Распутица

      Опрокинутая набок комната встретила ее тусклым блеском пасмурного утра. Настенный светильник в прихожей все так же горел, лениво согревая противно желтым лучом угол старого дивана и пошарпанный паркетный пол. Непривычно промозглая прохлада неприятно освежала вылезшие из-под смятого пледа голени стелющимся сквозняком, а пальцы на ногах, завернутые в шерстяное полотно носков, как склеившиеся лягушачьи лапки, склизко и безжалостно морозило.       Обнаружив себя на полу, она даже не сразу поняла, как оказалась в таком положении, отчего все тело крутило от тянущей ломоты, но внезапная колющая, резкая боль с внутренней стороны щеки смутно напомнила о том, что что-то произошло, стоило девушке разлепить вспухшие от слез веки.       Точно старая кукла с закислившимися на сгибах конечностей шарнирами, Алла неуклюже повернулась, ударилась коленями о пол и потянулась рукой наугад вверх, ища опору, чтобы подняться. Не глядя, поймала пальцами ручку двери, подобрала под себя ноги и снова рухнула вниз: дверь бабушкиной спальни, не требуя разрешения войти, беззвучно распахнулась, впустив в свои объятия. Выглянувший из-за туч тонкий луч света ослепил едва ли отвыкшие от темноты глаза, а в нос ударил запах пыли и затхлости, покрытый еле уловимой вуалью потускневшего аромата духов «Тет-а-тет», подаренных Августине дядей Сашей несколько лет назад и используемых ею на каждую важную дату, пожалуй, самой важной из которых был день рождения единственной внучки, к которому бабушка готовилась еще с вечера, хлопоча у плиты, заранее доставала из-за двери стол-книжку, а с утра, суетясь, наводила красоту, ожидая гостей, состоявших из небольшого круга родственников, отца и пары близких подруг.       Наверное, так было и в тот роковой день, навсегда отколовший у последнего датированного квадратика лета на календаре угол черной полосой, когда Алла по причине неудавшегося поступления и подработки у дяди не смогла приехать вовремя, пообещав навестить бабушку только через неделю. По приезде в Казань Алла и вовсе боялась приближаться к двери. Даже смотреть в ее сторону было тошно, сразу кружилась голова, живот скручивало от одной лишь мысли о произошедшем.       Но время, наверное, все-таки лечит, а, если быть точнее, — дает костыли, сует в рот безвкусную обезболивающую пилюлю, попутно натягивает невинную улыбку, незаметно затирая тяжесть воспоминаний неразборчивой чередой случайных событий, напоследок дает настоятельную рекомендацию не травить душу лишний раз, избегать опасных тем, не смотреть фотографии, не предаваться несбыточным фантазиям о прошлом. Шли дни, недели, Алла набралась сил и, в попытке справиться с одолевающим иррациональным страхом, стала подходить ко входу в спальню, игнорируя нарастающее давление под ребрами, старалась обманом отвлечь поглощенный вспенивающейся тревогой мозг, рассматривала мелкие узоры трещин на отстающей краске, водила по ним пальцами, хваталась за холодную латунную ручку, пыталась, не раздумывая, толкнуть дверь с разбега, но каждый раз замирала в считанных сантиметрах от цели, как протестующе вставшая на дыбы перед очередным препятствием лошадь, решившая, что возведенная впереди высота неподвластна силе ее ног и чревата бóльшими потерями, чем мимолетная горечь неудачи.       Иногда Алла бросала безуспешные попытки войти, иногда возобновляла эти жалкие потуги, которые всегда приводили лишь к одному закономерному итогу: растрепленные в клочья нервы, запах валерианы, ее набивший оскомину вкус и тихая злость на собственную мягкотелость, приведшую к тому, что однажды она поймала себя на мысли, что уже не могла воспроизвести в голове картинку интерьера бабушкиной спальни, которую знала как свои пять пальцев.       Она, опустившись на карачки, проползла по жалящему вылезшие из-под задравшейся ткани легких брюк колени паласу, ненадолго остановилась у подножия аккуратно заправленной кровати и заползла на нее, ничком падая на мягкий матрас.       Книжный шкаф, небольшой трельяж с навешанными на зеркала бусами, разложенными по туалетному столику шкатулками, расческа, рядом стопка альбомов с фотографиями, старый Зенит, очки, фотография с отдыха в Ялте, где бабушка привычно и заразительно улыбалась в компании подруг в каком-то заведении на берегу моря — все это утонуло в темноте, растаяло и потухло, растворившись в омуте опущенных век, стоило щеке коснуться мягкого пухового одеяла.       Свернувшись в комочек, девушка смяла покрывало и, обняв взбитую перьевую подушку, заглушила в ней тихий шорох неровного дыхания, надеясь, закутавшись в мягкий кокон осиротевшей постели, получить хотя бы толику поддержки от бездушных вещей, которые пусть и были начисто выстираны, но так или иначе хранили в себе блеклые отголоски до боли родного запаха. Как же, наверное, девушке повезло не знать, где именно время для бабушки остановилось: отец не стал посвящать дочь в такие нюансы. Да, в общем-то, он в принципе не сообщил ей никаких подробностей того, что увидел, когда дверь пришлось открыть своим ключом, поскольку мать необычно долго не откликалась на звонок в дверь.       Алла зажмурилась что было сил, уткнувшись носом в подушку, словно так можно было избавиться от всего, что в пока еще не проснувшемся окончательно мозгу скреблось колючими лапками где-то на периферии сознания, а заодно хотя бы ненадолго сбежать от реальности, в которой по-настоящему больше не было ничего стоящего: ни надежд, ни ожиданий, ни мечты, которая теперь почему-то виделась Алле совершенно чужой, инородной, ничем ни лучше работы, которую ей в добровольно-принудительном порядке предложил дядя. Зачем ей это все нужно, если от всего уже тошно, если нет никакого интереса, если не готова она по-честному вот так связывать свою жизнь с тем, к чему не лежало сердце, что не вызывало восторга, а только претило. К чему тогда вообще была это нелепая попытка так по-идиотски обмануть себя?       Ответ был до смешного простым: стыдно и неудобно. Сдалась под агрессивно-оптимистичным напором дяди, заразившись его одухотворенностью. Вдобавок череда выводящих из равновесия событий лишь убеждала в правильности решения, лишая возможности отступить назад, непреклонно подталкивала вперед даже теперь, когда наваждение, подпитанное дядиным даром убеждения, сошло на нет, а пятки уперлись в промерзшую землю, из последних сил сопротивляясь обрушившейся холодной волне нежелания и липкого страха ответственности за то, за что ее нести не хотелось. Однако та самая волна, вопреки нежеланию Аллы признавать, что ее, несмотря на старания, таки выбросило задыхающейся, отравленной рыбой на берег, прижала к стенке, загнав в тупик.       И все-таки бежать в Москву надо. Вернее, бежать не «в», а «из», потому что Казань эта ей уже никуда не уперлась: сорвав тормоза, сверкала искрами из-под стертых колес паровоза, гремя по рельсам в пугающую неизвестность, гнала Аллу прочь, гудела, свистела, предупреждая сойти с путей, пока не раздавило, не попереломало кости, пока не расплющило голову под тоннами состава, груженного до отказа подлыми мерзостями.       Но вот если бы только можно было остаться на этой мягкой кровати, раскачивавшей тело на своих податливых, потерявших былую упругость пружинах, в тишине, под безвременное тиканье часов, крепче цепляться руками за одеяло, в конечном счете накрыться им с головой, окунаясь в беззаботное, безоблачное, безответственное детство, когда то самое одеяло и куча подушек служили ей нерушимой крепостью, укромным уголком фантазий, невинный шлейф которых до сих пор тянулся за Аллой, и не думать, не думать, не думать. Вот бы только ничего не было, вот бы отстали уже от нее все. Устала, надоело.       Маятник в зале непривычно заскрежетал, издав звуки, похожие на те, что издает человек, подавившись залетевшей в горло костью. Что-то задребезжало, и взбудораженное тело часов, стремясь избавиться от поврежденного элемента, выплюнуло его на пол. Алла вздрогнула, распахнула глаза и присела на кровати.       В ушах стоял приглушенный пустым пространством монотонный гул. Она осмотрелась: спальня предстала перед ней в обычном виде, ровно таком же, как кухня в квартире у отца, как гостиная в Москве у матери, как узкий коридор дома у Аксая, как любое другое жилье любых других людей. Все обычное: и пожелтевшие фото, и ровный слой пыли на полках, казалось, заставший бабушку еще живой, и цветные плафоны люстры, громоздившиеся над самой кроватью, и ковер, и небрежно лежавшая на стеллаже помада, забытая Аллой заколка-бабочка, о которой девушка спрашивала по телефону у бабушки, но Августина в ответ лишь посмеялась и сказала, мол, ничего страшного, раз забыла, значит, еще свидятся, значит, еще вернется. Блеклый свет пробивавшегося сквозь размазанные по небу облака солнца безучастливо играл в кружевных занавесках. Ничего священного, ничего сокровенного, ничего болезненно-личного.       И чего она так боялась заходить, так не хотела снова выворачивать душу, тормошить воспоминания, воочию видеть опустевшую навсегда комнату, оставленную так, будто бабушка ушла в гости к одной из однокашниц и вот-вот вернется. Столкнуться с осознанием, что за никем не запечатанной, но закрытой Аллой для самой себя дверью нет никого и больше никогда не будет. Она так часто представляла себе, как заходит в комнату, как не выдерживает и выбегает из нее в слезах, но на деле все ощущалось совершенно иначе: не было никакой истерики, не было слез и желания умыться под холодной струей, не было сожаления, как и не появилось теплой грусти, припорошенной благодарностью за заботу, за все то время, что девушка провела вместе с Августиной, которая, не жалея на внучку ни времени, ни сил, любила и каждое лето и на Новый год с трепетом ждала ее в гости. Только какое значение это имело сейчас? Все рукотворные сооружения, восхищающие своей грандиозностью, все великие подвиги, все непостижимые преступления — все найдет свой конец в руинах, в отголосках фраз, в обрывках памяти, поросших сорняками и извилистыми тропинками, вытоптанными мелкой поступью тех, кто следовал извращенному обычаю приходить к измотанным временем бесхозным булыжникам самовозведенного мемориала, печально вздыхать и охать, стеная об утраченном величии и о благодати ушедших дней, которые, если смотреть правде в глаза, ничего, кроме собственных руин, привнести в будущее так и не сумели.       И пусть бабушка была тем самым человеком-опорой, старающимся сделать все, чтобы скрасить детство Аллы, чтобы все перипетии в отношениях ее родителей не перечеркнули собой беспечную пору жизни девушки, но жаль, что не вышло, что вместе с Августиной под землю, утонув в размытых течением грунтовых вод пустотах, ушла и опора, на которой девушка еще кое-как держалась после столкновения с разрушительными событиями прошлого лета.       По-хорошему-то Алла должна была сама разыскать в себе фундамент, который заботливо пыталась заложить Августина и который Алла до сих пор в себе не замечала, не чувствовала и сейчас, не была даже уверена, что он когда-либо существовал, раз его размыло, разломало задолго до того, как она вообще задумалась об этом.       Пожалуй, одна из десятка коронных фраз бабули: «все, что ни делается — все к лучшему» заиграла для девушки новыми, отнюдь не светлыми красками, возымев совершенно не тот смысл, который закладывался изначально. Извратилась, не неся в себе никакого утешения, лишь все сильнее омрачалась в залегшей под глазами тени усталости и безразличия, граничащего с холодным гневом о несправедливости судьбы, о том, что не видно никакого конца и края безысходности происходящего, о бессмысленности существования, застывшей в бессловесном внутреннем отвращении к себе и ко всем вокруг, когда потерявший опору не находит крепкого плеча спокойствия и какой-никакой, хоть даже призрачной, уверенности в завтрашнем дне, когда это самое плечо вдруг появляется из непроглядного тумана, манит к себе, приглашая довериться, прислониться, облегчить ношу налившихся свинцом ног, но исчезает, растворяется в густой дымке, как только беспечная жертва решает качнуться в его сторону, ослабить бдительность уставших воспаленных глаз, заставляя потерять равновесие, предрекает своего нерасторопного подопечного неминуемо упасть лицом в грязь.       Конечно, в глубине души она понимала, вернее, просто знала со слов родителей и родственников, которые по молодости чего только не куролесили, что жизнь так просто не просрать, что можно долго болтаться, как говно в проруби, и все равно однажды выплыть и стать человеком, что Алла еще молода и ошибки, совершенные ей, — обыденность, норма, мелочь, с которой сталкивается и проживает которую в свое время едва ли не каждый, кто только-только набрался сил выпорхнуть из гнезда. Но сейчас все эти формальные утешения, за столько лет прослушивания одних и тех же историй въевшиеся Алле в голову, как будто перестали иметь какое-либо значение и казались совершенно неискренними поучениями с мутно-желтым зловонным налетом безразличия, таким же, как и все прочие неуклюжие ободрения, сказанные лишь ради того, чтобы жалующийся наконец перестал ныть, компостировать мозги и портить окружающим настроение.       Она шмыгнула носом и напоследок окинула остывшим взглядом комнату, заправила взъерошенную кровать и вышла, не закрывая дверь. Зал, словно только сейчас пробудившись ото сна, встретил Аллу фантомным чуть уловимым запахом вчерашнего вечера. Она рефлекторно принюхалась, но, не обнаружив источника свербящего в носу аромата, растерянно прижалась носом к собственной одежде: тонкая льняная ткань блузы, без труда впитавшая горечь пропущенного сквозь легкие Турбо сигаретного дыма, что осела в ее груди холодной тяжестью обиды, цепляясь ржавыми крюками за самое сердце.       Нет, она не позволит ему снова выбить себя из колеи, каждый раз ему удавалось это сделать, но не сейчас. Как же противно было от самой себя, что даже после всего случившегося он все равно не улетучился из головы, не выветрился за ночь из квартиры, все равно витал где-то в воздухе, отравляя собой все, к чему успел прикоснуться.       Следуя самому простому привычному способу расслабить обстановку, а заодно хоть немного заглушить тишину, она включила радио и прибавила громкость, чтобы отвлечься от чванливого плескания дурных мыслей в пустой голове.

…здесь горька.

Ты не можешь здесь спать,

Ты не хочешь здесь жить.

      Зябко поежилась, обняв себя руками, холодная гусиная кожа скользнула под ледяными пальцами. Приоткрытая рассохшаяся балконная дверь, чтобы закрыть которую нужно было хорошенько навалиться плечом, оказалась виной пронизывающего сквозняка, а не, как Алле спросонья подумалось, мелких щелей в оконных рамах, пропускавших в квартиру уличный воздух, что стелился по полу морозным покрывалом, медленно стягиваясь из всех углов к выходу. Алла одернула занавеску и уже хотела потянуть на себя ручку, как взгляд зацепился за одиноко лежащую за стеклом на бортике оконной рамы пачку. Нет, это определенно не смешно, что бы ни случалось, как бы Алла ни пыталась робко поставить точку в этом всем, Турбо все равно продолжал оставлять следы, не позволяя девушке бесповоротно вычеркнуть его из жизни, цеплялся за любую, даже самую абсурдную в своей неуклюжести возможность напомнить о себе. Алла перешагнула порог балкона и схватила прилипшую к стеклу злосчастную пачку, хотела уже вышвырнуть ее прямо из окна, но в последний момент, сердито прорычав себе под нос что-то невнятное, сунула в карман штанов, с полной решимостью готовая выбросить ее где-нибудь по пути на вокзал.

Доброе утро, последний герой!

      Подняла с пола маятник, бросив его на стол. В ответ рефлекторной мысли о том, что надо сказать отцу, чтоб починил, прилетела вторая, уже более осознанная, когда девушка вспомнила, чем закончилась ее прошла просьба отремонтировать магнитофон. И везде, везде Валера. Просачивался в ее жизнь даже через самые узкие, незаметные глазу щели, как сквозняк, что с коварной назойливостью норовит пролезть даже сквозь припертые старыми тряпками оконные рамы. Поставила на плиту чайник, изуродованный черным горелым налетом, и прошмыгнула в ванную. Как же не хотелось смотреть на собственное отражение в забрызганном каплями зеркале. Все-таки плакать вчера было не самым удачным решением, учитывая полученные гематомы, которые и без такой помощи справились бы с образованием отека к утру.

…это быстро прошло,

Ты хотел быть один, но не смог быть один,

Твоя ноша легка, но немеет рука.

      Только как следует умывшись ледяной водой, Алла осмелилась заглянуть в отражение и заодно оценить, насколько удручающими оказались последствия вчерашних потрясений: гематома на щеке, обрамленная тонким извилистым фиолетовым кровоподтеком, припухшие веки, покрасневшие усталые глаза, такие, будто прошлым вечером она не просто слегка пригубила, а выпила пару бутылок точно, припухшая нижняя губа, покалеченная изорванной, успевшей за целую ночь основательно схватиться коркой. Ей невольно подумалось, что содрать с себя кожу и нацепить новое, не тронутое никем и ничем лицо оказалось бы легче, чем пытаться замазать все это безобразие.

Утром ты стремишься скорее уйти,

Телефонный звонок, как команда «Вперед!»

      Если отец, осведомленный о вчерашнем происшествии, не будет удивлен такому виду дочери, то дядя точно не был бы готов увидеть подобный боевой раскрас. Алла тяжело выдохнула, когда представила, что ей непременно придется объясняться за это. Пожалуй, даже дурно пахнущий жирнющий «Балет» не перекрыл бы полностью всей красоты, и все же хотя бы попытаться определенно стоило.

Ты уходишь туда, куда не хочешь идти,

Ты уходишь туда, но тебя там никто не ждет.

      Хотя хитрая мысль, что такой внешний вид Аллы добавит ей очков в глазах дяди, чтобы тот из добросердечности своей отнесся к ней еще более снисходительно, чем делал это раньше, — проскользнула где-то на переферии сознания. Грешным делом даже подумалось: может, все-таки и выйдет у нее что-то в этой Москве, может, как-нибудь удастся зацепиться, не изменяя при этом себе, ведь, надо признаться, существовала в этом мире вещь, куда более невыносимая, чем непривлекательная работа, — неизвестность, с которой девушке предстоит столкнуться, как только она отклонит предложение устроиться в ресторан, как только со всех сторон на Аллу посыплются мучившие и ее саму, а оттого и избегаемые ею даже в собственной голове вопросы о том, что она собирается делать дальше.       Все-таки, надо сказать, что по-настоящему растопить дядино сердце мог не потрепанный вид племянницы, а какое-нибудь ее стремление, суть которого играла второстепенную роль, но которое дядя, как прожженный делец, не раздумывая поощрил бы и помог всем, чем мог, лишь бы Алла была довольна, лишь бы только не возвращалась в это захолустье, работая не пойми кем. И все же эта мысль быстро улетучилась, смылась под беспощадными струями горячего душа. Решит по ходу дела, не сейчас, там ее обогреют, там она наконец почувствует себя человеком, придет в себя, и, может, даже подработает у дяди, пока не решит, куда податься, пока не выдумает себе новую мечту или вдохнет жизнь в старую. Все потом.       Выскочила из ванной, заварила цикорий, долго, да так, что руки затекли, орудовала феном, накрасилась, собрала вещи, сложила документы и всякую мелочь в сумку, под конец вернулась к зеркалу, проведя перед ним, казалось, целую вечность в мучительных раздумьях, что же соорудить на голове: оставить волосы распущенными, чтоб понадежнее скрыть следы на щеке, или, наоборот, затянуть потуже. В итоге собрала их в тугой низкий пучок, демонстрирующий открытое лицо, но зато не вызывающий жалости, в отличие от взъерошенной непослушной копны, липнущей к скулам, намазанным пусть и припудренным, но все еще липким тональным кремом.

Доброе утро, последний герой.

Доброе утро тебе и таким, как ты…

      Вернувшись в гостиную с горячей кружкой цикория, устроилась в кресле. Закинув ногу на ногу, расположилась в томительном ожидании, смутно тревожащим натянутые где-то в глубине тела поджилки. Не прошло и пяти минут, как зависшая в воздухе ступня быстро заходила вверх и вниз, невпопад вторя отщелкивавшим на часах секундам. Подостывший и совсем немного отпитый цикорий, к Аллиному удивлению, отчего-то совсем не лез, несмотря на то, что последний раз девушка ела еще вчера на обеде в комиссионке. Она откинулась на спинку, все-таки, вкупе со всем остальным, ожидание, которому нет конца, тоже оказалось той еще пыткой. Взгляд сам, будто надеясь увидеть что-то новое в зале, каждый уголок которого Алла знала наизусть, забегал по комнате, по новой изучая все детали интерьера. Сдвинутые полупрозрачные гардины громоздились по обеим сторонам от окна и, набравшись плотности, как мраморные ребристые колонны, подпирали карниз, тяжело упираясь грузными ногами в пол, затемняли углы комнаты падающей тенью.       Странное, леденящее кровь чувство засвербело где-то в недрах голодного желудка, скомкалось, прокатилось по путанной вязи кишок, поднялось по пищеводу, минуло глотку и застряло на подходе к небу так, что ни сглотнуть, ни выплюнуть. Воздух в зале будто с каждым мгновением все сильнее остывал, хотя Алла была уверена, что плотно закрыла балкон, и никакие сквозняки не были способны противостоять раскаленным батареям настолько, чтобы температура в квартире могла так понизиться. Девушка подобрала под себя ноги, пряча под тканью брюк холодные пальцы, обтянутые бежевой вуалью новых тонких колготок.       Одна. Одна. Только сейчас, когда все сборы завершились, когда спина прилипла к дивану, когда музыка, вытекавшая из радио мутным потоком, превратилась в неразличимый монотонный гогот, когда пространство зала очистилось от разбросанных тут и там вещей Аллы, когда и сама девушка будто перестала иметь принадлежность к месту, в котором находилась, то оно вдруг сделалось необъятно огромным, чужим, отстраненно безразличным, но, не сумев уж совсем остаться в стороне, словно бросило подачку за прошлые заслуги девушки, которых та уже и не помнила толком и в принципе сомневалась, делала ли она вообще в этой жизни что-то достойное, выказывая лишь едва ощутимое, но такое пронзительно-осуждающее неодобрение.       Алла почувствовала себя такой маленькой, ничтожной букашкой, что собрала с собой такой же ничтожный чемоданчик, полный таких нужных, но бестолковых пылинок-вещичек, с которым она, торопливо перебирая тонкими ножками, побежит на вокзал, сядет на поезд, который унесет ее в мир, где нет места маленьким каморкам, маленьким мыслям, маленьким пылинкам, которые Алла напялила на себя и которые обязательно сдует с нее первым же порывом ветра, обнажив ее истинную суть, обличит ее маленькость, усмехнется над ней за те самые мыслишки, что так уютно разместились в Аллиной голове лишь оттого, что широкому и большому не место в крошечной игрушечной головешке. Она со всей этой своей глупенькой мизерностью останется там одна. Обязательно останется, как только переступит порог небольшой квартирки, выйдет из такого же небольшого дома, сядет в миниатюрную машинку, немного поболтает с отцом и покинет свою низенькую и такую немногочисленную в сравнении со столицей Казань…       И так обидно, что единственный свидетель внезапно нахлынувшего всепоглощающего одиночества — и тот был лишь выдавленной на медном полотне чеканной картины Девой, но и она горделиво отвела от Аллы в сторону свой погасший в темноте железных век взгляд, едва касаясь напряженными пальцами загривка оскалившегося тигра.       Девушка подняла сброшенный на пол плед, укрылась им, хотела было взять со стола кружку, совершенно забыв о том, что просидела в тревожных раздумьях достаточно долго, чтобы напиток вместе с чашкой успел остыть настолько, что вряд ли согрел бы ее замерзшие руки. Взгляд сам зацепился за выложенную на стол из кармана домашних штанов мятую пачку, вновь унося размышления в совсем иное, менее пугающее, но столь же угнетающее русло. По новой запустив вереницу изнуряющих мыслей, которые, подобно жвачке, поначалу твердой, как подсохшая ириска, которая постепенно размякала, наполняя рот химозным, но все же достаточно приятным вкусом, вскоре превращалась в жесткую резиновую пресную массу, грубела во рту, наполненном вязкой слюной, и после себя не оставляла ничего, кроме легкого чувства тошноты и немеющей от напряжения челюсти.       Что же он наделал… Она так переживала о том, как закончилась встреча, которая должна была стать для них последней. Ни прощания, ни теплых слов, ни даже простого человеческого разговора. Только гнетущее чувство неразрешенности, оставленное Алле, напоследок махнувшее рукавом Валериной куртки. Должна была стать последней. И не стала. Уж лучше бы девушка так и осталась с этим едким чувством вины за то, что вот так бесстрастно его оттолкнула. Так нет же, жалела мысленно о том, что все так вышло, не сумев выкинуть его образ из головы, но как на зло получилось, что надо было жалеть о том, что вообще думала о нем, что притянула его своими дурацкими мыслями… Да что же это? Глупости! Кто бы ее тогда вытащил… может, то, и правда, было к лучшему, только надо было, чтобы Валера сразу, как с делом покончил, ушел, или чтобы смог вырваться из лап отца, чтобы Алла, больше никогда его не встретив, осталась с теплой благодарностью к этому Турбо. Лишь бы не превращалась та поначалу безрассудная, опьяненная аффектом встреча в сумбурное, убийственно-нежное и болезненно-пренебрежительное торжество воли над разумом.       И для чего ему это все было? Уж точно не для того, чтобы, как Алла вчера подумала, поглумиться над ней. Какой Турбо резон так подставляться ради того, чтобы просто поиграть с какой-то там девушкой в горячо-холодно, воплощая подозрительно затянувшуюся мучительную постановку, давно переставшую быть просто злой шуткой, довести ее в конечном счете до нервного срыва в бурлящем котле смешанных чувств. Какая глупость. А Валера, в этом не было сомнений, хоть и точно не относился к числу высокоинтеллектуальных людей, однако, очевидно, дураком тоже не являлся. Уж о ком о ком, но о себе он точно бы позаботился и не стал бы так рисковать собственной шкурой ради удовлетворения своей ненависти к Алле за то, что она устроила в комиссионке. Ему стоило просто послать ее или рассказать обо всем пацанам, чтобы те разобрались с подставившей ровного пацана вафлершей. Но он не сделал ни того, ни другого.       Перся к ней, вспыхивал, когда девушка тем или иным образом напоминала о его уязвимости в положении, в которое он себя поставил общением с ней, но всегда, вопреки этому негодованию, возвращался, принимал ее неловкие попытки сблизиться и сам шел навстречу. А потом все, замыкаясь в сколоченный их собственными руками круг противоречивости, повторялось.       И сама Алла во всем этом ужасном спектакле принимала активное участие, самоотверженно распыляла Турбо, неся на растрескавшемся блюдце замершее в ожидании тепла сердце, и, когда оно вдруг отвечало на грубую нежность Валериных рук робкой пульсацией, он пугался и бездумно всаживал в него нож, лишь бы Алла не показывала виду, что замечает Валерину привязанность, заставлявшую его все чаще оказываться рядом и подтверждающую, что он попался, что это не просто неправильные мыслишки в голове, которых, точно рой мух, можно разогнать одним взмахом мухобойки или, в крайнем случае, сбежать от них, а истинное, неназванное чувство. И раз сама Алла все это в нем замечала, значит, и другие не рано так поздно заметят эту странную перемену в прежде привычно прямолинейном и неуклончивом, как неотесанная дубовая чурка, Турбо, который по неясной причине подозрительно стремительно обрастал несвойственными сложносочиненными узорами, глубокими рваными рытвинами, в чьей темноте при необходимости можно было спрятать слона, но точно не скрыть от чужих глаз точащего твердую плоть короеда, выгрызающего на подкорке паутину капающих черной смолой ходов, заполняющихся давящим мозжечок прилипчивым страхом быть застуканным, разоблачить свою оказавшуюся по-бабски ветреной и ненадежной натуру, обречь себя на жалкое доживание последних дней, неизбежно сменяющих собой естественный, отрицающий любые отговорки и не терплющий пререканий, но такой родной и не имеющий альтернатив уклад, отказавшись от которого, он неминуемо, как зараженная паразитами рыба, будет вышвырнут на высушенный глубокими трещинами грязный берег, но как и любое живое существо до последнего продолжит судорожно бить бледнеющими жабрами в жестяные банки, рассекающие покрытую грубой чешуей кожу, брыкаться, тщетно пытаясь вернуться назад, туда, где он еще совсем недавно считался своим, до тех пор пока испепеляющее солнце не зажарит его обескровленную обессиленную тушу, выпарит сломленный дух, отобрав, пожалуй, поистине единственно ценную вещь — жизнь.       Вот она, причина его непримиримости, вот она, эта темнеющая в глазах Турбо ненависть. Теперь ясно, откуда это все. В голове не укладывалось, как она могла не придавать этому всему значения, считала его изувером, когда сама то ластилась к нему, то гнала в шею. Он тоже, наверное, думал, что она только и делала, что издевалась над ним. Валера был в этом разрывающем на части водовороте вместе с ней, не имея стремления как можно более заковыристо поглумиться, а пытаясь всеми силами усидеть на своем месте, противясь неконтролируемому желанию неправильной близости.       Только что сейчас? Что ей теперь с этим осознанием делать, если поняла казавшуюся сейчас истиной вещь так поздно? Что это изменит, если вчера он сделал то, что сделал? Но что теперь, Алле уезжать с тянущим чувством неопределенности от непонимания, за что он с ней так, ведь никогда, чего бы девушка ни говорила, не позволял себе рукоприкладства? Да, скалился, да, выскакивал из квартиры, да, в красках всем видом демонстрировал пренебрежение, но никогда… и чего его вдруг так задело именно это?       Несмотря на циничность его высказываний, Алла скорее бы поняла и была готова к тому, что по-настоящему взбудоражить его могла лишь тема их неправильных взаимоотношений и перспектива стать помазком, ведь это касалось непосредственно его жизни, и раз уж сам себе он умудрился, хоть и с ужасным скрипом, позволить нарушить рамки тех непостижимых уму законов, то уж точно не мог вдруг упустить из внимания той неприятной участи, нависшей над его головой занесенным мечом с тех пор, как он разрешил себе поцелуй с вафлершей, и ожидающей в сладком предвкушении желанного вкуса крови, когда Валера оступится, когда связь с Аллой закономерно станет достоянием пацанской общины. Оттого он так остро реагировал на все то, что тем или иным образом напоминало ему о том, с кем он повелся.       Именно положение в группировке и перспектива стать в его случае не просто позорно отшитым, неприкасаемым, лишающая Валеру возможности спокойной жизни в городе, из которого ему в этом случае бежать-то некуда, должна была и волновала Турбо в крайней степени серьезности, и в картину этих переживаний уж точно не вписывалась та девчонка. Да, как бы ужасно ни звучало, Алла понимала, что своя шкура так или иначе всегда ближе, чем жизнь какой-то там школьницы, которую он, скорее всего, особенно-то и не знал. Какие у него могли быть дела с ребенком… Это что же получается? Что ее судьба волновала Валеру настолько, что он не смог сдержаться? Так омерзительно ему было от того, что сделали с девочкой и как она закончила, что даже говорить об этом не хотел, что прямо попытался остановить Аллу, предупредил о том, что закипает. Он же даже ничего плохого об этой школьнице не сказал… это Алла сама, сама все выкрутила, извратила, сама себе надумала, взвинченная стрессом и накатившим чувством несправедливости отношения то ли к себе, то ли к погибшей, выругалась на него, довела, еще и столько гадостей сказала, удивительно, что он ограничился лишь одним, с трудом процеженным сквозь сжатые зубы оскорблением.       Какая же дура! Где теперь его искать и зачем? Что она ему скажет-то? Что все поняла, что виновата? Только что такого Алла могла Валере предложить, если пацаны для него так и остались важнее, если нет причин у Аллы увидеться с ним опять. Все просрали. Ну и к черту. Было и было. Ничего уже не сделаешь. Ничего, вот она сейчас уедет, и оборвется всякая связь меж ними, и тогда все забудется и растеряет свою важность.       Алла посмотрела на часы и, когда перед глазами встал расплывающийся циферблат, поняла, что слезы замерли на полпути, окутав зрачки прозрачной пеленой. Быстро сморгнула, не придав значения внезапно нахлынувшей чувствительности. Стрелки выпрямились и ровно, шаг за шагом, следовали указанному маршруту. Отец уже должен был приехать, и если не прямо сейчас, то точно с минуты на минуту. Ну вот. Выдохнуть и вдохнуть, сунуть в карман пачку с глаз долой, помыть кружку, обуться и ждать у двери. Сунула, помыла, обулась, ждала, а часы все безразлично тикали и тикали, поднимали вскипающий в девушке градус то ли раздражения, то ли нервозности. Зашедшее за облака солнце отбросило плотную тень сбившихся в комья туч, погрузивших утративший насыщенность цветов зал, окна которого выходили на северную сторону, в холодный тяжелый сумрак. Девушка приподняла рукав пальто, чтобы проверить время, однако наручные часы, плотно обвивавшие запястье, остановились.       Раздосадованно прорычав под нос что-то невнятное, Алла сбросила сапоги, снова скользнула в зал, снова посмотрела на невозмутимое белое лицо детища Сердобского завода. Нет, ну это издевательство! Алла и так мало чего у него просила, чтобы отец мог так наплевательски отнестись к ее маленькой, не требующей особых усилий просьбе. Однако не оставалось ничего иного, кроме как смиренно ждать. На автобусе она уже не успеет доехать вовремя, а вызывать такси… что, если отец таки приедет? Как ей тогда объясняться перед водителем? Девушка мысленно договорилась с собой подождать еще четверть часа, и если непутевый извозчик так и не объявится, то…       Но отец, конечно, так и не приехал. Вскипев от возмущения, взрощенного под жарким солнцем напрасного ожидания, Алла прибегла к довольно нелепой, отчаянной мере: обзвонить знакомые номера. Нелепой, потому что если отец все-таки не забыл и не забил на отъезд дочери, а просто задерживался по какой-то причине, значит, и поднять трубку не мог. Но что ей еще оставалось делать? Она не выдержит здесь больше и дня, так что непременно должна уехать сегодня и точка. Нетерпеливые пальцы под звонкое стрекотание диска набрали домашний. Протяжные гудки — и ничего. Сбросила, настукала по памяти цифры, по которым звонила из комиссионки, — глухо. Девушка тяжело выдохнула, с трудом противясь желанию сбросить с полочки телефон, взять что-то поувесистей и разломать его к чертям собачьим, чтобы осколки толстого пластика разлетались черными угольками в стороны, чтобы все пружинки, острые шестеренки, серебристые шапки звонка, катушки, все потроха проводков с мучительным свистом и лязгом вылетали наружу, чтобы вместе с размахом свинцовой руки из горячей груди вырывались тяжелые рваные вздохи, лишь бы хоть куда-нибудь деть, вынуть из себя озверевшую от собственного бессилия усталость. Но пальцы не дрогнули, одеревенели и, не слыша удушливых мыслей своей хозяйки, упорно натыкали рабочий номер отца. Отрешенные холодные гудки слегка остудили пыл, она решила, что если он не ответит сейчас, то она плюнет на все и вызовет такси, только нервно подрагивавшая левая нога не давала покоя злой едкой мысли, что Алла обязательно выскажет отцу за его безразличие.       Долго. Гудки мычали в два раза реже слабо щелкающих из зала секунд. Третий, четвертый, десятый… потеряв всякую надежду на ответ, Алла уже хотела положить трубку, однако в динамике раздался характерный шорох принятого звонка.       — Пап, ты забрать меня обещал. До вокзала, — скорее залепетала Алла, лишь бы не выдать в голосе раздражение, которое, вопреки устранению источника напряжения, никуда из груди не делось, а все еще неприятно сдавливало и грелось где-то под ребрами.       — Слушай, — досадливый вздох, совершенно не выражавший и капли удивления и означавший, очевидно, одно: он все помнил и даже не потрудился обременить себя своевременным предупреждением о том, что не приедет, — ну не смогу я, давай сама как-нибудь.       — Ты… — трубка в побелевших от напряжения пальцах заскрипела. — Ты шутишь?       — Чего мне шутить-то, Ал? Универсам прихлопнули, — он замолчал, то ли раздумывая о чем-то, то ли просто ожидая реакции, однако, когда ее не последовало, сам подал куда более заинтересованный голос: — Кстати, хорошо, что ты позвонила, — прервался и отметил уже лукаво, почти заискивающе, точно думал, что произносил то, о чем его дочь уже наверняка была осведомлена, — ты знаешь, знакомый твой со стволом, с револьвером, м? Из него на днях тут человека убили.       — Валера? — неуверенно протянула она, проигнорировав то, какие слова последовали после фразы: «знакомый твой». Однако осознание медленно, но верно доходило до занятого до сих пор совершенно иными мыслями мозга, и теперь следующие слова отца пролетели куда-то мимо, вскользь задев вибрацией динамика прижатое к трубке ухо. Все вокруг как-то странно загудело, закололо затылок, будто кто-то ударил ровно в темечко чем-то тупым и тяжелым.       — О, точно… — наигранно беззаботно бросил он и, прервавшись на мизерную паузу, продолжил вкрадчиво и проникновенно: — а может, ты чего еще, кроме его имени, знаешь? А то ведь…       Довольная усмешка отца окатила холодом, пробежавшим мурашками быстрых копыт тех, от кого она еще вчера так неумело пыталась убежать, только ее, в отличие от Валеры, они так и не застали. Застал отец. Врасплох. В глазах потемнело, она оперлась спиной о стену.       — Кто? Когда застрелили? — перебила его, не в силах слушать назревающую тираду из вопросов, фраз, которым вдруг запротивилось все ее нутро. Нет, ей точно послышалось. Желудок скрутило.       — Да вот на днях, вроде у вас в тот день такие же оглоеды витрину побили или чет такое, — он остановился, ожидая ответа, но тишина затянулась, и отец снова первым прервал молчание. — Ну так? Знаешь или нет? Видела чего? Только давай уже без этих «не знаю, никого не видела»‎, ладно? Алло? Ал?       Наверное, это и была та самая мерзкая подлость, последний аккорд в похоронном марше, посвященном единственной, растянутой донельзя, живой еще мгновение назад нервной клетке, лопнувшая струна которой взвизгнула, издав звук отчего-то ничем не отличавшийся от звона удара тяжелым молотком по металлической шляпке гвоздя.       И что теперь делать? Ехать в Москву с легким сердцем, со спокойной душой и благодарностью судьбе за то, что вовремя развела ее с убийцей? Бросить, оставить и забыть навсегда, даже не думать однажды его увидеть. Только сейчас в голове зародилось осознание, что она не знала о нем ничего, кроме имени, погоняла и группировки, в которой он состоял. А что это такое, когда на руках нет ни адреса, ни фамилии, ни номера телефона, она не имела и малейшего понятия о том, был ли у него телефон вообще.       Убил… Выстрелил. Ну нет уж. Недоразумение. Неправда. Это отец пометил его этим клеймом, Алле же бы легче поверилось в то, что Валера забил до смерти кого-нибудь вроде Гриши, чем, не пачкая рук, одним коротким нажатием целенаправленно застрелил кого-то. Хотя ни одно, ни другое просто в голове не укладывалось ровно настолько, насколько и сам факт, что она вообще задумалась о том, как именно Валера мог убить, а как нет. Не мог, не мог и все тут. Мог сделать все что угодно: ограбить, избить, украсть, но только не это…       Меньше часа до поезда, который разлучит, перережет спутанные нити навсегда, окончательно лишив возможности когда-нибудь увидеться вновь. О, как же бестолково они потратили отведенное им время, посвятив его, по сути, разговорам ни о чем, о деталях ничего не значащего прошлого, о не несущем ценности настоящем, вместо того, чтобы узнать хоть что-то стоящее друг о друге. Вместо того, чтобы хоть немного обеспокоится тем, что их недолгая связь может оборваться, так и оставшись эфемерной, не существующей в материальном мире: у них не было совместных фотографий, дел, общих друзей, ничего, кроме комка разрозненных событий, которые обязательно и очень скоро затрутся в памяти, растеряют детали, черты, притупят чувства, в конечном итоге перестанут иметь какое-либо значение и за ненадобностью исчезнут насовсем.       Нет, она не могла даже теоретически представить, что отец прав насчет Валеры, тогда это точно конец, тогда ей самой нужно будет, глядя в собственное отражение, признаться, что она конченая, безнадежная дура, раскаяться в своей глупости перед всеми, кто ее знает, и жить с позором, что заступилась за убийцу, до конца своих дней. Безусловно, она не могла не признать, что белых пятен в образе Валеры, по мелким кускам собранных в ее голове, было слишком много, и каждый раз, встречаясь с ним, она не знала, чего от него ожидать, а чего уж говорить о том, чем он занимался между их короткими встречами, так что все ее мысли о том, что он не мог убить, были всего лишь мыслями, а она много чего о нем думала и так же много ошибалась.       Лишь один способ оставался, чтобы либо увериться в том, что в этот раз она оказалась права, либо разочароваться в себе, убедившись в том, что она не то что в людях не разбирается, а даже не может отличить черное от белого. И если ей повезет и в этот раз, она пришла к верному ответу: если он никакого отношения в револьверу не имеет, то на этом еще ничего не закончится. Алла хоть и не то чтобы сильно разбиралась в том, как выглядят следственные действия изнутри, но точно знала, что если под Валеру будут копать, а иначе и быть не могло, то, помимо прочего, параллельно обязательно накопают много чего. Так чужой рукой и ляпнется завершающая эту изнурительную эпопею точка, которая предопределит будущее обоих ее участников: она — в Москву, а он… ясное дело, куда.       И от отца, чтоб его, помощи никакой не будет, уж в этом сомневаться не приходилось, это он перед дочерью держал себя в руках, смягчился, насколько мог, успокоенный тем, что с Аллой все нормально, спустил ей очевидную связь с недоверчивым к ментам парнем, внешний вид которого подозрительно четко подпадал под классическое представление о том, как выглядит человек, крутившийся во вполне определенных кругах, и все равно не удержался, все в наглую присматривался к Турбо, а теперь без стеснения, напрямую пытался узнать у девушки, не знала ли она чего. И все-таки права была мать, когда говорила, что Юнусыч — человек, женившийся на работе, не способный к близким и честным отношениям с людьми. Он в этом участке как рыба в воде, как хозяин в собственном логове, ни с кем из тех, кого называл зверьем, церемониться не будет, не по уставу и не по принципам, и плевать ему на то, чего там мотальщик хорошего делал, пришьет ему все, что можно пришить, и даже глазом не моргнет.       — Ты сейчас в участке будешь? — смочив вязкой слюной высушенное горло, сухо спросила она.       — Ну естественно, куда мне еще, если дел выше крыши.       — Скоро буду.       Трубка грохнулась вниз, влепившись в твердое туловище телефона. Снова в тишине. Опять все оборвалось. Наверное, стоило позвонить дяде, сказать, что приехать сегодня не выйдет, но сил на то, чтобы объясняться перед ним, не осталось. Да и что она скажет, если сама еще толком ничего не знала. Звонок, вызов такси, четверть часа, и она, прихватив с собой сумку, сигареты и спички, выскочила на негнущихся ногах на улицу, запрыгнула в машину.       Таксист, уточнив адрес, важно вздернул брови, покивал и, сняв со скрипуче рычащего ручника Москвич, повел машину в нужном направлении. Молчал мужчина недолго, едва они выехали на главную дорогу, он, буркнув себе под нос, ненавязчиво спросил:       — А что, в милицию девушки тоже нынче марафет наводят?       — Не знаю, — сухо ответила Алла, не отводя взгляда от мелькающей за окном вереницы пятиэтажек, сменявшихся редкими магазинами, у дверей которых тучно собирались люди. Мужчина хмыкнул девушке в ответ, но прошло всего пару минут, как он снова, как бы невзначай, спросил:       — Что же вас всех туда тянет-то? Не иначе, жених там? Чай не сержантика со смены встречать летишь?       — Дяденька, вам поговорить не с кем? — вяло отметила девушка, едва удержавшись, чтобы не закатить глаза.       — Ну, а с кем же мне говорить. Целый день за баранкой.

Остался мир который вместе видел нас

В последний раз. Комната с балконом и окном…

      — По делу я.       — Ну, дела-то у всех, только не все ж дороги в РОВД ведут.       — У меня, значит, ведут.

Время пройдет, и ты забудешь все, что было…

      — Ну че за дело-то? Никому не скажу, — он оторвал руку от коробки передач и, повернувшись к Алле вполоборота, провел двумя сомкнувшимися пальцами вдоль губ, подмигнув.

Пусть ничто не вечно под луной, Но ни на час,

Я не забуду дня, когда ты был со мной В последний раз

      — Смотри, куда едешь! — Алла дернулась, вцепившись руками в подголовник переднего сидения, когда машина вильнула, уходя от столкновения, а задние колеса повело по заледенелому асфальту. Шофер, быстро перебирая в руках тугой руль, выровнял машину и, поймав в зеркале заднего вида испуганный взгляд девушки, улыбнулся, беззлобно хихикнул, пожав плечами:       — Бывает, зима как-никак…       Алла зло втянула носом воздух и, вновь отвернувшись к окну, обхватила себя руками, надеясь хоть немного опустошить голову под гремучее гудение мотора, под толчки брыкающихся в ухабах колес, под неразборчивое бормотание прикрученного радио, однако мужчина, кажется, совершенно не испугавшись аварийной ситуации, вновь подал голос и, как ни в чем ни бывало, упорно продолжил донимать Аллу нежеланным разговором:       — Или не на свиданку ты, взвинченная какая. Каждый второй вот так, как сыч, недовольный сидит… — цыкнул, по-родительски укоризненно покачав головой, — а че вот сидеть пыжиться, не убили ж никого. Все в жизни решается, кроме смерти, правильно ж говорю? — он хихикнул, вновь заглянув в зеркало, вероятно, ожидая, что пассажирка его закивает, согласно улыбнется, поддерживая его монолог. Но этого не случилось, и он досадно причмокнул, сощурив глаза, запричитал:       — Мóлодеш… все из мухи слона.

Нет, я не жду тебя, но знай, что я любила

В последний раз.

      — Убили, — не выдержав, строго сказала она, обрывая неуместно беспечные рассуждения мужчины. Слова царапнули горло, и то ли от злости на себя, что снова, вопреки всему, бросилась в омут, то ли от бестактности мужика, что лез не в свое дело и все не затыкался, то ли просто на всю эту абсурдную ситуацию, Алла, подтянувшись за подголовник, уставилась на водилу колючим взглядом и прорычала, выговаривая по слогам: — У-би-ли! — откинулась назад на спинку. Она не видела его лица, но тот, неудобно поерзав на сидении, выпрямил спину, мотнув головой, и внимательнее стал всматриваться вперед. — Давайте молча будем ехать, — примирительно сказала девушка.       — Давайте.       — И выключите радио.

***

      Выскочив из машины, она, не решившись зайти сразу, завернула за угол. Уже через секунду пачка зашуршала в кармане, через две — высушенные губы обхватили оранжевый фильтр, еще через пару — спичка, лизнув край, подпалила скрученный в тонкую бумагу табак. Девушка глубоко затянулась, точно вдохнула не дым, а чистый воздух, которым она наверняка бы подавилась, воспаленный мозг вмиг закостенел, лишив возможности совершить то, для чего она сюда прискакала, сверкая беспокойными зрачками. Невольно подумалось: так и пристраститься недолго: то одна сигарета раз в месяц, а то и реже, а теперь уже две за сутки. Вторая и третья затяжки наконец дали желаемое отстраненно-головокружительное чувство, смазали, точно пальцем по свеженаписанному тексту, важность происходящего, поставили под сомнение неоправданную рискованность ее намерений, притупили накатывающее ощущение нервного ужаса перед предстоящим разговором с отцом, который ничего общего с обыкновенным семейным разговором за чашкой чая не имел. Тут скорее нужно было чего покрепче.       Не покидало навязчивое ощущение вины, точно она нашкодивший котенок, которого пришедший с работы усталый хозяин, почуявший что-то неладное, обязательно натыкает носом в наделанные пакости. Казалось, что до тех пор, пока она прямо не сказала отцу, что имеет к группировщику отношение, этот факт оставался несостоятельной версией, основанной лишь на косвенных доказательствах и личных догадках майора миллиции, а значит, и принудить Аллу к ответственности отец не мог. Но все это было лишь пока, пройдет еще от силы минут десять, и Алла, собственноручно подпалив короткий фитиль отцовского терпения, беззастенчиво и самодовольно явится с повинной, подтвердив те самые догадки, но, что более возмутительно, нагло потребует снисхождения со стороны следствия, если получится, и встречи с потенциальным подсудимым. Подсудимым. Передернуло, закашлялась, поскользнулась на ровном месте и чуть не упала, с трудом удержав равновесие. И все же хоть разговор с отцом и вызывал в ней нервное напряжение, сконцентрировавшееся в области солнечного сплетения, встреча с Турбо воистину виделась ей куда более устрашающим актом в этом убогом спектакле одной никудышной актриски, который она, самопровозглашенная спасительница, сама же для себя и устроила. Уехала бы — и дело с концом, так нет же, полезла в самое пекло. Сейчас отец, как только осознает истинную причину визита Аллы, вышвырнет ее, как собачонку за порог, обвинив напоследок в глупости и в том, что позорит его перед подчиненными. Не выгонит, не позволит. Судьба Валеры встала выше достоинства.       Выкуренный под корень бычок упал, глубоко зарываясь в соскребенный с тротуара снег. Пара ступеней, тяжелая дверь, запах свежевымытых полов, точно такой же, как после дежурной влажный уборки в подъезде. Приглушенные голоса: двое милиционеров стояли у приемного окна и о чем-то увлеченно разговаривали с дежурным. Алла тихонько прикрыла створку, прошла вглубь, стараясь не задевать каблуками пол. Она растерянно осмотрелась, силясь припомнить, где находился нужный ей кабинет, все-таки давно она здесь не была, отец в детстве приводил несколько раз на работу, и то лишь тогда, когда мать уезжала к подруге в Москву, а отец не успевал по времени отвести дочь в садик. Позже та самая мамина «подруга»‎ стала отчимом Аллы, но об этом ни встревоженный положением дел в отношениях с женой Ильдар, ни тем более маленькая Алла даже не догадывались.       — Алла? — со стороны раздался шепот, она обернулась. — О, Ал, — парень улыбнулся, отчего-то обрадованный встрече с ней.       — Зима? — слабо протянула она, поймав взглядом прижавшегося к металлическим прутьям парня. В горле, так и не сумев вырваться, застрял вопрос: «А где Валера?». Среди кучкующейся толпы понурых подростков она не увидела до боли знакомого лица, сглотнула и подошла к решетке, сама толком не понимая, зачем, когда Зима, косясь на дежурного, высунул руку меж прутьев, помахал ей, подзывая к себе.       — Можешь позвонить, а? — его тревожный голос, как через толщу воды, забулькал в ушах едва уловимым эхом.       Проморгалась, только теперь осознав, насколько на самом деле была не готова встретить лица знакомых ей парней, в число которых входил этот самый Зима, при всем своем обаянии, оставшийся для Аллы, как и все прочие, безразличным, при таких обстоятельствах и в таком месте, сердце кольнуло тонкой иглой, отдавая в лопатку. Присутствие Зимы здесь казалось совершенно неестественным, даже несмотря на то, что его невозмутимый вид вкупе с неуместным фривольным поведением, очевидно говорящем о том, что он в участке гостил не впервые, не облегчал мрачного напряжения в груди. Столкнуться с ним в этой хмурой бетонной коробке, с отделенным решеткой от коридора и застекленной будки дежурного небольшим клочком пространства, точно как для отбросов, было так же дискомфортно и тревожно, как и находиться здесь самой. Странный и такой неуместный, нелогичный вопрос Зимы поставил в тупик. Неловкий ступор, в котором ее сознание судорожно пыталось обработать полученный запрос, стоил ей нескольких секунд молчания. Зима больше не дергал ее, а терпеливо ждал ответа, беспокойно глядя девушке в глаза.       — К-куда? — наконец сухие губы разомкнулись, однако Зима отвлекся, отвернулся, оглядывая прилипших к стенкам пацанов, дернул того, что сидел полубоком, ближе всех к решетке, косо поглядывал на Аллу, чуть приподнимая натянутую на глаза шапку.       — Че слушаешь? — шикнул Зима, пихнул того ногой в ботинок. — Отойди! Отойди, говорю! — старший покрепче толкнул парня в плечо и, убедившись, что тот больше не выказывает никакого интереса, пошарил в кармане и достал скрученную в трубочку маленькую бумажку, передал ее Алле, украдкой пряча руку на уровне бедра. — Скажи, где я, и чтоб пусть не волновалась и не приходила, скажи, сам потом наберу. Больше ничего не говори.       Едва Алла успела кивнуть, как за спиной раздался звонкий холодный голос:       — Девушка, вам чего?       Алла вздрогнула, повернулась на каблуках, краем глаза заметив, как быстро Зима отшатнулся от решетки и уже, казалось, даже увлекся разговором с одним из пацанов.       — Где Ильдар Юнусович? — бросила она, бегло окинув взглядом насторожившихся сержантов, или кем они там были, времени всматриваться в их погоны не было, да и, откровенно говоря, плевать Алла хотела, с кем имела честь говорить.       — У себя, — вынырнул из-за стойки дежурный, высовывая нос из окошка. — А вам зачем?       Поймав на себе косой взгляд Зимы, переметнувшийся от пацанов к развернувшейся перед ним сцене, Алла отшатнулась и рванула вглубь здания, скрывшись за распахнувшимися лишь на мгновение дверьми, в которые нырнули и те двое, что еще совсем недавно так беззаботно болтали друг с другом.       — Девушка, туда нельзя!       Мокрый пол коридора скользил под ногами, и почему она решила, что сапоги на каблуках — лучшая обувь для похода в участок. Въедливое чувство погони, не забывшееся даже несмотря на то, что вчерашний побег от такой же неуемной парочки, хоть и не занял первое место в борьбе за самое тревожное событие того вечера, тем не менее отлично подействовал на маневренность дрожащих ног, заставив поджать хвост слетавшего с шеи шарфа. Пробежав мимо лестничного пролета, она быстрее двух преследователей перепрыгнула через швабру, выскользнувшую из рук поломойки, отреагировавшей на нарушительницу спокойствия емким, но красноречивым словом «дармоедка».       На повороте нога подвернулась, смачно хрустнув суставом, но, к счастью, светлая табличка с горделивым бесстрастным званием майора РОВД и инициалами человека, под грифом которого родилась Алла, замелькала впереди, и уже через пару секунд девушка вломилась в кабинет, едва успев захлопнуть дверь перед длинными носами догнавших ее ментов. Отец отвел взгляд от бумаг, лицо потемнело от раздражения, однако выражение быстро сменилось легким недоумением, предвкушающим, очевидно, разговор об интересных подробностях, которые он тщетно выпытывал у дочери по телефону. Дверь лязгнула ручкой снова, и в проеме показались две накрытые шапками головы.       Прежде чем обладатели этих голов успели войти и произнести то ли оправдания за сумасшедшую гражданку, нахально ворвавшуюся в кабинет начальства, то ли отчеканить уставное приветствие, в котором крылась их дежурная просьба войти, не имевшая на самом деле ничего общего с настоящей просьбой, скорее будучи уставной, рудиментой издержкой, по существу ни на долю не относившейся к сути дела, лишь трата времени на формальное выказывание уважения к вышестоящим, Ильдар Юнусович брезгливо махнул рукой и бросил короткое:       — Это ко мне, дверь закрыть с обратной стороны, — дождавшись выполнения приказной просьбы, он снова перевел взгляд на девушку. — Ну, здравствуй… — и, опомнившись, недоуменно добавил: — а ты че эт тут?       — Где он? — так и не решившись подойти к столу, беззлобно и мягко спросила она, надеясь не нагнетать прежде нужного. Сбившееся от недолгой погони и инстинктивного страха быть пойманной дыхание грузно поднимало потяжелевшую грудь.       — Так, выходит, знаешь что-то и молчала! — он мотнул головой, усмехнувшись. — По телефону б сказала, приезжать-то зачем.       — Где он? — повторила она, сжимая в руках ручку сумки, которую впопыхах неведомо зачем прихватила с собой.       — Да че ты заладила, — он недовольно нахмурился, отвлекся на разложенные на столе бумаги, что-то записал, ответил неохотно: — где-где, в обезьяннике сидит.       — Нет там его, — медленно подошла ближе.       — Ну, значит, в туалет вывели, — сухо пояснил он, но Алла услышала в его голосе лязгнувшие ноты раздражения, всколыхнувшего мелкой рябью безучастный тон, он нетерпеливо поторопил ее. — Ну ты че… если знаешь — говори, — не получив ответа, он посмотрел на девушку, выглядывая из-под окаймленных тонкой оправой линз очков, и, быстро считав испуганный оскал, скрытый в темных зрачках под вуалью накрашенных ресниц, мягко улыбнулся, прочистил горло, отодвинулся и, распахнув все радушие гостеприимной ладонью, махнул рукой, указав на отставленный к торцу письменного стола стул. — Присаживайся, я тебе чай принесу, раз ты уже никуда не торопишься. Он-то тебе на кой хрен…       — Мне поговорить с ним надо, — швырнув на стол сумку, прихлопнувшую стопку документов, бескомпромиссно, но все еще продолжая сохранять шаткое спокойствие голоса, пояснила она. Пара листов разлетелась в стороны, упав со стола. Она оперлась руками о край столешницы, склонилась над отцом. Он наконец отложил ручку.       — Не понял… — он снова взвел на нее курок напряженных зрачков, точно сквозь мушку блеснувших стекол очков всмотрелся в ее лицо. — А-а, вон оно че… — причмокнул языком, пряча нарастающее негодование, наклонился, достал из ящика пачку и быстро закурил. Всего десяток секунд в тишине под беззвучное кликанье тонкой стрелки часов, висевших над дверью, а будто вечность, пронесшая перед глазами всю жизнь, приведшую Аллу к позорной точке, в которой она, будучи в здравом уме, ни за что не согласилась бы очутиться. Девушка сглотнула, силясь в этом казавшемся бесконечным молчании не растерять весь самоубийственно-отчаянный настрой. Майор стряхнул пепел, погонял желваки, будто тянул время, раздумывая, какие слова подобрать к ситуации, которая под протокол штатных совершенно не подходила. Наконец, не глядя на девушку, снисходительно, предупреждающе объявил: — Алла, езжай-ка ты на вокзал. А я сделаю вид, что тебя не видел и не слышал.       — Нет, ты не понял! — она выхватила из его рук сигарету, которая легко выскользнула из грубых пальцев мужчины, опешившего и оттого отреагировавшего на такую наглость, удивительную для самой Аллы, лишь непонимающим, озадаченным взглядом. Девушка, четко выделяя слова, проговорила: — Я хочу поговорить с ним!       — Нет, я все понял. Если тебе больше нечего сказать — свободна... — демонстративно уткнулся в рассыпанные по столу документы, попутно ища укатившуюся ручку. — Ты еще здесь? — буркнул он, ожидая, что на этом их перепалка завершится и дочь, по обыкновению не лезшая на рожон, отступит, однако, когда этого не произошло, он сердито втянул носом воздух. — Ну и че, много он тебе лапши навешал?       — Ничего он не вешал, — осеклась, отвела взгляд. Сказанная неуверенно правда — все равно что неумелая ложь. Плохой ход, которым прожженный в манипуляциях отец незамедлительно воспользуется. Жаль, что девушка поняла это лишь после того, как успела озвучить.       — О, ну конечно, вы гляньте на нее, она тут особенная у нас… — он широко улыбнулся, всплеснул руками и с размаху хлопнул ими по столу, дернул головой и почти прорычал дочери в лицо: — только знаешь, сколько таких особенных ходит тут? Потом родители их от лишних глаз в деревню свозят или, кому больше везет, в другой город отправляют. Ал, иди-ка ты.       — Не пойду никуда, пока в глаза ему не посмотрю.       — И что ж ты там увидеть собралась? — осел, снял запотевшие очки, запричитал: — Ой, боже… мне вот это за что? Алла, у тебя вообще мозги-то есть? Я тебя для чего предупреждал? Грязь всю эту рассказывал? Чтобы ты ко мне сейчас пришла встречи с чертом вымаливать?       — Он не… — отступила, а отец, видать, приметив знакомое еще из детства ранимое выражение лица, когда голос срывается и гаснет, когда брови жалобно изгибаются, когда губы стягиваются в тонкую полоску, когда остается мгновение до того, чтобы из горла раздался первый всхлип, ведущий за собой череду одновременно стекающих из глаз крупных крокодильих слез, выпрямился победно и, точно успокоившись, снисходительно качнул головой. И сейчас все было так же, в душе у девушки что-то засвербело, ведь сама все не хуже майора понимала, только слезы, застряв где-то на полпути, остались замкнуты внутри, скатились вниз, сковав застуженное горло.       — О, проснулось осознание, — оглядев дочь, он удовлетворенно хмыкнул, вновь указывая на стул, — ну, так если надо, ты посиди тут немного и подумай, может, мозги на место встанут. — И настойчиво, непререкаемо уточнил: — А не встанут, так я ему щас и избиение вчерашнее припишу.       Алла только успела беззвучно ахнуть, все тело проняло насквозь холодом, руки онемели, мелкими иголками закололо подушечки пальцев. Так обидно и больно стало, что отец позволил себе зайти с этой стороны, не погнушался. Шантаж. Нет, она предполагала, что он не святой человек, и, очевидно, в обычной жизни он использовал те же методы влияния, что и на работе, но чтобы он так, не моргнув и глазом, применил их на собственной дочери. Если ее ожидания насчет этих переговоров не имели ничего общего с реальностью, то какого характера будет встреча с Валерой, вероятность осуществления которой, кажется, уменьшалась с каждой секундой пребывания в кабинете майора, — даже не хотелось предполагать. Алла сдавленно прошептала:       — Не сможешь…       — А чего ж мне не мочь? — сдержав едва не слетевший с губ смешок, он буднично объяснить причину своего заявления: — нос ему сломал, челюсть вывихнул. Че ты мне прикажешь делать, чтоб мужик на Ромео твоего не написал ничего? — вызывающие вскинул брови, но сразу сам же ответил на свой вопрос, выдыхая: — Я ему предложил: он заяву на него не пишет, а я забываю, что он тебя чуть не оприходовал, — на последнем слове голос надломился, сорвался в грубый полушепот. Ильдар, выдавив из себя подобие улыбки, добавил: — Да я только рад буду, если смогу ход делу против этого Григория дать. Так что выбирай.       — Ты… — как от удара под дых, она отшатнулась, резко вздохнула и замерла в растерянности. Что она на это ему скажет? Да и как отвечать на такое вообще? С одной стороны, предал ее этим, а с другой прикрыл — Валеру, и теперь угрожал повернуть стрелку в обратном направлении, будто испытывая правильность ее приоритетов.       — А ты как думала? Все так просто, что ли, делается?       — Дай мне с ним поговорить, — нет, она не отступит от своего, плевать, раз майор так ловко жонглирует фактами, значит, и Алла потом, если он посмеет пустить дело в оборот, откажется от показаний, скажет, что Гриша спутал ее с кем-то, а свидетель, вызвавший миллицию, в темноте не разглядел, что нападавший и не нападал вовсе, а просто поскользнулся, упал на нее и по пьяни не смог подняться. А ей отец за дачу ложных показаний ничего не припишет. Главное, чтоб для этого ей не пришлось вновь с Гришей пересекаться.       — Ну вот что ты ему сказать-то хочешь? — он выдохнул, сцепил руки в замок, расставил по столу локти, заняв выжидательную позицию.       — Не мог он.       — Тю, заладила: мог, не мог, пистолет у него, — самодовольно хмыкнув, он закатил глаза, отвергнув столь бесхребетную аргументацию, отклонился на спинку стула. Алла, не в силах оторвать от него взбешенного немого взгляда, скрывавшего за собой нарастающее бурление возмущенного, обиженного негодования, застыла. Ей нечем было крыть: все многообразие козырей пряталось в рукаве отца, которое он внаглую и нисколько не утруждая себя даже неуклюжей в такой ситуации попыткой сокрыть мухлеж, доставал их один за одним. — Мне эта канитель вот здесь уже. Собственноручно передушил бы их всех, как слепых котят… Ох, Алка-Алка, в кого ж ты дура-то такая… — снял очки, устало потер ладонями лицо, — может, я еще чего про тебя не знаю? Ты мне лучше сейчас все расскажи, пока меня удар не хватил…       Все, слетел предохранитель, выломало с хрустом. Да, внутри все жгло от иррационального, навязанного стыда, но если она сейчас позволит ему провернуть над собой эту махинацию, заставив отступить, пулей выскочив из кабинета, из участка, из города, признав свое поражение, то эта метка останется с ней на всю жизнь, а так, хоть не бестолково, пусть ей вовек пусто будет, но только не за просто так. Не с пустыми руками. Иначе для чего это все тогда вообще, если ее сумели застопорить в шаге от цели.       И как отец мог позволить себе… Все это время прячась за маской отца, в ехидном оскале сидел хитрый хищник, ободранный лис, насмехавшийся над тем, как глупышка-дочка не замечала, не придавала значения, только смотрела безропотно и украдкой, поджимала губы, сама не осознавая, что одно лишь выражение ее лица сообщало ему больше, чем слова, которые она, предварительно обдумав неосторожно громко, выдавливала изо рта. Мент — клеймо, мент на работе — мент во всем. Стоило напомнить ему, что в свидетельстве о рождении Аллы не было графы мать и майор. Был отец, который, кажется, так и остался лишь на бумажке. Неразыгранная карта детской обиды, слепившись из оборванных случайных кусочков, сама появилась в рукаве и, настойчиво потребовав вырваться из-под душной кожи пальто, полетела на стол рубашкой вверх, не беспокоясь о том, какая из мастей вела эту мерзопакостную партию.       — Нет, это лучше ты расскажи, — начала она, и мурашки побежали по спине от холодной плотности голоса, от того, как слова, врезаясь в глотку, со скрежетом вылетали из нее, — что ты вообще обо мне знаешь? А? Ты в курсе хоть чего-то, что не касается твоей работы? Да я с похорон видела тебя раз пять! — она оперлась ладонями о стол и прошипела в лицо майору: — Мне дядь Саша роднее стал, а ты все попрекаешь его. В кого я такая? — самодовольно, неискренне оскалившись, Алла театрально развела руками. — А я даже не знаю, в кого, папа! Не в тебя же! — короткая пауза, девушка замолчала, то ли и впрямь задумавшись, в кого она могла быть такой, то ли потому, что неосознанно хотелось искусственно придать драматичности моменту. Губы растянулись в улыбке, она прищурилась, наверняка зная, что думал на этот счет отец, — в мать точно, она ж всегда была истеричной идиоткой, вот, пожалуйста, получи, распишись, — не она, не она, кто-то другой, чужой, говорил за нее, не слышал трепыхающегося в груди нервного сердца, не позволяя остановиться, толкал девушку к краю, к скорой и неминуемой расплате за накопленное молчаливыми годами недовольство. Однако отец, закусив язык, струной вытянулся на стуле, как зверь, выжидал подходящего момента перед прыжком, — она в свое время связалась с бесчувственным сухарем, а я — с группировщиком! — она победно воскликнула, расплескавшаяся в намокших глазах горечь блестела в выбившихся из-за туч лучах. — Да-да! Такое наследие от тебя, папочка, — преисполненная тем, что отец до сих пор не прервал ее, рявкнула напоследок, доведя до апогея вопиющую непозволительность высыпавшихся на майора предъяв. — Ничего сказать не хочешь? Язык в жопу засунул? — если бы ей кто-нибудь еще вчера сказал, что она посмеет выдать что-то подобное в разговоре с отцом, Алла бы ни за что не поверила в эту чушь.       Но чушь, кажется, в ее жизни с каждым днем обретала все больше и больше смысла, по сравнению со всем тем, что, как девушка думала, было почтительно-правильным, рациональным и таким необходимым для нее самой.       — Все сказала? — он медленно моргнул, погонял взвинченный взгляд ко кабинету и остановился на дочери. — Взрослая стала, да? — хмыкнул и отвлекся снова к бумагам, собрал их в стопку, выравнивая края. — Ну, давай, давай. А может, ты вместе с этой шпаной посидишь на дорожку? Быстро всю спесь собьют, — сложил кипу документов, отложил в сторону, вновь наклонился, скривив презрительно губы, — или не боишься уже: со всеми уже там передружилась…       — А если и да? — уязвленно, но так и не растеряв запал пульсирующего в груди взволнованного сердца, прошипела девушка. Майор резким движением выпнул из-под себя стул, в два шага обошел его и угрожающе навис над Аллой, зло раздувая ноздри, предупреждающе замахнулся. Та лишь инстинктивно быстро моргнула. — Ну, чего застыл-то? — вскинув голову, подставила лицо, расправив плечи, сверкнула взором горящих безумных глаз. Не оступиться и не отступить бы. А желудок-то вжался в позвоночник от ужаса. — Ударь. Как мать, — мгновение — и она вцепилась в его стальную руку, обтянутую серой тканью кителя, и, дернув ее на себя, истошно заверещала: — Давай! Ну? Давай, только бабушки больше нет, ударишь — и больше в жизни меня не увидишь, если тебя это вообще волнует.       — Вон отсюда, — он отпихнул девушку, сбрасывая ее ладони с предплечья, Алла, согнувшись, отлетела на пару шагов, запуталась в ногах, споткнулась, едва не упала, отлетев к ряду сомкнутых стульев у стены. Выпрямилась, сдула с лица выбившиеся пряди:       — Никуда я не уйду!       — Я сказал, вон! — накинулся, как коршун, толкнул в шею, нагибая дочь в насильственном горбатом поклоне, точно заключенную, заслужившую за свои преступления строгий режим. Схватил за шкирку, поволок к выходу, игнорируя попытки вырваться. Уже ухватился за ручку двери, потянул на себя, как Алла, извернув руку, ущипнула майора за бок, вдавила что было сил ногтями: он скривился, но хватку не ослабил, качнул ее назад. Смазанный стук каблуков по полу, нога подвернулась, чиркнула, зацепилась за ботинок Ильдара, когда тот уже дернул девушку за воротник, толкая вперед, на выход. Алла, изогнувшись змеей, в последний момент пнула носком сапога дверь в обратную сторону, и, когда та с грохотом захлопнулась, девушка выскользнула из пальто, кинулась к столу, схватила кувшин с водой и вылила на себя. Нет, она не думала о том, что делает: в такой ситуации, казалось, думать вообще было противопоказано. Прийди она в себя тогда — осела бы на пол и расплакалась от того, какой личиной к ней повернулся отец, не стала бы сопротивляться, покладисто покивала ему и, понурив голову, ушла бы, аккуратно прикрыв за собой дверь.       — Смотри, до чего ты довел, — она улыбнулась, растерла руками лицо, стирая тональный крем, размазывая по глазам растекшиеся пятна туши. Все следы обнажились, губа треснула, брызнув жалобной тонкой струйкой крови. — Пока ты этих дураков ловишь, мертвых или живых, твоей дочери промеж ног руки совали. И кто же меня вытащил? А? — она кинулась к нему, застывшему истуканом у входа, схватила за грудки и, словно припадочная, прорычала в лицо: — Ну, скажи! Скажи! — не получив ответа, просипела ослабевшим голосом, не растерявшим настойчивости: — Так что никуда я. Не. Уйду.

***

      Черт знает, сколько прошло времени, вроде не больше пяти минут, а вроде целый час клубящейся дымкой в мутной пелене капающих слез. Отец отцепил ее руки от смявшихся лацканов, вышел из кабинета, щелкнув дважды замочной скважиной, оставив Аллу безвольно обтекать прохладными каплями воды, сидя на покосившемся стуле. Как-то странно: девушка не ощущала ни стыда за то, что наговорила, ни страха за то, чем ее вопиющая наглость может обернуться. Отчего-то было так глубоко и так искренне наплевать, и, как ни парадоксально, голова тоже остыла, устала, не гоняла в себе скомканную кашу из мыслей.       Она бы просидела там еще долго, в мирном опустошении и холодном безразличии, только, едва коснулись слуха приближающиеся к кабинету шаги, все вдруг сжалось — сейчас отец придет и вынесет неутешительный приговор безрассудной дурочке, что сама стремглав сиганула в капкан. Звон ключей, щелчок, размеренный тихий стук черных туфель вглубь кабинета. Нет, Алла точно не решится поднять взгляд до тех пор, пока гудящее безмолвие не прервется чередой новых гадких слов, слетающих с уст отца. Краем глаза она заметила, как носок ботинка остановился совсем рядом с ней, к нему приставился второй, над полом мелькнула рука. Мужчина подошел вплотную, и на раскрытой ладони под самым носом Аллы качнулась ощерившаяся загнувшимся краем записка. Девушка смущенно подняла взгляд на отца.       — Твое?       Она кивнула и, точно ломоть хлеба брошенный бездомной шавке, что та выхватывает из рук сердобольного прохожего едва ли не с пальцами, выхватила бумажку и, затравленно съежившись, отвернулась. Мужчина молча подошел к столу, и Алла воспользовавшись тем, что тот освободил ей немного пространства, чтобы наконец-то вдохнуть, поддалась мимолетному искушению и развернула сверток: обыкновенный номер «071-095», без пометок и имен, написанный угловатым почерком, ровно таким, каким выводили по пунктиру цифры почтового индекса на письмах. Едва девушка почувствовала на себе взгляд отца, свернула бумажку и торопливо сунула ее в карман брюк, тайком подсматривая, как тот, будто не придав значения очередному озвученному секрету дочери, достал из-под стола бутылку с медового цвета жидкостью вместе с парой рюмок и, наполнив их, передал одну Алле, а вторую опрокинул сразу.       — Вспылил, признаю, но и ты тоже… — продолжать не стал, выдернул из импровизированной лавки один из стульев и, развернув его, сел напротив дочери, — десять минут у тебя.       Закованная в граненые стенки жидкость мелко подрагивала, поблескивая в желтом свете ламп, отражаясь в неподвижных Аллиных зрачках. Страх пошевелиться проиграл не утихшему, а после случившегося лишь окрепшему желанию заставить отца подчиниться, вопреки неясному страху о том, что если он сейчас пошел навстречу, то все сорвется с крючка, попробуй девушка чуть сильнее продавить ситуацию под себя.       — Пятнадцать.       — Десять.       — Пятнадцать.       — Черт с тобой, пятнадцать и ни минутой больше, поняла? — стул скрипнул, и майор, вернувшись к своему рабочему месту, невозмутимо поправил очки, вновь зашелестев бумагами.       — Если он пойдет на сотрудничество… — не поднимая головы, протянула она.       — Не нерв… — одернул себя, подавил в горле рычащий гул и, ненадолго задумавшись, ответил: — если пойдет — я подумаю.

***

      Она подскочила со стула по стойке смирно, замешкалась, хотела было посмотреть на отца, но не решилась и вынырнула из кабинета вслед за сержантом. Лязг связки ключей, неровная поступь шагов и странный, лишь единожды украдкой брошенный в сторону Аллы недоумевающий и одновременно смущенно-трусливый взгляд, отсвечивавший из-под темных ресниц вопросом: невысказанным, то ли от неловкости и неуместности, то ли просто от нежелания нарушать обоюдное молчание глупыми нелепыми словами в адрес человека, причина прибытия которого в участок не обсуждалась и не была озвучена даже в виде намека. Вся информация, которой владел сержант, была преподнесена в присутствии незваной неназванной посетительницы: «Отведешь к Валерию Туркину на пятнадцать минут… и не минутой больше! В разговор не вмешиваться». Так, Алла, как и хотела, узнала о Турбо чуть больше, снова внутренне одернув себя за то, что посмела чего-то хотеть. Казалось, что чем больше она желала чего-то от Валеры, тем катастрофичнее становились события, в которых судьба позволяла девушке утолить свое любопытство.       Лампочка мигала в тупике, в который молодой милиционер привел Аллу, неровно постукивала, жужжала, когда о тонкое стекло билась несчастная муха, нашедшая спасение и свой последний приют от крепких морозов в тусклом свете и сомнительном тепле участка. Молодой парень, по внешнему виду будто и вовсе походивший на ровесника Аллы, долго возился с той самой связкой и, подобрав наконец-то правильный ключ, открыл дверь, одним жестом приглашая Аллу войти первой. Несколько секунд тревожного бездействия. Она прикрыла глаза, глубоко выдохнула в напрасной попытке успокоить охваченные тремором пальцы. Оттолкнулась от стены, украдкой заглянула в открывшееся взгляду небольшое помещение.       Кленовый лист, растянутый по напряженной сгорбленной спине, заметил ее своим всевидящим оком раньше, чем Алла успела переступить порог, раньше, чем сам Турбо смог угостить нежданную гостью парой нелестных слов.       Она сжала пальто в руках покрепче, а каблуки застучали по полу, торопясь прервать нестерпимый момент неведения, от которого все внутренности в животе закрутились, слиплись друг с другом, в ужасе ожидая Валериной реакции. Когда ее силуэт проскользнул в поле его зрения, он наконец шевельнулся и сразу замер, проводив ее испуганным взглядом, таким, каким смотрит взбудораженный громогласным выстрелом охотника зверь, в темноте широких зрачков выискивающий отражение опасности, скрытой за острыми зубьями лесного частокола. Валера поежился и вмиг оцепенел с застывшим на сцепленных губах, не проходящим цензуру вопросом.       Алла остановилась в шаге от стола, когда увидела холодный металл серебристых браслетов, зловеще обтягивавших жилистые запястья. Забурлившая горечь поднялась из недр пустого желудка, сливаясь с неприятной прогорклой сладостью цикория и терпким вкусом отцовского алкоголя на корне языка. Неровно выдохнув, она обернулась к сержанту:       — Снимите с него наручники, — боковым зрением заметила, как Валера вздрогнул, но поворачиваться и что-то спрашивать не стал.       — Не положено.       — Снимите, говорю, с Ильдаром Юнусовичем согласовано, — просить снова не пришлось, молодой парень в форме качнулся, неуверенно приподнял грубые руки Валеры, отвел взгляд. Неохотно повинуясь движению ключа, наручники расцепили замкнутые круги цепких колец. Сержант вернулся на прежнее место, выронил ключ, беспокойно поджал губы и, быстро подхватив его с пола, попытался слиться со стеной, лишь бы ничем больше не выдавать своего присутствия. Несмотря на то, что сам молодой человек никакого интереса у присутствующих не вызывал, покрывшиеся розовыми пятнами щеки не дали ему возможности мимикрировать под окрашенные блеклым зеленым оттенком стены.       — Привет, — наивная, нелепая в такой ситуации фраза отчего-то показалась Алле самой подходящей для того, чтобы хоть как-то начать разговор. Страшно было представить, что творилось в его голове: он, несмотря на количество выпитого алкоголя, помнил все произошедшее между ними вчера, возможно, даже яснее, чем сама Алла, и ни за что не закроет глаза на то, в каком унизительном месте и положении его застали сейчас.       И уж точно не подарит ей и капли своего скупого, запечатанного на семь замков добродушия, которое девушке так и не удалось в полной мере ощутить на себе. До сегодняшнего дня оно витало в воздухе тягучим неясным маревом, заметным взгляду лишь под определенным острым углом, едва уловимым запахом спичек, что рассеивается от каждого слабого вздоха, неверного шага в болотистую топь с мшистой маленькой кочки, на которой они могли лишь неподвижно стоять, едва умещая ступни на скользком островке безопасности, заключавшем в себе все немногое, за что их взаимоисключающие мировоззрения могли держаться, цепляясь за эфемерные незримые нити схожести, мерцающей маяком в темной ночи, ощущавшейся и откликавшейся в душе исключительно в неясном чувстве намека и домысла, необъяснимого и нерационального.       Одно неловкое движение, и соскользнет, сорвется, кольнет в висок болью и исчезнет, как исчезает от пробуждения сон, недолгое время рябя в сознании бессвязными, несуразными, лишенными смысла картинками, оставляющими после себя лишь смутное воспоминание, упорно терзающее разум в тоскливой, вязкой печали о чем-то упущенном и по неосторожности забытом, о неясных эмоциях, раздавленных и стертых в пыль раскаленным грузом полуденной яви, что разбивает в мелкую крошку все по-детски наивные грезы о безоблачном мире оправдывающихся по мановению мягкой руки надежд, о легкости бытия в неведомом доселе розовом крае, окутанном ласковым пением птиц и нежностью родных прикосновений.       Алла так и не решилась взяться оценить степень безрассудности недозрелого и кисло-горького, вяжущего на языке, как неспелый плод айвы, плана, заставшего девушку в момент, когда, спотыкаясь, она летела вниз по ступеням к такси. Но лучше пусть так. Пусть у нее будет эта вырезанная острием ржавых вил по дрожащей поверхности воды задумка, являвшаяся, в сущности, полублефом, полуправдой, которая, несмотря ни на что, была лучше, чем альтернатива заявляться на поклон с пустыми руками. Ей бы только вырвать из Валеры признание в непричастности, а потом, недолго поунижавшись перед дядей, заручиться его протекцией, основанной по большей части на его связях, деньгах и беспокойстве о жизни единственной племянницы, которого ей еще предстоит убедить в том, что эта самая племянница не тронулась умом в малоэтажном захолустье, раз признала в мотальщике человека и решила во что бы то ни стало вывести его в люди, вместо того, чтобы устаканить расшатавшийся донельзя рассудок и развидеть людское в себе, не уподобляясь звериному бешенству, настигшему Аллу в лице представителя уличной фауны, пресекавшего из раза в раз все ее попытки сполна напиться и вынудившего медленно усыхать в мучениях, истекая пенящейся слюной от неутолимой жажды быть рядом.       Все остальное, как ей думалось, вернее, как ей хотелось думать, заставит Валеру, столкнувшегося лоб в лоб с последствиями своего образа жизни и мыслей, которых он придерживался, дать заднюю, очнуться наконец, осознать, что и раньше нарушал он эти все неписаные их непризнанным, но глубоко проникшим в самое нутро ветвистых улиц Богом, который, точно проповедник небезызвестной секты, внедрял свои заповеди в тело каждой заблудшей души, чья пульсирующая в безысходной агонии кровь гнала и распространяла этот яд и дальше в поиске новой неосмотрительной жертвы. Но Валера самозабвенно, со свойственной ему упертостью, якшался с тем, с кем якшаться не положено, заходил все дальше, туда, куда вход ему был заказан, но мазал рыльце пухом, подбирая каждое не пристроенное перо, чтобы в конечном счете стать ровней петуху, рискуя попасть под бессердечную, принципиальную, сотканную из сотни кулаков своих же громадную руку палача, которая без тени сомнения и сожаления, размахнувшись, рубанет с плеча тяжелым словом «отшив»‎.       И раз при таком раскладе он все равно делал по-своему, наступал себе на горло, повинуясь желанию, а не порядкам, то и в этот раз, когда грозно лязгающее замками решеток слово «тюрьма»‎ опасно громко звенело над самым ухом, представлялось, что Валера, если и будет изнывать в муках выбора, то совсем не долго. «Бывший группировщик»‎ звучит ведь не так страшно, как «бывший зек»‎. Алле казалось, что Валере не нужно объяснять, что если тот вовремя не свернет в верное русло, то ему больше никогда не представится возможность отмыться от этого затхло-кислого запаха камер, что клеймо «сиделец» необратимо искалечит печально трепыхавшиеся остатки человечности в Турбо, не оставит шанса на нормальную жизнь после, не говоря уже о том, что это самое слово под стук тяжелого молотка разделит случайно слившиеся воедино его с Аллой дороги.       Все перечисленное, даже если вычеркнуть из этого уравнения Аллу, которая, возможно, не имела достаточной ценности в жизни Турбо, чтобы ставить ее наряду с потерей свободы, должно было заставить пока еще несостоявшегося уголовника окончательно поставить точку в вопросе: что правильно, а что нет. Что иногда верным решением будет не стоять до последнего на амбразуре за своих пацанов, бренча горстью наград за верность мотальщицкому обществу и с твердолобой непреклонностью умалишенного, зациклившегося на одном действии, протягивать руку через маленькое окошко, вырезанное в тяжелой металлической двери, а ломануться, спасая свою шкуру, когда надо — настучать и закрысить.       Но он молчал, обрушивая немую слепую тишину на ее острые осунувшиеся плечи, наваливавшуюся потряхивающим тело ознобом под въедливое ощущение чужого взгляда, внимательно рассматривавшего расцветшие во всей красе ссадины на лице девушки. Она сглотнула, и сдавленное мышцами горло, с трудом протолкнув вставший поперек гортани ком, извергло из себя глухой булькающий смущающий звук. Глоток прозвучал неуместно громко в этом обескураженном напряженно-неловком молчании, будто лишний раз доказывая Валере, что его недоделанная спасательница сама готова в любой момент вскинуть жалобно руки в обессиленном жесте. Алла смогла пересилить себя, достав из кармана громоздившегося на коленях пальто пачку, коротким движением выложила ее на стол, быстро спрятав от Валериных глаз нервозность пальцев. И вместо того, чтобы сообщить ему, на кой черт она вообще пришла, неуклюже пояснила то, что и пояснять не нужно было:       — Вчера забыл.       — Ты че здесь забыла? Че в Москву не уехала? — ответом на ее неумелый примирительный жест стало выцеженное сквозь прижатые губы сдавленное рычание, горечью своей надрывности будто упрекающее за нарушенное обещание. Задело, не заметила, как дрогнули высушенные, растрескавшиеся губы. Она ожидала чего угодно, но только не того, что он начнет с предъявы, и не какой-нибудь глупой и предсказуемой, которую Алла легко смогла стерпеть, а той, что легким порывом ветра сдула ее невесомое тельце в карьер собственной ничтожности перед ним, а заодно, как бы невзначай, напомнила Алле, где ее место, раз уж Валера, даже будучи прижатым к стене серьезными обвинениями, так легко смог найти на девушку управу и, помимо прочего, оскорбить одним лишь фактом того, что первое, о чем он подумал, завидев ее: как она посмела позволить себе наглость остаться, приковылять сюда, а не убралась с глаз долой в гребаную Москву.       Туго затянувшееся почерневшим узлом солнечное сплетение дрогнуло, как от крепкого удара под дых, пошатнувшем безвольно болтавшиеся на волоске обрывки самоконтроля, которые Алла до сих пор, как могла, старалась сохранить в себе, утешая засвербивший в груди молчаливый плач тем, что Валера, если бы по-настоящему хотел ее ранить, то не посрамился бы ничего и нашел бы куда более хлесткие слова, которые смогли бы сию секунду вытравить девушку не только из этой комнаты, но и из города на этот раз окончательно. И даже несмотря на то, что нарушенное им вчера обещание не называть ее тем унизительным словом и последовавшее за этим забористое и категоричное «скатертью дорога» так и не возымели желанного для Турбо воздействия, сомнений в красноречивости и остроте его словаря оскорблений у Аллы не осталось. То, что он выплюнул из себя сейчас, надо признать, цветочки. Главная опасность таилась в том, что Валера был загнан в угол, а последняя тень, скользнувшая по его лицу, принадлежала Алле, когда он, осознав патовость ситуации, в которой очутился, обескураженно обернулся, заглядывая в глаза нависающей над ним, сотканной из последствий десятков его неправильных выборов, громаде расплаты.       А значит, она в какой-то мере должна быть ему благодарна, что тот еще не спустил на нее всех собак, ведь знала, что попавший в безвыходное положение человек коварнее и непредсказуемее всех, но на этот факт ей, подгоняемой пощелкиванием вездесущих настенных часов, пришлось закрыть глаза и, скрипя зубами и скрепя сердце, перейти к главной сути.       — У тебя есть два пути… — вышло не так убедительно, как хотелось, плечи опасливо вжались в шею, будто лишь за эти слова она могла с размаху получить по голове, но получила насмешливый оскал, легко перебивший Аллину едва начавшуюся тираду, походившую своей неуверенностью на жалобный скулеж:       — Ха, да? А че не три? — испытывающе прищурился, казалось, его по-злому забавляло, что она до сих пор не соизволила посмотреть на него, будто не достоин он даже ее взгляда, будто он неприкасаемый, будто должен сказать Алле спасибо уже за то, что она снизошла до него и удостоила чести обращаться к ней почти на равных. Однако этот саркастичный выпад не возымел нужного эффекта: Алла, озабоченная тем, как бы сохранить лицо и попутно не провалиться сквозь землю от произносимых ею же таких неестественных, чужеродных, со скрипом пролазивших сквозь не смазанные жернова глотки слов, которые так жестоко щипали остатками крепкого отцовского алкоголя во рту, не заметила и, наверное, даже не слышала, что там сказал Валера.       — Продолжить препираться или пойти на сотрудничество со следствием… — протараторила на одном дыхании и замерла, но Турбо, с ходу смекнув, что к чему, тут же подоспел с равноценным по возмутительности Аллиному ультиматуму ответом:       — А-а, папаша подослал, — он ехидно усмехнулся и как-то уж слишком резко откинулся на спинку стула. На лице у Валеры красовалась довольно несуразная маска, не поймешь, обозлен он на Аллу за ее бесцеремонность и откровенно самонадеянную идиотскую инициативу, брошенную совершенно не ко двору, или, наоборот, горд собой, что так просто сумел выцепить наружу прикрытый желанием помочь крысиный мотив, но первое не особенно исключало второе. Алла, конечно, его гримасы не видела, только представляла, додумывала, подчиняясь наитию, вслушивалась в бряцавшие на холодном ветру колючие нотки его голоса, и в голове вдруг ослепительно четко вырисовался злой прищур с едва уловимой, какой-то особой, почти неосязаемой тенью разочарования и оскорбленной досады. Девушке привиделось, точно он подумал, мол, чего еще было ожидать от дуэта, повязанного погонами отца и его прихвостницы-дочки, что по неопытности своей вчера спалила майору всю контору, спелась с ним, а сейчас шлифовала об Валеру, как об точильный камень заостряют нож, молочные зубы, стремясь превратить их в беспринципные клыки неписаного закона, тренировалась на удачно попавшемся под руку мотальщике. От собственных мыслей, зудящих жадным до крови голодным комаром, стало дурно, но голос Валеры, вещавший все эти пространные умозаключения, проскоблив когтистой собачьей лапой на подкорке, где-то далеко, в самых туманных дебрях сознания, немного затих. Турбо отвернулся, когда кривая улыбка, изогнув губы, погасла, а голос, уже настоящий голос, как усталый треск залитых водой углей, отозвался очень знакомым, болезненно тянущим меж ребрами чувством. — И ты решила, что я его ебнул, да? — не дождавшись ответа, он рявкнул, хлопнул ладонями о стол, совершенно позабыв о том, что находился в месте, где чрезмерная агрессивность чревата особого рода последствиями. — Че молчишь? — Алла вздрогнула, на секунду зажмурившись. Сержант напрягся, нервозно стискивая в руках наручники, но с облегчением быстро скосил взгляд в сторону, когда Валера, будто испугавшись самого себя, сник.       — Я ничего не решала, — прояснила она и, сжимая взмокшими ладонями истерзанную кожу пальто, к собственному удивлению, нашла в себе силы поднять взгляд, но лишь для того, чтобы высмотреть в его цепких зрачках хотя бы толику понимания.       — Не решала, — он дергано закивал и все же принял ее ответ. Растянув губы в тонкой полоске убывающей улыбки полумесяца, мрачно затих, о чем-то задумавшись, но недолгое молчание, в которое Валера затянул Аллу, оказалось лишь очередной издевкой, обманным маневром, заставляющим соперника, усомнившегося в крепости обороны оппонента, раскрыться и опрометчиво допустить мысль о скором и легком реванше, заискрившемся в глазах девушки ранимым огоньком надежды, что она сможет добиться своего, и неважно, что это «свое»‎ из себя представляло. Но он обыграл ее, вновь ощетинился, как брошенный хозяевами и не признающий чужих пес, и, прежде чем он успел выдать знакомые и порядком надоевшие мотивы, Алла с тоской успела подумать, что, наверное, теперь в ряду этих чужих оказалась и она. А ведь могла довольствоваться коротким пребыванием где-то на границе между теми, кого Валера подпускал к себе, и теми, кого на дух не переносил, так нет же, как всегда, уже даже осознав главную ошибку своих притязаний, все равно наплевала на предостережения и опять возжелала большего. — Ты не жди ниче, я пацанов сдавать не буду, это мои пацаны. Семья! Усекла? — отделил, цепанув за ухо рыболовным крючком, добавил как бы между делом: — И на себя наговаривать тоже не буду, — нашел взглядом вернувшуюся таким ироничным образом пропажу, разжал кулаки и плавно притянул пачку ближе к себе, распахнул ее и долго, будто сознательно растягивая, как размякший во рту почти безвкусный гудрон, момент молчания, рассматривал небольшое нутро сигаретной упаковки. Ревизию проводил, не иначе. Долго водя взглядом по неполному ряду покосившихся желто-оранжевых фильтров, хищно щурился, будто точно знал, сколько сигарет в пачке было еще вчера.       Алла не сомневалась: обнаружит недостачу и, как только это произойдет, обязательно предъявит за пользование чужим куревом, прицепится пусть к мелочному, но все же поводу, который так удачно был подброшен ему судьбой в лице нерасторопной, дрожащей от каждого его неровного вздоха Аллы, чтобы потянуть еще немного времени, сбить наметившийся пунктиром курс неприятного разговора. Воспользуется очередным проколом девушки, на котором обычно прогорает малышня, когда пытается завернуть в расправленные от съеденных конфет фантики скомканные бумажки или иные ненужные безделушки, наивно рассчитывая обвести взрослых вокруг пальца, потирает потные от сотворенной чреватой шалости ладошки, игриво сверкает глазами, как ни в чем ни бывало, но с тревогой поджимает губы каждый раз, когда кто-нибудь из родителей вдруг заглядывает на ту самую верхнюю полку, молится, чтобы никто не заметил, что припасенные к новому году сладости вдруг преждевременно уменьшились в количестве, но тут, чего уж, Алла как будто даже не пыталась скрыть от Валеры следы преступления.       Однако, к недоумению девушки, он только нахмурился, захлопнул пачку и, припечатав ее ладонью к столу, тяжело выдохнул через нос, но ничего не сказал. Алла восприняла его молчание по-своему, отчего-то стало чуть легче, она почувствовала, что еще немного и, возможно, даже сможет выпрямиться, а не сидеть перед ним, как скукоженный, трепыхающийся на ветру от безвыходности своего положения, пожелтевший, ослабленный промозглой прохладой осени лист, что тратил последние силы на то, чтобы подольше удержаться на оголенной ветке, вместо того, чтобы смириться с незавидной судьбой собратьев и оторваться, позволив ветру унести себя подальше от умирающего дерева. Она решила больше не терять и без того бездарно потраченного на глупые издевательские жесты времени.       — И где твоя семья? Вся контора твоя в каморке сидит, — без тени укора, но и без особого сочувствия прошептала она.       — А твоя семья где? А? — хитро прищурился, изобразив на сухих губах подобие сопереживающей улыбки. Запущенный Аллой нож, обмакнутый в едва ли не самый коварный из всех ядов настой: ядреная смесь из чего-то очень личного, устойчиво ценного и в то же время невообразимо хрупкого, а оттого тщательно скрываемого от чужих глаз, — при случае убийственно легко проникающий в кровь и будоражащий в момент разбухшее, покрытое красной пеленой гнева сердце за непрошенность, за посягательство на то, куда ступать не позволено никому, — отрикошетил, звонко цокнув, и полетел бумерангом обратно. И если Турбо, может, и проняло, то виду он почти не подал, только сверкнуло мельком в глазах подобие раздражения, разбавленное отблеском легкой взвинченности, то из Аллы такая подсечка быстро выбила дыхание. Неужели так просто Турбо смог в ее недолгом разговоре с отцом высмотреть тухло пахнующую гнилую щербину, да что там, пропасть между Аллой и ее родителем. Или под этим вопросом он имел в виду совсем другое, недвусмысленно намекал, что факт хоть и косвенной, но неоспоримой принадлежности Аллы к погонам, встав ребром, теперь неотделимо и неизбежно сделался для Турбо самым главным маркером в выстраивании линии подходящего, по его собственному мнению, поведения, которое подспудно позволяло ему уколоть Аллу той гранью острия, от которого она не то чтобы отнекивалась, делая вид, что совсем не при делах с ментурой, скорее закрывала глаза, выдавая эту часть биографии за не шибко важную и не особенно влияющую ни на нее саму, ни на ее собственную жизнь. А раз так, то теперь Тубро, вероятно, нацелен доказать ей обратное, совершенно не подозревая о том, что Алле, по большому счету, все равно, что Валера имел в виду, ведь даже если и впрямь метил во второе, так или иначе попал в уязвимую точку. Проткнул наполнившийся темной кровью скверно пахнущий гнойник, разбередил то место, в котором Алла чувствовала себя отрезанным куском пирога, оставленным на завтра, но не дожившим и до утра, протухнувшим на измазанной начинкой тарелке в окружении мелких крошек и с уродливой раной отпечатавшихся на боку зубов. Турбо выдернул ее из мрачных размышлений, когда, чуть покосившись на сержанта, обвинительно пояснил вполголоса, будто прошлой шпильки, угодившей под острым углом в ребра, было недостаточно, — это все из-за таких, как вы, крыс ментовских.       — Как «мы»? — из горла вырвался слабый нервный смешок. Валера ничего не ответил, отдавая Аллу на съедение ее собственным мыслям.       Все-таки впрямь метил во второе… Нет, любой другой мотальщик, конечно, мог бы поставить Аллу в один ряд с ментами и окодовцами, но Валера… На губах застыл оставшийся неозвученным вопрос: «Почему?»‎ Ведь связь Андрея с майором, которая пусть и была результатом решения Светы, но от этого не стала иметь к подростку прямое, как-то характеризующее его самого отношение, никак не помешала ему пришиться. Так чем Алла в таком случае хуже? Будто бы у нее, в отличие от Андрея, был выбор. Выходит, что дело совсем не в этом, не за это Валера ей предъявлял, беспорядочно перескакивая с одних обвинений на другие. Не трудно было догадаться, что в результате недолгих размышлений девушка пришла к казавшемуся закономерным выводу, который лишь подтверждал ее изначальные предположения о причинах Валериного неприятия: что-то особое было в его словах, вернее, в их извилистых, запутанных междустрочьях, что-то отчаянное, непримиримое и устало тоскливое. Расшифровать, чем именно являлось это «что-то», — пока не представлялось возможным. Алла не была уверена даже в том, что по ходу ограниченного во времени разговора сможет хотя бы на шаг подобраться к истине, спрятанной в непривычных для слуха, редких, особенно надрывных нотах Валериного голоса. Ей ничего не осталось, кроме как задвинуть этот вопрос куда-нибудь поглубже, примерно туда, куда она еще на подступах к участку засунула ошметки своего достоинства. Алла снова вернулась к изначальной теме разговора. — Откуда у тебя револьвер?       — А это не у меня спрашивать надо, — так просто и даже без намека на раздражение, которое вслед за Валериными дрейфующими между слов смыслами опутывало красной нитью все его высказывания, дал ответ. Вернее, ответ без ответа. Извивался, ускользая и, как мыло из рук, без труда уходил от прямого столкновения. Но Алла понимала, точнее, слышала, как в собственной голове, в унисон говорившему с ней настоящему Валере, звучал его же голос, пытавшийся донести до девушки совсем иной посыл: «Сама разберись, раз так надо. Ничего тебе говорить не буду». И такими ясными были ощущения, что у самого уха на виске зашевелились тонкие волоски, и кожу, покрывшуюся мурашками, будто обладало чужим горячим дыханием. Аж передернуло. А он отвернулся, сгорбился, скрестив напряженные руки на груди, весь подрагивать начал, подобно раскаленному донельзя сосуду, готовому лопнуть в любую секунду.       — А у кого? — жалостливо протянула она, затекшая от напряжения спина хрустнула позвонками, и Алла, лишь бы не потерять опору и совсем не свалиться со стула, облокотилась о стол, склонилась вперед, непроизвольно оказывавшись значительно ближе к Валериному лицу. Заняв своеобразную выжидательную позицию, по-детски просяще заглянула ему в глаза, мысленно взывая к снисхождению. Страшно уже не было. Даже как-то почти не стыдно. Освоилась, прямо как однажды, когда мать в качестве профилактики заставила Аллу полежать на аппликаторе Кузнецова, который, по ее заверениям, справится не то что с неприятными хрипами в легких — отголосками тяжелого ОРЗ, которым Алла накануне переболела, а одолеет и все возможные, пока еще спящие, непроявившиеся заболевания: от обыкновенных головных болей до ревматизма и гастрита. Согласившись на эту авантюру вслепую, по большей части лишь бы отстали, Алла совсем не подумала о том, что мать была абсолютно серьезно настроена на проведение особого рода экзекуции над дочерью. Алле сначала не то что лечь — смотреть на засеянный зубчатыми пиками коврик было больно, но ничего, под давлением непреклонной руки матери устроилась на этих пластиковых, но оттого не менее острых колючках. Тело мгновенно бросило в жар, будто не на полу растянулась, а прямо над кострищем, но, надо отдать должное, стоило перетерпеть с минуту-другую, и боль постепенно стихла, уступив место тихому удовлетворению и растекающемуся по спине теплу. Жаль только, что это спокойствие после каждого такого сеанса заканчивалось отрыванием от кожи прилипших, вдавленных в позвоночник шипов, ошпаривающим, резким, раскатисто жгучим приступом боли.       Кадык на жилистой шее парня тяжело толкнулся, Валера отвернулся, озлобленно нахохлился, покрепче сжав губы, когда на лице вдруг заиграли желваки, а воспалившийся взгляд вскользь мазнул по ее лицу. Ну и чего он тянет? Скрючился весь и не поймешь, оттого ли, что говорить по не ясной причине перехотелось, или потому, что ему вдруг самому стало тошно, когда теперь набравшаяся смелости и упорства Алла, а не менты, которые все как на подбор, считай, на одно лицо, завела эту шарманку про пистолет, пытаясь нащупать и проколупать брешь в стойкой, но изрядно потрепанной обороне Валеры. Комната медленно, но верно тонула в неловкой тишине, такой, что без труда можно было расслышать и посвистывание заложенного носа сержанта, и далекий стук шагов, эхом разносившихся из самых глубин участка, глухо хлопали двери, разговоры, вернее, их слабые, неразборчивые отголоски, бормотание, лампочки на потолке противно гудели, высветляя в желтый залитую холодными лучами редко пробивавшегося сквозь серые облака солнца допросную, предавая ей какой-то особый, почти неестественный вид.       Нет, ну это не дело, секундомер, засекший время жизни вялотекущего напряженного разговора, предостерегающе отстукивал в ушах, и Валера уж совсем мрачно и грузно смотрел куда-то в сторону, куда-то совсем далеко, точно впав в своего рода прострацию, совсем забылся, вывалился из реальности, невольно увлекая и Аллу за собой в мрачные дебри клубившихся в голове обрывков памяти о последних днях. Губы сами собой разомкнулись в беззлобном, почти родительском жесте, в бок качнулась голова, и так вдруг захотелось назвать его по имени, отставить, отодвинуть в сторону все обстоятельства, наплевать на сержанта, на Москву, на обвинения, на отца, на неизвестность.       И сознание, потакая очередному детскому порыву девушки сбежать, пусть не физически, а морально, унесло ее прочь от всей этой тяжести, когда взгляд скользнул по натянутым костяшкам, измазанным в сухих багровых пятнах крови, Алла словно наяву увидела, как совсем недавно истерзанные, но омытые водой и спиртом пальцы ласково перебирали податливые упругие струны, как желтый свет лампы был вовсе не тошнотворным, а каким-то до скулящей нежности домашним, с оттенком тоски и нотами тихой радости, залегшей неловкостью в мягких тенях на лице, гнета раздумий и приятной простоте разговора обо всем и ни о чем… все это было тогда, когда у нее и на тот момент еще неизвестного Алле парня из общего был только теплый воздух бабушкиной квартиры и разделенный на двоих отцовский коньяк, что по большому счету значило, что общего у них на тот момент не было ничего. Но это самое «ничего»‎ не помешало им, пусть и довольно погано, но спеться, когда, в унисон заплетаясь голосами, коротко и робко переглядываясь, они незаметно друг для друга зачали завившиеся впоследствии в тугие, грубые, петляющие узлы узы, дать название которым никто из них так и не сумел.       Но разве это важно? Важно, что это было, но так и осталось где-то там, в странных мельтешащих картинках, ненарочно порожденных невесть откуда взявшейся игривостью хмельного сознания, в розовеющих щеках, в смущенном взгляде, в блеклой белесой дымке сгорающего табака, окутавшего зал замутняющим рассудок и бдительность туманом. Все это то ли по злой иронии судьбы, то ли по зову наивного девичьего сердца до сих пор норовило стать чем-то важным, нужным, таким, неотрывно связанным.       И вот, здесь, в небольшой, не блещущей изяществом комнатке местного РОВД, кажется, стало, да так ярко прояснилось это осознание в душе, что Алла с ужасом поняла, что это и есть то, что захочешь — не забудешь и не оторвешь. Как бы там ни было, Валера так и останется с ней. Как же тогда, в вечере, заснувшем в печальных отзвуках «Золотого города»‎, было проще, легче, что ли. Тогда. Тогда это все надо было останавливать, сейчас поздно уже. Парень, чье имя так и осталось в затертых высохшей кровью сечках, подал голос, выдернув Аллу из туманных, таких недавних и одновременно таких далеких воспоминаний.       — Не мой это ствол. — Уголок губ дернулся, натягивая зеркальный разрез лопнувшей кожи. Сколько раз они рассекались вот так: справа и слева, заживали, не оставляя следов? У Аллы-то наверняка останется разрезавший розовеющую кожу белесый шрам.       «Не мой» — точно булыжник, зацепившийся за измотанные тяжестью ноши тонкие прутья горного кустарника, сорвался в кои-то веки в пропасть, облегчил растянувшиеся ветви мышц, ослабил, и вроде можно вздохнуть с облегчением, выпалить с ходу весь незатейливый замысел, броситься к Валере с восторженным рвением ребенка, что несется сломя голову с горящими глазами к родителю, чтобы донести ему какую-то невероятную, не познанную никем истину жизни о том, что для того, чтобы разбогатеть, нужно попросить Деда Мороза подарить машинку для печатания денег. Но слишком опрометчиво так, слишком бездумно и рискованно, да и Алла, наученная вредностью его слов, как бы ни хотела уже сорвать эту пелену неведения, не могла себе позволить новой осечки, уж что-что, а такую оплошность ни она себе не простит, ни кто-либо еще, слишком опасно было доводить расклад до дяди, не имея ничего, кроме пары неуверенно выдавленных сквозь зубы слов. Восторженная облегченность быстро сменилась греющим легкие недовольным подозрением: чего вот он пыжиться, если и впрямь не его?       — Тебе известно, что, если будешь все отрицать, станет только хуже? — в голове в момент пронеслось ироничное: «Куда уже хуже-то?» Действительно, только в противовес первой мысли незримый свидетель событий Аллиных умозаключений сразу нашелся, чем парировать: «Сама знаешь куда». Конечно, знала, что худшим исходом стал бы категоричный, безапелляционный, открытый Валерин отказ. В таких обстоятельствах Алла с облегчением и безадресной благодарностью приняла и осознала один жизнеутверждающий факт, до сих пор почему-то остававшийся без внимания девушки, — ей не приходилось врать Валере. Оглядываясь назад, она вспомнила, как без задней мысли наплела ему с три короба про то, что поможет вызволить из участка Зиму… Сейчас, когда даже обычные слова, не обремененные несбыточными обещаниями, напускной наглостью, беспардонно драли глотку от одного лишь понимания, что Валере все эти разговоры об оружии, о сотрудничестве с ментами были до одури противны, Алла с отвращением к прошлой себе думала о том, как она могла позволить той девушке так нахально и уничижительно общаться с ним. Все внутри протестовало, подкатывая желчный ком к горлу, стоило ей лишь случайно помыслить о делах минувших дней. Ничего. Не сбежать ни ей, ни ему от этой темы. Раз заварили кашу, то, как бы ни жгло руки, как бы ни хотелось прихлопнуть поднимающуюся массу крышкой и ломануться прочь, сделав вид, что ничего не произошло, с ней надо было что-то делать, пока та не начала вскипать пышной шапкой и бежать вниз по стенкам. — Если не ты, то кого-то другого разболтают.       — Я тебе уже сказал, не в чем мне признаваться, — выдохнув через нос, ответил, не поднимая глаз, а потом, точно вспомнив, что упустил важную деталь, которую под разными формулировками вставлял в едва ли не в каждый свой ответ, добавил: — Так менту своему и передай. Или че ты думаешь: я не знаю, как у них это делается? — беззвучно хмыкнул и, наклонившись чуть вперед, расставил на столе локти и с намеренной небрежной простотой и прямолинейностью пояснил, установив четкий зрительный контакт, будто сама Алла в этой мизансцене в самом деле играла роль несмышленого ребенка, которому приходилось разжевывать до смешного очевидные вещи: — Срать ему: мое, не мое. Зачем ему висяк? И ниче у него не дрогнет, на меня повесит. Премию получил и ходи себе довольный. А ты…       — Я сама приехала, — прервала его, побоявшись услышать, что он мог сказать про нее в таком контексте, но спорить с остальным не стала — сама не хуже Валеры понимала, чем это все грозило. — Отец здесь не при чем, — объявила совсем не так, как хотелось: голос сорвался в бравирующий тон, который будто сам за себя говорил, мол, лишь того, что девушка сама изъявила желание посетить Турбо, было достаточно, чтобы этим без зазрения совести можно было кичиться. Расценивать свой поступок, как пример тотальной глупости, Алла даже не думала. К ее счастью, Валере ничего не стоило легким движением разбить не только эти напыщенные невиданной самонадеянностью иллюзии, но и поставить под вопрос ценность их случайного союза, будто он — закономерный итог необдуманных поступков, глупая ошибка и абсолютно точно, подобно вспыхивающей блистательной красотой звезде в непостижимом уму необъятном пространстве холода, тишины и темноты, умрет или уже умер, разбившись на безобразные мелкие осколки, вряд ли чем отличающиеся от остальных, невзрачных, не обращающих на себя внимания частицах космического мусора, которые даже при детальном рассмотрении никоим образом не укажут обывателю на свое истинное происхождение.       — Зря, — одно слово, а как кипяток потекло по рукам обжигающее, слизывающее кожу до мяса чувство проколотого эго, что мгновенно лопнуло от одного незначительного, но меткого касания цыганской иглы, задевшей глубоко внутри нечто настолько ранимое и беззащитное, застало врасплох, и из груди в момент выбило дыхание, на глазах выступила прозрачная пленка, и сердце вдруг каждым ударом отдавалось болью в венах, заставляя тело цепенеть.       «Как тебе еще сказать? Шла бы ты отсюда», — в голове снова зашелестел упрекающий усталый шепот. В ответ девушка лишь с досадой мысленно отметила, что голос этот вновь принадлежал Валере, это она поняла по мягкой хрипотце и выразительным, прижатым меж зубов шипящим, по сводящему с ума бархатному тембру. Издевательство. Будто мало ей того, что он говорил ей вживую, нужно, чтоб еще и в мыслях кидался упреками. С мимолетной тоской подумалось, что лучше бы мозги вновь стращали и компостировали привычные, но внезапно исчезнувшие едкие подколы, разражавшиеся резким торопливым говором, владелец которого, несмотря на долгие годы эфемерного сосуществования, не очень-то представлялся девушке даже в общих чертах, но зато они, как Алла поняла сейчас, не наносили столько урона, в отличие от нового образа, что теперь воссел на опустевшем месте и планомерно осыпал пеплом все, что хоть немного выдавало в Алле тревожную сопричастность и просящую искренность.       И сейчас, когда еле разлепила губы, почти прошептала: «Что зря?», печально надеясь, что он смутится, не повторит снова, ответит конфузное: «Ничего», которое Алла легко, даже с некоторым удовольствием приняла бы, только бы не чувствовать под давлением его руки того гадкого ощущения, которое будто приравнивает к нулю все то, что девушка из себя представляла. Но он в очередной раз подтвердил непреклонность выбранной линии поведения, проигнорировав жалостливое выражение лица Аллы, ответил железное: «Приехала».       Пара секунд в гудящем, закладывающем уши вакууме, пара — сухой глоток в скованном мышцами горле, и еще одна на тяжелое, как многотонный валун, легкое и успокаивающее, как пушистое прикосновение мягкого пера, возвращение себя в прежнее состояние непоколебимой, а может, и утешающей убежденности, что все жестокие слова Валеры — маска, стена, фарс, и адресованы они не ей: он говорил бы так с кем-угодно, если этот кто-то пришел с той же целью, что и Алла. И то ли оттого, что так не терпелось сбросить с себя груз неприятных чувств, то ли Валера в действительности, сам того не ведая, выдавал всем своим видом истинный настрой, считавшийся Аллой сквозь пелену застывших в глазах слез и заодно удостоверивший ее в собственных домыслах: издергался весь, не находя рукам место: то складывал их на груди, то бросал на стол, то нервно теребил пальцами мятую пачку. Натягивались сухожилия запястий, кривыми пружинами выступали изломы связок на напряженной шее, брови едва заметно стискивали кожу лба в нечитаемом, гнетущем выражении лица, а воспаленный взгляд, будто намеренно силясь скрыть мерцающую в черных зрачках невысказанную вслух молящую просьбу остановиться, смиренно ожидал, пока Алла, одумавшись, сама вскинет в воздух изорванный белый флаг. Не остановится:       — Кто-то может подтвердить, что пистолет не твой? — с трудом пряча слезливую дрожь голосовых связок, выпрямилась, мысленно готовясь к очередному изысканному угощению, что уже через мгновение прилетит ей в лицо, свела лопатки, будто меж них вдруг вставили деревянную палку, подвязав ее к плечам. Но Валера, разбивая в дребезги все выводы девушки о выбранной им тактике противодействия, ответил совсем не так, как Алла предполагала.       — Не хочешь — не верь, — полный безразличия тон наседал и надламывал, указывая, что ему по-честному безразлично: верила ему Алла или нет, однако в то же время навязчивостью равнодушия заставлял засомневаться в его искренности. К тому же Валера, запнувшись на пару мгновений, заговорил вновь, растеряв по щелчку пальцев холодную отрешенность, чем подтвердил новое наитие девушки: — Кто угодно подтвердит, я уже все мусорам сказал. Не мой.       — Это я тебя спрашиваю, — она ткнула пальцем в грудь, едва поспев за вылетавшими изо рта словами, в последний момент опомнилась и, наклонившись вперед, понизила голос, прежде чем сказать: — не менты, не мусора, а я, как ты не понимаешь? — под конец снова вышло чересчур скуляще, и девушка мысленно чертыхнулась, но виду, что осознала прокол, не подала.       — А есть разница? — Алле показалось, что губы его как-то странно дрогнули, что не разберешь, впрямь с надежной спрашивал или, обернув горькую досаду в риторический вопрос, озвучивал обратное. Да и ждать ответа он не стал, кивнул раздраженно в сторону сержанта. — Вон, стоит еще, уши греет.       — Клянись, — прошептала она, пропуская мимо себя Валерино напоминание о том, что они не одни. Почему-то присутствие третьего человека совершенно не смущало ее до сих пор и, кажется, не имело никакого значения и ныне, в отличие от накрывшего с головой порыва вымолить клятву. Думалось, что он сколько угодно мог юлить, выворачивать все наизнанку, скалиться, но не сможет обмануть, если потребовать с него нечто равное, нет, даже более тяжеловесное и незыблемое, чем простое рукопожатие, или это его пресловутое слово пацана, которым он позволил себе разбрасываться в такой житейской ситуации, когда обменом на штаны было табу на произношение вслух ярлыка, начинавшегося на ту же букву.       — Мы че, в детском саду? Может, на мизинчиках еще закрепим? — слетевший с губ Валеры истеричный смешок уже спустя мгновение заставил того сконфуженно опустить взгляд и замолчать. Он вяло покачал головой и впервые за весь разговор без открытой насмешки, без въедливого укора, без зубодробительного безразличия, обезоруживающе серьезно, почти обессиленно, произнес, точно давая понять Алле, что на этом иссяк поток сил, позволявших Валере еще хоть как-то сопротивляться ей: — Я тебе уже все сказал, или ты другого ответа ждешь?       — Если не твой — клянись, — шикнула девушка, и он криво усмехнулся, нахмурился, словно от боли, точь-в-точь так, как морщился, когда Алла прижимала капающую спиртом марлю к разбитой брови, стиснутой растянувшимися на лбу от напряжения морщинами. Но, подобно тому, как слезает с раны расслоившаяся сухая корка, ухмылка сползла с его лица, когда девушка, воспользовавшись его молчанием, мягко повторила сказанное, с одной лишь разницей: больше плаксивой интимности, но тот же посыл, который, однако, в той же степени не подразумевал отрицательного ответа: — Скажи, что не твой, — молящее «пожалуйста» так и осталось невысказанным, растеклось на языке соленой капелькой крови, украдкой слизанной с растрескавшихся губ. Валера качнулся в ее сторону, вдохнул ртом, вроде хотел что-то сказать, что-то тихое, что-то, что никто во всем мире, кроме них двоих, никогда бы не понял, что-то слишком громкое для комнатушки, что окружила их четырьмя стенами, прихлопнув сверху глухой крышкой белого потолка. Оттого, наверное, и промолчал, нахмурился. Что-то нехорошее было в его серо-зеленых глазах, и тень ресниц как-то особенно тяжело вдруг упала, очертив усталые, как от недосыпа, круги, и глубокая морщина прорезалась меж бровей. Что-то нехорошее, как смутное предчувствие, природу которого так и не удалось различить.       И снова все куда-то проваливалось, Алла, перебарывая в себе внутреннюю неловкость, что нельзя так долго в открытую разглядывать человека, смотрела и смотрела, и внутри все переворачивалось оттого, как невыносимо близко Валера был, несколько десятков сантиметров и все, но ничего, ничего она не могла с ним сделать, кроме как говорить, говорить, говорить что-то, продолжая надеяться на его согласие, вместо того чтобы просто отпустить уже все поводки, заплакать навзрыд и броситься к нему, уткнувшись носом в плечо, спрятаться от мира в его крепких объятиях и уйти, уйти прочь отсюда… или хотя бы вернуться во вчера. Даже если после все неизменно закончилось бы так же и они вновь оказались здесь. Только бы вернуться назад и побыть хоть пару мгновений там, в его ласковых руках, обнимавших так крепко, что захватывало дыхание, чтобы опять услышать слова неумелой, но искренней поддержки, которая вчера ей так не понравилась. Сейчас бы, сейчас бы…       Он сделал все, что смог, и, возможно, даже чуточку больше. Не по-пацански это: сопли кому-то вытирать, да и самому не дело нюни распускать, но вчера… Вчера таки вывернулся наизнанку, сам просил, нет, молчал, рвано дыша о сочувствии. Нет, не о сочувствии, хотел тишины и чтобы кто-то просто побыл рядом и принял, только чем Алла ему ответила? А теперь почему-то решила, что он должен ее слушать… Вернуться бы туда. Он и здесь, конечно, тоже рядом, руку протяни — и вот… Только все это уже не по-настоящему, здесь он далеко, а там Валера был действительно рядом и позволял к себе прикасаться и прикасался в ответ, и смотрел так честно и тéмно, а теперь… Теперь все стало как сквозь мутную попорченную пленку: вроде что-то видно, вроде, кажется, можно еще попытаться угадать в мутном пятне что-то внятное и осязаемое, а присмотришься — просто тень, а где по краю бегут разводы: протрешь глаза — и не разводы то вовсе, а четкое отражение реальности, так и приходится тыкаться, спотыкаться, как слепой котенок. Вчера все так было понятно, так больно и страшно, но так вместе с тем хорошо, тревожно, уверенно и спокойно, когда он появился из ниоткуда к ней, когда в груди сердце колотилось от ужаса и грелось от мысли: раз Валера здесь, значит, с ней все будет в порядке. Его не нужно было ни о чем просить, сделал все сам, сделал то, что дóлжно, взял все на себя, не вспоминая и не попрекая тем, на какой ноте они разошлись за пару дней до случившегося, не вспоминал, а здесь…       Валера отклонился назад, предав губы задумчивой пытке сдавливания зубами, а когда оставил это дело, ответил, как отвечает признающий под гнетом аргументов родителей ошибку ребенок:       — Сказал же: не мое, — правду, правду говорит. Но, видать, заметив странный блеск в глазах Аллы, утомленно пробубнил: — Че те еще надо?       Одухотворенная, она глубоко вдохнула полной грудью, почувствовав, как мышцы расслабились, давая телу долгожданную свободу движений, пролепетала на одном дыхании, неосознанно опасаясь, что ее вновь могут перебить:       — Будут допрашивать — иди на сотрудничество. За других тоже спрашивать будут. Понял?       — Как у тебя просто-то все. Хошь, чтоб меня загасили? — зацепив крючком ее взгляд, он точно притянул ее, обращая все внимание на себя. Алла поздно поняла: сама того не ведая, открыла ему второе дыхание, задев животрепещущую тему, которая по обыкновению провоцировала у него лишь одну реакцию. — Я не козел и не крыса. Вот пусть других разбалтывают, если хотят, — отрезал, ни дать ни взять, и, будто довольный собой, отвернулся, не найдя причин и дальше поддерживать зрительный контакт с той, которая с первого раза, кажется, так и не догнала, что на эти темы у него всегда один ответ.       — Да как ты не понимаешь, — захотелось всплеснуть руками, встряхнуть его, сделать что угодно, чтоб откликнулся наконец, перестал брыкаться, одумался уже. К чему его взывать, если ни черта его не брало? — У тебя шанс появился на нормальную жизнь! Уедешь, никто тебя не достанет.       — Нормальную? — с натянутым, как пружинистая нить, недоумением, окрасившим оскал расплывшихся в улыбке губ, спросил: — А какая нормальная-то? — пауза длинной в пару мгновений, как пропасть, разверзшаяся под ногами, вынуждающая молниеносно осознать все то, на что до сих пор хотелось смотреть сквозь пальцы — разные. Они разные. Да и он так и не понял, что Алла не шиковала никогда, да, может, имела больше других, но точно не настолько, чтобы не знать, как живет простой народ. А он отделил. Тех продуктов, что передавали родственники, подруги бабушки, той техники, подаренной не ей, неплохой квартиры, к которой Алла имела отношение лишь потому, что была вписана в нее бабушкой, которая не хотела, случись что, терять жилплощадь, было достаточно, чтобы он счел ее другой. Всегда, наверное, такой считал? Или тогда, когда, впервые переступив порог, увидел недоступные для себя излишества? И с тех пор смотрел на девушку лишь через эту призму? Или совсем он не о том спрашивал? Нормальная — это когда живешь по совести, только и совесть у всех разная. И чего она вообще ляпнула про эту нормальность? А он все сверлил и сверлил, нагнетая затянувшимся молчанием все больше искрящегося напряжения в глубокие, черные, как подкопченные от короткого замыкания отверстия гудящей розетки, зрачки. Поняла: о том, об одном он мог, не углублялся, все возвел в материальное, рассыпался в дерганом, таком же, как и он сам, монологе. — Ты нормальную-то жизнь видела? Серебряную ложку в Москве сосала. Нихера ты не знаешь, че это такое ваще. Нормальная — это вот на производстве за три копейки спину гнуть, жить в задрипаной коммуналке, в очередях стоять, мясо по праздникам и то, если повезет… — будто переводя дыхание, замолк, скосил невидящий взгляд. Едва подрагивали сомкнувшиеся губы. Совсем недолго, но точно целую вечность просидели так в тишине. Что-то кольнуло в груди, взмыло тонким переплетениям паутин нервов, щелкнуло в мозгу — что-то в нем треснуло, в Валере. Наживилась старая червоточина, звякнула, извернулась рваной белой полоской на черном стекле. «Так и не поняла ты нихрена», — зашуршало следом в ушах, когда он вновь заговорил, прохрипел полушепотом, чтобы сержант если и услышал, то не разобрал слов, но твердо, без доли сомнений объявил: — Не хочу я нормально жить, — поймал воспаленный взор Аллиных глаз и с невнятной странной насмешкой, выражавшей что-то неопределенное, отличное от привычного глумливого оттенка, поинтересовался: — Так что, куда ты мне уехать предлагаешь? В каталажку? Где я те деньги возьму, а?       — Я тебе помогу… с деньгами, со всем, — и рука сама потянулась опекающе накрыть его кисть. Не успела: только скользнула по шершавой тыльной стороне горячей ладони, и кончики пальцев легли на гладкую холодную поверхность стола, когда голос совсем потух и взгляд сорвался вниз, снова где-то на задворках сознания задребезжало: «Не продолжай», но так беспомощно тихо, так слабо, что, не оформившись в стройную мысль, не поспело за скользящей по накатанной, сомнительной, невозможной для Валеры, но единственно верной для Аллы идеей, — если оставишь это все.       — Ты? — спросил, точно услышав несусветную чушь, которую ему так бесхитростно, на голубом глазу, пытались втемяшить. «Не много ли ты на себя берешь, а?» — опять прогремело над самым ухом. Алла вздрогнула, пошатнулась на стуле. Поняла, что это опять голос Валеры, порожденный ее спутавшимся рассудком, прозвучал в голове в унисон осязаемому, но недоступному Валере. Он глухо рассмеялся, откидываясь на спинку стула, оскалился и вновь замолчал, а на лице, вдруг растерявшем все прежние краски, выступили прыгающие по щекам желваки. Он поймал ее взволнованный взгляд и заговорил беззлобно, тоскливо и тяжело, как вчера, прежде чем лицо его исчезло за захлопнувшейся потертой дерматиновой дверью, перетирая на зубах скрипучие, как граненые крупинки песка на зубах, слова: — Не нужны мне твои деньги. Заканчивай с этим и иди, куда шла.       — Я к тебе шла. Думаешь, я шучу, издеваюсь?       Он наклонился, сократив расстояние между ними, насколько позволял впившийся в ребра торец стола, и, когда девушка рефлекторно качнулась навстречу, вкрадчиво пояснил:       — Думаю, что ты просто нихрена не понимаешь и лезешь туда, куда лезть не надо.       — Если на себя тебе плевать, родителей хоть бы пожалел… — сказала и сама себе удивилась. Откуда это вылезло? Не отголоски ли былых времен, сохранившиеся в обрывках памяти о словах матери. Ох, кто бы сейчас сказал Алле такие назидания… Запнулась. Как же невпопад это… ну все, сейчас взбесится — пиши пропало. Как могла такое ляпнуть, если знала о его родителях только что-то о том, что не беспокоятся они, что сына по ночам дома нет. Привыкли? Или все равно? Что-то смутно помнилось про пьянство отца… А мать… ни слова про мать. Тут же подумалось укоризненно: мол, чего разогнала? Сама-то про мать много, что ли, говорила? Успокоила себя: ну, ляпнула, так ляпнула, назад-то не заберешь, а если сможет воззвать к сыновьим чувствам, если проймет его, то и не зря… Где-то на грани слышимости, приглушенное шумом собственных мыслей, прозвучало сиплое:       — Некого жалеть.       — Дурак ты, — украдкой брошенное неловкое оскорбление сорвалось с обескураженных неудачей губ, повлекло за собой ответное, с сожалеющими нотами вынужденной притворной жестокости, подобной лжи во благо, и, как спасительный хрустящий прокол иглой под второе ребро, на живую, снимающий смертельное удушье, оставил без возможности чем-то парировать, забирая последние мгновения отведенного времени:       — Сама ты дура.       Она глянула на часы: секундная стрелка, мерцая на свету, стремительно близилась к двенадцати. Ничего не оставалось, кроме как взять себя в руки. Прежде чем сержант успел оповестить девушку о завершении импровизированного свидания, выпрямилась, толкнула стул чуть назад, на всякий случай, всем видом демонстрируя, что и сама в курсе и уже собирается уходить, натянула на себя каменную маску невозмутимости, обратившись к Валере в последний раз:       — Я поняла. Номер телефона на пачке, — неоправданность ее стараний, попыток задавить собственную гордость, бездумного позора перед отцом, горьким осознанием бессмысленности безжалостно обожгло лицо. Не хотелось признавать, что весь тот путь был бестолковой тратой времени, сил, нервов. Неужели ему самому не жаль? Но больше не осталось на руках неразыгранных карт, больше нечем крыть, устала. Она сделала все, что могла, дальше пусть решает сам, что ему со своей жизнью делать, куда ее вести. — Пока, Валер.       Подхватив с колен пальто, она встала, заскрипев видавшим виды стулом. Несколько шагов под стук потяжелевших каблуков по плиточному полу, шуршание одежды, скрип открывшейся двери, тишина, девушка обернулась, когда Валера уже успел отвести от нее провожающий косой взгляд. Задержись она на мгновение дольше, услышала бы, как обветренные губы задрожали, разлепились, прошептали что-то невнятное, как быстро чиркнула спичка, как нервно затлела сигарета, выпуская вместе с мутным дымом сообщение, которому не суждено было настигнуть адресата.       «Да, Ал. Прощай».

Мы наш, мы новый мир построим:

Кто был ничем, тот станет всем.