкнулись лбами. От той шпаны, если верить описанию начальницы, этот отличался лишь возрастом и ценностью трофеев, которые носил.       Девушка спустилась со стремянки и спешно зашла за прилавок, словно за крепость. Рукой незаметно нашарила под ним отцовский травмат, заботливо оставленный «на всякий случай». Нельзя это, конечно. Но убивать и грабить тоже нельзя, а все равно…       Лицом Алла постаралась сохранить уверенный вид. Ничего она ему не ответила. Он сунул руки в карманы и, не скрывая насмешливой полуулыбки, вальяжно прошелся по залу, подойдя к девушке.

      Всю ночь не спать и ждать

      Под покровом темноты…

      — Ну не бойся ты, не кусаюсь, — мягко протянул он, по-хозяйски уперев ладонь в прилавок, наклонился к девушке.       — Конечно, не кусаешься: воруешь. Второй-то где? — ощетинившийся взгляд выдавал ее тревожность.       — Воруешь? — он усмехнулся. — Нет, я тут… по делу…       — Нет у меня никаких дел с вами, шакалы!       Шакалы… спасибо отцу, что болтает всякое о работе. У него же набралась этой бесстрашности перед такими отморозками, только какое-то липкое презрение, злость, смешавшуюся с инстинктивным желанием побыстрей скрыться из виду при встрече с такими.

      Дворы, кусты, свели мосты,

      И лишь коты со мной на ты…

      — С кем «с нами»? Один же… — он втянул воздух через зубы и машинально достал сигарету. — Слушай, давай…

      Моя любовь на пятом этаже,

      Почти где луна…

      — Здесь не курят, — сказала как отрезала, и внутри что-то горделиво затрепетало. Утереть бы ему нос. Он посмотрел исподлобья, лишь на секунду задержав на ней снисходительный взгляд. Словно человек, занесший ногу над букашкой, вдруг заметил ее и отчего-то сжалился, отступив.       — Давай по-хорошему, у вас то помещение пустое? — он махнул в сторону запечатанных замком дверей.       — Сеточку вернешь — тогда поговорим.       — Какую еще сеточку? — он раздраженно нахмурился.       — Ту, которую мелочь с вашей конторы украла.       — Какая наша-то? — ухмылка тронула обветренные губы.       — Да не придуривайся, универсамовская ваша шпана, — не отводя взгляда, отчеканила она. Попасть бы… какие тут еще шастают…       — Та-ак… — он наклонился, почти перекинулся через прилавок. Алла отшатнулась, толкнув пистолет вглубь полки. Понизив голос, он спросил: — ладно, че за сеточка-то?

      Мне плевать на дождь и тьму,

      Но мне понять бы самому,

      Для чего я здесь и почему…

      Она шагнула в сторону, ткнула пальцем в стекло, под которым лежала кепка ЮЭСа, вернувшаяся на законное место самым идиотским способом. Со слов той же Ильмиры, которой, в свою очередь, доложила сменщица — приходил один, пытался выменять кепку на меховую шапку, тот самый, что и украл их. Это ж надо, ни совести, ни смекалки.       — С какой целью за помещение спрашиваешь? — универсам… где-то она еще это слышала совсем недавно…       — Хех, фильмы будем показывать…       — Че, видак отжали у кого-то? — она беззастенчиво усмехнулась.       — А че сразу отжали-то? — а голос-то сразу переменился. Неужели не украли?       Универсам…       — Ой, да не рассказывай, откуда ему у вас взяться… все, иди давай. Кепку вернешь — поговорим, — она указала пальцем на выход.       — А ты че… за хлам свой тут трясешься? Я ж договориться хочу, че, по-плохому, что ли, хочешь?       Универсам. Точно.       — А-а, по-плохому… ну давай об этом поговорим… у вас там одного в участке-то держат не за разговоры ж, а?       — Мм… — изобразившееся на лице блеклое недоумение показалось больше подозревающим, чем искренне удивленным. Он не смотрел на нее, задумчиво возил фильтром сигареты по лакированному прилавку. — Ты эт откуда взяла? — и хотя вся эта нарочитая скептичность и враждебность его вида ощущалась ею по большей части символической, напускной — она все равно не могла понять, попала она в больную точку или нет, но не давать же заднюю, вернулась к кассе, покрепче сжав травмат. Если решит, что у нее с головой не все в порядке, — может, и к лучшему. Может, отвяжется побыстрее.       — Как же его там… — на языке крутилось что-то смутное из кучки не связавшихся в фамилию букв, единственное, что она могла указать точно: первая «З», а дальше… дальше «а» или «и»… но ведь не спросишь у этого абстрактно, вроде: «ты сам знаешь кого, ваш ведь?» — плюнет и даже слушать не станет. Решит, что на слабо его берет, — не помню имени, но, говорят, за финку прикрыли, а?       — Ты откуда знаешь-то? Кто те там говорит? — прошипел, почти не шевеля губами. — Ментовка ты, что ли?       — Откуда знаю — там уже нет… но вот у меня к тебе встречное предложение есть. Согласишься — и кепку можешь не искать, хоть завтра заезжайте со своим видаком. Интересует?       — Эт че эт за благодетель такая, а? Че ты хочешь-то? — сдавленно произнес он, хмуря брови.       Она загадочно улыбнулась. Ну вот. Сейчас она ляпнет то, что задумала, и он пошлет ее и больше в жизни сюда не заявится. Только не выдать бы стискивающего горло волнения.       — Поцелуй меня, — сказала так сказала, в голове это звучало не так по-идиотски. И откуда только взялась в ней такая беспрецедентная, беспочвенная, самонадеянная смелость, граничащая с беспросветной тупостью. Отец точно не имел ввиду это, когда говорил не бояться таких, как ее новоиспеченный знакомый. Видать, греющий ладонь пистолет или разделявший их широкий прилавок сделали свое дело.       — Ты че, головой ударилась? — но Алла только пожала плечами, и он смерил ее оценивающим взглядом. — А подвох-то где?

      Приду опять сюда стоять,

      Всю ночь не спать, молчать и ждать.

      Алла выдержала недолгое молчание, то ли собираясь с мыслями, то ли чтобы испытать его терпение неуместной драматической паузой, то ли чтобы подавить собственный приступ сомнения и тревоги.       — Вафлерши… знаешь, кто такие? — сдавать назад уже было некуда, сама себя загнала. Ладно, сказала «а» — говори «бэ». И будь что будет. Она мысленно обматерила себя уже за то, что вообще стала с ним говорить, напарницу заодно, что отпросилась раньше, что одна она теперь тут осталась: держать оборону за честь и гордость комиссионки. Ну смех.       — Тьфу, да пошла ты, шмара, — вот теперь сработало, он оттолкнулся от прилавка, как от раскаленного, а потом опять вдруг наклонился и полушепотом, как-то даже обеспокоенно сказал: — Да тебя тут… дура, молчала бы… — это было совершенно не тем, что она ожидала услышать. И зачем он вот это? Ну ушел бы уже, ушел бы.       — Ну как знаешь, только пацану твоему и реальный срок могут дать.       — Да не дадут ему ниче.       — А эт ты потом проверишь. — рискованно было так блефовать. Алла в самом деле понятия не имела, могут ли того «З» упечь за ношение холодного оружия или нет, но понадеялась на то, что этот и сам толком не разбирается в законах.       — Ну чем докажешь, что вытащить его можешь? — дернул головой, огляделся по сторонам. — Слушай… а ты местная вообще? Не видел тебя тут. Больно борзая.       — Из Москвы вернулась, — твердо произнесла она.       — А… и че тут забыла? — оскалился. Глаза прищурил.       — Как же? Порядки наводить…       — Ты мне зубы не заговаривай! — он хлопнул по столешнице ладонью, девушка рефлекторно вздрогнула. Кое-как натянула на себя невозмутимое выражение лица, продолжила:       — Заговоришь тебя… Смотри, ведь можно, как ты говоришь, и по-плохому вопрос решить, правда? Скажу, что видела тебя, что заходил тут, угрожал расправой да витрину разбил, — отпустив пистолет, она достала старые счеты из-под прилавка и замахнулась. — Лицо я твое рассмотрела достаточно.       — Пха, понаедут с Москвы, а… Думаешь, мусора твои в лицо нас не видели, что ли? И что? — он самодовольно дернул плечами… Развернулся, сделал пару шагов к выходу. Остановился. Она заметила, как сжались в кулаки его расслабленные еще мгновение назад ладони. Он вернулся, опять перевалился через стойку к ней, едва не касаясь своим носом ее. — Вот я приду, а ты вызовешь на меня?       — Боишься, выходит, все-таки?       — Ниче не боюсь я, западло, — вяло поднял подбородок, посмотрев на нее свысока. — Трата времени только — торчать в мусарне.       — В общем, мое дело — предложить. Твое дело… — она неопределенно развела руками, — обед у меня через час. С черного входа зайдешь, — не придет. Точно не придет.       Он зажал сигарету в зубах, холодно посмотрел на нее и напоследок обвел изучающим взглядом зал. Дверь вновь скрипнула, он столкнулся в тамбуре с мужчиной. Небрежно пихнул его, и тот, спотыкаясь, ввалился в комиссионку. Меховая шапка, серый расстегнутый ватник, наброшенный на толстый свитер с горлом, а в руке трепыхались подмороженные розы. Он, покачиваясь, подошел к прилавку:       — А Ильмирка хде? — пробубнил, облокотившись на витрину.       Она сразу поняла, что к чему. Ильмира предупреждала, что если будет ее спрашивать мужик неопрятного вида — нет ее. Ну, а Алле что? Ну нет и нет. Уточняющих вопросов она не задавала, а сейчас и без лишних разъяснений все предельно ясно. Тот самый Гриша — непутевый герой-любовник…       — Нет ее здесь, уходите отсюда… — пролепетала она, намереваясь вернуться к работе. Он остановил ее на полпути.       — Ну чево вот вы так хрубо, не работает сёня, что ль? — девушка поморщилась, почуяв зловонное амбре пропитанного синькой мужика.       — Нет ее здесь, больше ничего не знаю, — знала она, конечно. Это ж Ильмирка и стала первым выпавшим из коллектива человеком, с ангиной уже неделю лежала. Выходить вроде собиралась на днях. Только вот распространяться о том, что она и где, Алла, как полагается, не стала.       — Ну хоть сетóчки… цве-точки передашь? — мокрые лепестки уткнулись в нос.       — Не передам, говорю же, не знаю, где она, — едва сдержав настигающее ее раздражение, отодвинула тыльной стороной ладони цветы.       — Не передашь… ладно… — он вздохнул устало, — ладно… — покивал самому себе, и, поджав губы, развернулся к выходу, швырнул на пол несчастные розы, матюкнулся и вышел.              Девушка растерянно оглянулась, проморгалась. В голове рефлекторно промелькнуло — как хорошо же было в Москве. И зачем она только поддалась на уговоры маминой подруги. И сама мать тоже на уши присела. Ну подумаешь, неофициально и, уж тем более, временно подработать вместо ушедшей в декрет сотрудницы. Но ведь правду говорят: ничто так не постоянно, как временное. Уже третий месяц. Ну ничего, ладно, Ильмира найдет кого-то на замену, и уезжать пора.       Но сейчас… сейчас только бы провести сегодняшний день без новых приключений.

***

      Смена закончилась и была, как по заказу, спокойной, Григорий не возвращался, и шакал тоже так и не приходил. После обеда Алла выдохнула с облегчением. Не пересечься бы с ним больше никогда ни здесь, ни где-нибудь в темной подворотне. И в комиссионке нечего ловить ни ему, ни остальным мотальщикам долбаным.       Она уже накинула пальто, забрала сумку, когда дверь черного входа распахнулась перед самым носом:       — Господи, напугал, — напугал не то слово, так, что в глазах потемнело на мгновение. — Уж не думала, что придешь.       Он воспользовался тем, что Алла отступила от прохода, и, беспардонно пройдя вглубь, облокотился о стеллаж, сложил руки в карманы куртки. Что он, запугивать сейчас будет, отыгрываться за дневной спектакль?       — Ты пиздеть будешь или делом займемся?       А каким делом-то? Не собрался же он ее и впрямь целовать. Не пойдет он на это, сейчас влепит ей хорошенько и все. И никакой пистолет не поможет. Лежал себе спокойно, прикрытый документами, в ящике в подсобке. Ну что, с места в карьер тогда. Раз такой расклад, то пусть она хоть выскажется, поставит его на место. Но какое уж место в узком, пыльном коридоре метр на три лицом к лицу с нелюдем. Некуда заднюю давать.       В таком положении лучшая защита — нападение… по-хорошему напасть и бежать, но не оставит же она его в комиссионке. До последнего придется ограничиваться словесными препирательствами. Он не выдержит, сделает что-нибудь, и тогда… тогда можно и извернуться как-нибудь, или, на крайний случай, отец его потом из-под земли достанет. Отец. Точно. Не тронет этот шакал ее. Эта мысль вселила в нее немного уверенного спокойствия.       — Пиздеть, значит… а дело твое — помазком стать?       — Сука… — прошипел он и нашарил пачку в кармане, нервно закурил.       — Покури-покури… Че, супереныша своего спасти решил? И, думаешь, он тя отблагодарит, если узнает, че ты сделал-то, чтоб его отпустили? А остальные твои пацаны? А? Отошьют тебя, как суку позорную. Или че? Не узнают? Не скажешь? — она натянула на себя брезгливую ухмылку, скрестила руки на груди. Скорее бы его вывести из себя этой бессовестной наглостью, чтоб он снова сбежал, поджав хвост, чем опять тянуть этот обоюдно бестолковый диалог. Благо, надо признать, что провинциальная гоповатая манера общения, будто впитанная Аллой с молоком матери, легко явила себя, сдернув прочь насильно налепленную вуаль столичной интеллигентности, стоило девушке заслышать знакомый хамоватый говор.       — Замолчи ты, а.       — А че, понятия здравый смысл трут? Не охота самому, да? — она встала у стены напротив.       — Слышь, я те вмажу, не посмотрю, что ты баба.       — Боюсь-боюсь… — демонстративно раскованно протянула девушка. А глаз с него не сводила. Все-таки отца рядом нет. И говорил мотальщик этот, что знают все менты их в лицо, и что?       — Да что ж ты пиздливая-то такая? — он закатил глаза, а потом угрожающе наклонился к ней. — Те че надо-то еще? Я пришел? Пришел. Вот и бери, че хотела, и выполняй уговор молча.       — Дай-ка, — она выдернула из его пальцев сигарету, которую он сам только поднес ко рту. Он даже не успел отреагировать, не ожидал. Алла глубоко затянулась. Проверить бы кое-что. Передала ему. Он сжал сигарету в пальцах. Сердито втянул носом воздух, губы сомкнулись в тонкую полоску.       Девушка слабо хмыкнула в ответ, на мгновение отведя взгляд. Она все продолжала оправдывать свою наглость, пока наконец сама себя не утвердила во мнении, что вся его опасность до сих пор заключалась в колком взгляде и грязных высказываниях. Один этот факт с каждым новым словом все больше давал ей, хоть и тусклую, но твердую уверенность, что мотальщик не сделает с ней ничего.       — Блять, — шепнул он и, потушив сигарету о металлический стеллаж, бросил под ноги Алле. Она рефлекторно ковырнула носком сапога окурок, откинув его обратно к нему. И это все? Как его тогда спровадить? Ему поговорить больше не с кем, что ли? Или он и правда так сильно за товарища своего переживает, что все это терпит. Не из-за видака же… Каша какая-то. Что ему надо?       Он только и добивается того, чтобы Алла думала, что он не опасен, что не сделает ей ничего, и, когда она расслабится, он...       — А что? Изо рта в рот получается микроб? — сама нервно хихикнула неуклюжести своей шутки. Он бросил на нее полный неприязни и непонимания взгляд, изогнул бровь и сказал с нескрываемым пренебрежением:       — А я не собираюсь с тобой ниче делить. Ни сигу, ни бутылку. Шквариться только больше… — достал новую сигарету, закурил.       — Да куда уж, один раз-то не считается? — девушка шагнула ему навстречу, уголок губ дрогнул в мягкой полуулыбке, прикрыв собой напряженность ее лица.       — Давай уже делай, че хотела… — увел взгляд, заковырял носком кроссовка отколотый край плитки.       — Я хотела? Это, — она тыкнула указательным пальцем ему в грудь, — нужно тебе. Может, у тебя и впрямь зараза какая во рту, а ты мне ее щас добросердечно подаришь.       — Ох блять, как же ты достала… — довела. Сложив руки за спиной, он оттолкнулся от стеллажа, вынуждая девушку отступить. Пара шагов — и холодная стена вдавилась в спину. Он склонился над ней. В груди, коротнув, обрывисто загудело сердце. И ведь он даже не касался ее, но теперь Алла будто бы увидела его истинное лицо: бледный, пожелтевший синяк на скуле, обветренные углы губ, мрачный прищур неподвижных, хладнокровных глаз, сжатая до желваков челюсть. Зачем она вообще это все устроила, в милицию звонить надо было. Но нет же, сама, сама. Погубит ее эта самость. — А теперь послушай меня, — Алла моргнула, отклонившись подальше, — если ты мне щас лапши навешала, что вытащишь его из мусарни — я твою шарашку до последнего вентилятора размотаю. Ты поняла? И никакие тебе крыши не помогут. Это ясно? — он затянулся и выдохнул прямо в лицо едкий дым. — И еще. Если будет соблазн распиздеть кому-то — имей в виду, что по кругу тебя пустят и будут правы.       Не пойдет он на это. Блефует. Уж слишком озабоченным было его лицо, стоило ей только заикнуться о вафлершах.       Он сплюснул в пальцах сигарету и запустил ее куда-то в сторону — тлеющий огонек слабо замерцал на потасканном жизнью старом кафеле.       Он зажмурился на мгновение, как человек, которого на спор вынудили съесть передержанный засоленный арбуз. И столкнулся с ее губами, так неумело и грубо, по ощущениям — как наждачкой по стеклу. И сколько же было в этом действии неприкрытого отвращения, Алле аж самой противно стало, ведь не мог же он просто смутиться. Все. Совсем в голове все спуталось.       И ведь это тот самый человек, в мире которого существовал короткий и бескомпромиссный свод правил, и он же был всем, на что он опирал свою жизнь. Судя по всему, Алла явно чего-то не понимала своим обыкновенным, не изъеденным понятиями мозгом. Один раз и правда не считается? Или он пошел на сделку со своей извращенной совестью? На дурачка решил скинуть, мол, не знал — и все тут, никто не проверит? Но даже так, если он не следует слепо своду вполне конкретных правил, то должна же быть какая-то самоцензура в нем.       Так или иначе, то, что он это сделал, значило лишь одно — ей придется отступить. Выполнить обещанное. Эта мысль заставила все вмиг закипеть внутри. Не собиралась она ничего делать. И как с такой просьбой подступиться к отцу — она не знала и не думала даже. Позориться.       — Довольна? — он отшатнулся от нее, отвернулся.       — Довольна? Ты шутишь? Ударил меня по губам, — Алла потянулась к его плечу, но он уклонился и зашагал к выходу.       — Чет не нравится — меня не волнует. Покеда, — он отсалютовал ей.       Ну уж нет, хрен ему, если один раз не в счет, то второй он точно не стерпит, пусть явится к своим пацанам с повинной, пусть отошьют его. Не даст она ему так просто уйти отсюда с приятным ощущением торжества над ситуацией.       — Стой, — она шагнула за ним, со всей силы дернув его рукав, развернула парня, вцепилась пальцами в воротник, мягко коснулась губами его обветренных морозом улиц губ. Его промахом стало то, что от неожиданности он онемел, приоткрыв рот. Поцелуй-клеймо. Он оттолкнул ее, сам качнулся, как от огня, метнул в Аллу вспыхнувшим в немом ужасе взглядом, выскочил за порог и, хлопнув дверью, скрылся в вечернем сумраке.