Распутица

      Троекратный стук в дверь: два быстрых коротких тычка тыльной стороной кулака, пауза в три секунды и еще один — сбитыми костяшками, умеренный удар, заканчивающий раскачавшуюся по деревянному полотну волну вибраций — привычный сигнал, который она неизменно и при любых обстоятельствах, будь то музыка или громко игравший телевизор, дневной сон, шелест воды или тишина, отличала всегда. Этот знак не только отрывал ее от любых дел, но и ясно давал понять, кто стоит на пороге. Не теряя и секунды, она повернула ключ: он привычно стоял в дверях, ожидая, когда она отступит, впуская его вместе с прохладным воздухом пыльного подъезда вглубь теплой квартиры. Его и без того темная и привычно распахнутая дубленка, снятая с чужого или с отцовского плеча, — этого девушка не знала, — обнажавшая выстиранный черный свитер с красно-синими ромбами, покрылась еще более темными мокрыми пятнами, а раскрашенное красными отметинами лицо и глубокое дыхание говорили об одном — бежал. Девушка отшагнула, рефлекторно оценив его внешний вид на наличие новых ссадин. Он вошел, скоро прикрывая за собой дверь.       — Ты чего, вы уже все? — она нахмурилась, прячась от сквозняка в пóлах домашнего халата.       — Та не, разогнали, — стянул черную шапку, небрежно навесив ее на крючок.       — Милиция, что ли?       — Еще попытка будет? — он лукаво улыбнулся, покосившись засветившимися от странного веселья карими глазами.       — БКД?       — Умница, Лаврушка! — его мягкая «р», привычно отзываясь короткой вибрацией, замурчала в ушах. Он игриво щелкнул девушке по носу, та укоризненно насупилась, отводя взгляд.       Раньше она обижалась, злилась на него за это казавшееся глумливым прозвище. Что еще за «Лаврушка»? Суп-набор. Каждый раз Зима невольно заставлял ее поминать тот день, когда вместо Лаврены — имени, которое мать с любовью и в память о своем деде Лаврентии подобрала дочери, в свидетельстве о рождении напутали буквы и написали Лаверна. Дурость какая. Исправлять конечно, ничего не стали: в семье ее называли правильно: в садике, школе, в университете — как по документам, а Зима…       Со временем раздражение поутихло, и девушка решила, что раз уж Вахит с самого начала назвался Зимой, то пусть и она будет этой Лаврушкой. Пусть и у нее будет прозвище, которым он с нежностью окрестил ее. Куда лучше получить кличку по любви, чем по жестокости улицы, которая с настоящими именами в свои холодные объятия не принимала… «Лаврушка» даже стала какой-то их личной маленькой игрой, в которой девушка жеманно, притворно смущалась, просила не называть так, хлопала его по плечу — он хихикал и, прижимая к себе за талию, касался ее кончика носа своим и мягко целовал в медовые губы.       — О, ула, Зима плишел! — парнишка лет шести выскочил из комнаты, пробежался по коридору и запрыгнул на руки подхватившего его Зимы.       — А ты чего дома?       — А я болею.       — А, ну так слезай с меня тогда и выздоравливай, именинник, — он поставил мальца на ноги и, одернув задравшийся свитер, снял дубленку.       — Ладно, пойду чайник поставлю, — бросила девушка, спешно скрывшись за углом.       — Да-да, Лавлушка, иди! — прикрикнул мальчик и, помахав рукой, повернулся к названному брату, по детской прихоти которого таковым стал его взрослый друг, заговорщицки зашептав: — Зима, а ты покажешь еще лаз, как ты… — мальчик растопырил ладонь правой руки и указательным пальцем левой быстро потыкал между собственными раздвинутыми пальчиками, — ножечком… — Вахит растерянно нахмурился, вглядываясь в щенячьи глаза мальчугана.       — Ром, ты хочешь, чтоб у Зимы пальцев на руках не осталось?       — Все с ним нолмально будет, он ловкий, да? — заискивающе улыбаясь двукратно прореженным с помощью бесстрастного тандема нитки с дверью рядом молочных зубов, заликовал мальчик, ища подтверждения своих слов в глазах старшего. Зима замешкался, неловко хмыкнул и, быстро считав в выражении лица девушки просьбу пресечь проказливый порыв брата, прочистил горло и, предусмотрительно присев на корточки и по-приятельски обхватив его за плечи, серьезно заговорил:       — Давай не будем заставлять твою сестру нервничать, хорошо? У меня кое-что получше есть, — он зашарил в карманах куртки и достал чуть помятую красно-белую коробочку, из слюдяного окна которой черным глянцевым боком с серебристой кривой полосой вдоль всего кузова сверкала Чайка.       — Вау, а мне Метеолы подалили, давай в гонки сыглаем, а? Только я на членовозе!       — Рома! — девушка прикрикнула, выглянув из-за двери кухни.       — А что? Мама так говолит.       — Это еще не все, — Зима порылся во втором кармане и выудил оттуда еще одну, чуть более помятую и менее яркую коробку, из которой, прорвав тонкий картон, выглядывал нос вишневой девятки. — Я поиграю, только попозже немного, ладно?       — Ладно… — вздохнул Ромка, печально изогнув темные брови, однако неожиданные презенты все же возымели эффект, и уже через мгновение паренек радостно побежал в комнату распаковывать машинки.       — Не видела я таких у нас, и дорого, наверное, — сложив руки на груди, девушка как бы невзначай озвучила вслух первую промелькнувшую в голове мысль, зная, что ей снова придется врать матери для ее же спокойствия, что Вахит на свои деньги купил Роме подарок. Все они: и мать, и брат, знали, кем был Зима, но так повелось, что в их семье никто не только не говорил ничего плохого о нем, но и не обсуждал его связь с преступным миром. В конечном счете все свелось к тому, что Зима с легкой руки матери, закрывавшей глаза на общение дочери с группировщиком, вообще стал негласным табу в их доме, упоминание которого хоть и не каралось ничем, но упорно избегалось.       — А не знаю, рублей, наверное, по десять каждая. В Москву когда ездил, взял, — покачиваясь, прошел на кухню, уселся за стол.       Лаверна, как и многие, была наслышана о том, каким образом такие, как подошедший к ней прошлой весной на выходе из булочной парень в широких штанах, майке-алкоголичке и синяком на скуле, вызвавшийся помочь донести болтавшиеся в авоське бутылки с молоком, относились к местным девушкам. О нет, если бы они могли только поматросить и бросить каждую приглянувшуюся им счастливицу, которой повезло не остаться порченой после встречи с мотальщиком и которая по собственной глупости оказалась бы рада, нацепив попутно розовые очки, вступить в отношения с группировщиком, то было бы еще ничего.       Но, как говорят, чем дальше в лес, тем больше дров. А потому, чем сильнее девушка вливалась в мотальщицкий круг, тем опаснее было ей вдруг разорвать с возлюбленным отношения. А те пацаны словно специально придумали правило, что каждый, кто состоит в конторе, должен торжественно представить свою пассию всем. А сама пассия, упоенная вниманием и чувством собственной важности, которое беспрестанно подпитывал галантный ухажер, замечала всю коварность этого действа слишком поздно, когда каждая ссора с еще совсем недавно казавшимся прекрасным парнем, когда любое неугодное ему слово грозило расставанием с его стороны, означавшим прямую дорогу в совсем другой круг, который не только неизбежно разобьет те самые розовые очки стеклами вовнутрь, но и сломает жизнь, если не лишит ее.       То была та самая весна. Весна, когда в газетах, едва успев затереться до дыр в головах горожан, новость о гибели девятиклассника и последовавшее за ним спустя чуть больше недели сообщение об избиении чудом выжившего после покушения подростка вспыхнула новыми красками на печатных листах с объявлением о задержании Тукаевских авторитетов и еще около десятка лидеров других группировок. В начале апреля в сводках появились известия о массовых драках, а к середине месяца — об очередном нападении на подростков с применением арматур и металлических шаров.       А в жизни самой девушки совсем на днях отгремело набатом заявление бывшей одноклассницы, которая, заливаясь слезами, рассказала о том, что с ней случилось на прошлых выходных и почему она теперь вместе с родителями собирается уехать из города, чтобы сбежать от позора и слухов.       Лаверна, как и полагалось, отказалась от помощи и, покрепче сжимая в руке покупки, ускорила шаг. На этом их не осуществившееся знакомство при случайной встрече должно было закончится так и не совершившись, но как назло или по велению судьбы девушка, хорошо запомнив его лицо, стала все чаще замечать того в коробке одного из дворов, через который лежал ее ежедневный маршрут к школе.       Не сложно было догадаться, что рано или поздно один из таких походов туда-обратно оборвется на полпути, когда этот незнакомец, замелькавший впереди, оторвется от своей компании и зашагает куда-то в сторону, а девушка, убедившись, что направления их путей не собираются пересекаться, с облегчением выдохнет.       Да только зря, ведь предчувствие тогда обмануло ее — их знакомству суждено было произойти немногим позже: на следующий день в дверь постучался соседский паренек, ровесник ее брата, и неловко всучил ни о чем не догадывавшейся девушке в руки огромную охапку сорванной и подвязанной куском бечевки сирени, которой той теплой весной благоухал весь город.       На самом деле она сопротивлялась почти все лето. Он бегал к ней часто под вечер или ночью с цветами, чем вызывал только все больше недоверия, дарил по два билета в кино, хотя сам никогда не настаивал, что она обязательно должна пойти именно с ним, провоцируя череду вопросов, так и оставшихся на тот момент без ответа. Однако со временем его подарки становились более ценными, более подозрительными, открыто говорящими о том, каким способом они оказались в руках парня, громче слов, которые тот ловко заливал ей в уши о своих чувствах.       Бирюзовая фирмовая ветровка, часы Электроника-5, а однажды в его шершавых ладонях оказалось завернутое в носовой платок золотое кольцо, которое стало последней каплей. Она едва не вытолкала его взашей, и, несмотря на то, что он всегда говорил, что не делает подарков, а лишь предлагает ей и решение, принять вещь или нет, всегда оставалось за девушкой, это не сделало из него в ее глазах благодетеля. Он успокоил Лаверну, пообещав сдать кольцо в бюро находок, и вновь предложил все же принять часы, объяснив тем, что вещь хоть и приметная, но была содрана с руки нерасторопной московской студентки. Не выкидывать же. И Лаверна спустя месяц с того момента, как он впервые пытался их подсунуть ей, приняла ворованый подарок, затолкав поглубже, в застенки сознания, оскалившуюся совесть.       Она так противилась, но сама не заметила, как он таки смог ее очаровать томным темным взглядом, лукаво мерцающим в свете уличных фонарей. Пылающий август, пролетевший во мгновение перед глазами, наполненный пылкими поцелуями, нежностью рук, безмятежными и беззаботными звездными ночами, порхнул в волосах падающей на прощание кометой, сменившись удивительно теплым сентябрем.       Лаверна поняла, что попалась, но сверкающая в груди влюбленность лишь подогревала мимолетно возникшие чувства. Вахит предупреждал ее, предупреждал, чего можно делать, чего нельзя, но все его предостережения она не воспринимала всерьез и слушала часто вполуха, ловя его мрачный взгляд, не в силах оторвать от него свой. Смотрела влюбленно и ласково, точно привороженная. Но сентябрь уступил место холодящему жилы октябрю, когда до ее ушей вновь стали доходить заголовки газет, тревожное шушуканье женщин в очереди и бабулек у подъезда, когда в университете в рамках воспитательной работы показали фильм о реалиях современной Казани. Тогда она впервые задумалась о том, что все предостережения Зимы были озвучены не просто так, что ее собственные здравые суждения о группировках, оставленные где-то на задворках памяти, как что-то ненужное, были верны, и она наконец снова смогла увидеть мир таким, каким он был на самом деле.       Конечно, она, как, наверное, многие, поначалу думала, что сможет вытащить его, что поменяет, но время шло — Зима продолжал быть мягким, шел на уступки, оставляя неизменно непоколебимым и безапелляционным лишь одно: свое отношение к Улице. Нет, они не ругались, вернее, надо сказать, что Зима не ругался с Лаверной, это она проходила все стадии от отрицания до принятия, хотя принятие ее все же иногда откатывалось к уже потерявшему былой пыл гневу, ставшему больше похожим на тихие причитания, или попыткой надавить на жалость, или подчеркнуть неправильность приоритетов Зимы, ставя под сомнение силу его любви к ней. Но все же Лаверна никогда не решалась выдвигать ему ультиматумов, мол, либо я, либо улица. Она знала, что из этих двух зол он выберет большее, потому не хотела слышать столь болючие слова в свой адрес из его уст. Хотя, наверное, он и не решился бы прямо высказать нечто подобное, скорее снова перевел бы тему или стал объяснять в сотый раз, почему так, а не иначе, чем смог повернуть язык таким образом, чтобы выпалить ей в лицо то, что, очевидно, разбило бы ей сердце. Иной раз девушка думала: существовало ли в этом мире хоть что-то, что могло по-настоящему вывести его из себя?       — Почему молчишь? — заливая кипятком заварочный чайник, спросила она. — Что-то еще случилось, да?       — Ну, можно и так сказать, — складывая оставленную на столе змейку, он задумчиво крутил ее в руках, сворачивая в угловатый шар.       — Ой, господи… неймется вам, — девушка печально посмотрела на него. — Мало тебе того, что уже отмечаться бегаешь? — уж слишком явственно она помнила день, когда он пришел весь избитый, извинялся и говорил, что ночевал в качалке — не мог он в таком виде к матери заявиться, а бабушка так вообще уши бы все пооткрутила. Потому решил ошарашить Лаверну, пусть уже успевшими покрыться коркой, но все же ранами, из-за которых девушка не то чтобы попрекала его в том, что пришел к ней в ненадлежащем виде, просто каждый раз сердце у нее замирало, когда она видела последствия близких отношений Улицы с Зимой. А вдогонку к этому Вахит подкинул еще и охапку жутких новостей, и, хотя он старался, сам будучи на измене, как мог смягчать и подбирать слова, легче ей от услышанного не стало. Как представила, да еще так ясно, будто своими глазами все видела, что еще школьнику едва ухо не отрезали, как Вахита лицом в землю ткнули, а Адидаса чуть ли не до полусмерти избили, поставив на колени, ее тело, окутав липким холодком позвоночник, бросило в мелкую дрожь. Зима неохотно и редко распространялся о таких вещах, но в последнее время, сам того не замечая, он все чаще ошарашивал ее все более гнетущими новостями.       — Да не мне — Турбо, блять, — он удрученно вздохнул, отложив игрушку, — Марата он отшил, — вопросительно кивнул, доставая из кармана спортивных брюк сигареты, получив ответный положительный кивок, закурил, приставляя поближе старую медную пепельницу.       — За что? — недоуменно спросила девушка, попутно открыв форточку.       — А то сама не знаешь… — наполнив легкие дымом, он угрюмо цыкнул, — взъелся, как…       — И ты ничего не сделал? Тебя же старшим поставили, — вполголоса произнесла она, от греха подальше прикрыв дверь кухни. Подходить к Зиме она почему-то не решалась, только, смиренно сложив руки за спиной, ждала у плиты, пока заварится чай.       — А что мне с ним надо было сделать? — он крутанулся на стуле, изогнув шею, покосился на нее. — Отмудохать? — выдыхая тонкой струйкой дым, отвернулся и, не скрывая досады, пояснил: — Не могу, я старший временный, а Валерка — мой возраст. И не хочу, морду набить всегда успеется.       — Ой, боже, и почему тогда Адидас твой его старшим не поставил?       — А вот именно потому и не поставил: у него кулак быстрее извилин шевелится. Еще и свалил, сука.       — А ты не такой, — едко усмехнувшись, она поджала губы, скрывая упавшую на глаза тень раздражения.       — А я у тебя не такой, — мягко, но настойчиво ответил Зима, озаряя лицо заискивающей улыбкой, наивно ищущей подтверждения своих слов в глазах девушки.       — Горе от ума, слышал? — неровно вздохнув, парировала девушка. — Не такой. А чего он свалил-то?       — Ну как это че, знает, что я при всех ему мозги вставлять не буду, хотел лично ему… А он зассал, — сквозившее в выдавленных из напряженных губ словах недовольство невольно отозвалось и в груди самой Лаверны, заставив мысленно возмутиться подлости единственного человека, которого Зима называл другом. Если раньше Вахит пересказывал ту часть забавных историй их похождений, которые обходились без мордобоя, то теперь все чаще речь шла о вспыхивающих на пустом месте ссорах и драках между ними. — Все равно его на разговор вывести как-то надо.       — Пей, с лимоном, — чашка с приторным цветочным ароматом чая ударилась о стол. — Медовик остался, будешь?       — Да, спасибо, — Зима подул на ровную гладь исходившего паром напитка, — а ты… чего, кстати, сама не на учебе?       — Мать попросила с Ромой посидеть, он сегодня всю ночь с температурой провалялся, — девушка выложила на блюдце заботливо оставленный ею для парня торт. Присела рядом, и едва Зима успел открыть рот, чтобы откусить кусочек, Лаверна, нагнувшись поближе к нему, прошептала: — Я тебя прошу, ты больше ему эти игры с ножом… не показывай.       — Прости, не буду, — понимающе буркнул он, запивая крошащийся на стол кусок медовика. Девушка кивнула, покосилась задумчиво куда-то в сторону и, разрушив спокойную тишину, только-только успевшую удобно расположиться меж ними, вдруг тихо, словно заговорив сама с собой, подала голос снова:       — Не нравится мне, что старший ты.       — Знаю, — сглотнув, бросил Зима, вероятно, надеясь, что легкость тона, с которой он ей ответил, предотвратит, казалось, вновь начинавший завязываться неприятный разговор, главный тезис которого не менялся из раза в раз и который, к неудобству Зимы, звучал все чаще с тех пор, как вернулся Адидас.       — И что ты будешь делать? — конечно, она ждала ответа. Ответа, который сбросит с плеч свалившийся на девушку не по ее желанию краеугольный камень. И хотя она прекрасно понимала, что эти разговоры ничего не изменят, в глубине души Лаверна никак не могла отделаться от залитых холодной водой, но еще слабо мерцающих углей глупой надежды, что что-то в их жизни еще можно поменять.       — А вот это, — причмокнул он, растерянно пожимая плечами, — не знаю пока.       — Выходить надо, — вот он, тихий шепот, как гром среди затянутого тучами, исчерченного черными венами проводов неба, прокатился по простенькой кухоньке. Гром, которого всегда ждешь пасмурным днем, но каждый раз, когда он обрушивается на землю, утроба инстинктивно сжимается изнутри. Вахит, собравшийся с силами распинаться снова, рвано втянул наэлектризованный воздух ртом:       — Выходить… нельзя.       — А как можно? — сорвавшийся на жалобный писк голос резанул по ушам.       — Как есть, — ответил он, изо всех сил стараясь не потерять самообладание, держать которое ему до сих пор, пусть и с трудом, но все же удавалось.       — Вахит…       — М-м? — заглатывая последние капли чая, он вопросительно вздернул брови, сумев наконец открыто посмотреть Лаверне в глаза.       — Надоело мне прятаться. Вечно то в квартире, то по подъездам каким-то. Чего мы шифруемся? — безусловно, она прекрасно понимала, отчего они вынуждены скрываться. Еще в самом начале их едва завязавшихся отношений они условились, что никто не должен знать о том, что у Лаверны кто-то есть, ровно так же, как у самого Зимы. Конечно, тогда она, окрыленная ослепляющей беззаветной влюбленностью, и думать забыла о том, как неправильно это все звучало. Конечно, так было устроено для ее же блага, но невозможность даже простой прогулки по городу с любимым человеком вскоре пополнила список самых удручающих моментов в их отношениях. Девушка не спрашивала, но хотела верить, что Вахит чувствует то же, что и она, но он, в отличие от девушки, имел больше силы воли безропотно следовать уговору и вдобавок к этому периодически возвращать в реальность саму Лаверну. Она знала, что единственный из его окружения, кто оказался в курсе ее существования в жизни Зимы, был Адидас, которому Вахит, с его же заверения, не беспочвенно доверил эту тайну.       — Будь моя воля, я бы тебя всему миру показал, Лáврушка, — как и всегда спокойным и глубоким голосом, четко разделяя слова, начал он, рассчитывая, как и прежде, обсудить все без эксцессов, — но нельзя. И так в конторе разлад, а соседние как с цепи посрывались, хрен знает, че там дальше будет. И пока я старший… тем более не хочу, чтоб кто-то знал, что у меня кто-то есть.       Она была юной, и в юности этой каким-то чудесным образом, медленно томясь, произрастала бесконечная мудрость. Лаверна не злилась на него по-настоящему за то, кто он. Она просто не меньше Вахита понимала, как его тесная связь с улицей была опасна, но, в отличие от своего возлюбленного, одного девушка все же не могла знать: улица ничего ей не давала, а значит, и не требовала ничего взамен. А Зима брал достаточно и долго и продолжал брать, чтобы в конечном счете стать ее вечным узником и слугой. Улица забрала у него возможность спокойно закончить школу, а как следствие и получить достойную профессию: Вахит слишком часто сбегал с уроков, слишком многое пускал на самотек, ставя в приоритет именно Улицу, чем сам лишил себя последнего шанса на едва ли успевшие оформиться наметки на нормальную жизнь, пошел довольствоваться несравненными в своей ценности знаниями, предоставляемыми местным ПТУ. Зато взамен, как медалью за верность, Улица наградила постановкой на учет в местном отделении милиции.       И, кажется, этот факт отягощал только мысли девушки, Зима же относился к этому просто как к данности, норме, в которой он жил с детства. Деньги он мог и в принципе умел хорошо получать лишь одним путем — воровство.       Лаверна знала это и никогда не скрывала своего недовольства, но деликатность, с которой он добивался ее, и трепетная нежность ухаживаний уже после того, как она согласилась быть с ним, девушку убедили в том, что статус группировщика не всегда говорит о том, что на человеке стоит ставить крест. За это, наверное, стоило благодарить его бабушку и мать, не сумевших уберечь сына от дурного дворового влияния, но взрастивших и с горем пополам сохранивших в нем какое-никакое уважение к женщине, а тем более к своей.       И все же, несмотря на то, как бережливо Зима относился к ней, Лаверна, зная, что рано или поздно им предстоит перешагнуть черту робких поцелуев и обжиманий в подъезде, боялась первой близости. Боялась, как огня, наученная грустными рассказами матери, когда та после смерти отчима на производстве, спустя три года после рождения Ромы, глушила свою боль в алкоголе, который, в свою очередь, провоцировал не только обильное слезотечение о тяготах судьбы и о том, что вот таких, как первый муж, земля терпеливо носит на себе, а нормальных гонит в могилу, но и несвойственную матери откровенность. Помимо прочих заслуг отчима, которые являли из него просто доброго и чуткого человека, мать сетовала на то, что отец Лаверны был ужасен не только как отец, бросивший и забывший о существовании семьи, но и как любовник.       Интим тогда молодая женщина воспринимала как неприятную, часто болезненную, сухую обязанность, не принесшую девятнадцатилетней на тот момент девушке ничего похожего на неземное блаженство, наоборот, ничего, кроме леденящего страха залететь и проходить следующие за ним процедуры абортирования после первого же полового контакта…       Варианта рожать мать Лаверны, Азалия Илларионовна, тогда не рассматривала, выходить замуж так рано, как большинство ее ровесниц, не планировала, а хотела для начала закончить учебу. Однако спустя несколько лет результатом очередного неприятного соития стала беременность, которую женщина, осознавшая, что теперь достаточно твердо стоит на ногах, а значит, может позволить себе ребенка, решила сохранить ее, принеся на свет маленькую Лаверну. Маленький Роман же был плодом настоящей любви.       В своих рассказах мать, конечно, пыталась сгладить углы особенно откровенных слов и махинаций, которые они с отчимом, пока дочь была в школе или на ночевке у бабушки, проворачивали в постели, однако общую суть и, как подчеркивала Азалия Илларионовна, одну из самых важных в мужчине черт — умелые руки и прыткий ум, девушка уловила достаточно скоро, потому как иначе, со слов той же матери, уяснила, что будет мучаться и каждый раз испытывать не только невероятные морально-нравственные, но и иной раз физические унижения со стороны, казалось бы, близкого человека, так что твердо решила для себя: никаких «ни-ни до свадьбы».       Внезапно пришедшее осознание, что Лаверна стала девушкой парня, репутация которого в этих делах не то что оставляла желать лучшего, а наоборот, оставляла не ожидать ничего, даже едва похожего на сносное, — лишь добавило страхов. Но все же момент однажды настал, когда удачно подвернулось, что мать уехала в отпуск, прихватив с собой младшего брата.       Они были первыми друг у друга, но если насчет себя Лаверна не сочла это удивительным, то вот о Зиме она думала, что определенно точно у него кто-то да был. Но если верить его словам, а она верила, то дело заканчивалось лишь робкими поцелуями, спрятанными от лишних глаз за колоннами местного ДК с девушками, которых все без исключения именовали просто бабами, однако те были, наверное, не против, назови ты их хоть шавками: возможность приблизиться и влюбить в себя волевого, сильного мужчину, а именно так выглядел мотальщик в глазах тех самых баб, часто из неблагополучных семей, который, если авантюра удастся, положит весь мир к ее ногам, мир, который состоял из подаренных краденых вещей, походов в кино, на те же танцы, хвастовства перед остальными внешностью избранницы, а если повезет и он окажется удачливым или стоящим где-то на верхних ступенях иерархии, то рестораны, походы в театр или даже на некоторые светские вечера в кругу таких же авторитетов и, наконец, ночей, когда приходила пора расплаты за все полученные бабой блага и мнимую безопасность, когда он брал ее почти силой, почти, потому что не смела сопротивляться, когда он, натягивая ее, получал удовольствие и оставлял, чувствуя себя самцом в постели.       Девушке не пришлось удивляться тому, что Зима не был и, вероятно, не мог быть ловеласом, не был, даже с большой скидкой, неплохим любовником: все делал грубо и неумело.       Когда дело впервые дошло до близости, чуть подвыпивший для храбрости Зима, вероятно, либо перебрал с храбростью, либо ее, наоборот, не хватило, так что в итоге он переволновался и, словив, как говорят в народе, вялого, вылетел из квартиры, не справившись с выжигающим изнутри стыдом за собственную неполноценность, подкрепленную громогласно зудящей, словно на зациклившейся дефектной пластинке, мыслью о том, что о нем подумали бы пацаны, если бы узнали, что он, как они часто выражались в адрес неудачников: «даже оприходовать бабу не смог».       Зима не появлялся на пороге ее квартиры еще целую неделю, не звонил, не присылал к ней соседских мальчишек и будто даже не появлялся в коробке. Последнее, конечно, было маловероятным, но девушка могла дать голову на отсечение, что, как ни старалась вглядываться в безымянные, но уже знакомые лица, — нужного она там так и не высмотрела.        Однако позднее Зима нашелся сам, когда сумел набраться смелости явиться и посмотреть ей после такого немыслимого позорища в глаза, и они, смущаясь и краснея, но все же смогли поговорить, когда Лаверна приглушила свое возмущение, вызванное долгим отсутствием Вахита. На следующую попытку они решились через пару недель, но и тогда Зима, грубо лишив ее невинности одним неосторожным толчком, не получил и капли одобрения со стороны Лаверны.       Она расплакалась, назвала его изувером, а потом, после долгих раскаяний парня, они вместе засыпали пятно крови солью и некоторое время прятали от глаз матери девушки, пока наконец Зима не забрал меченую простынь к себе, чтобы незаметно для остальных отстирать. На этом их неуклюжие попытки наладить контакт не закончились: однажды он то ли в порыве страсти, то ли по неосторожности укусил ее, за что получил соответствующих нанесенному урону люлей, в другой раз снова недостаточно осторожно совершал возвратно-поступательные движения, отбив у девушки все желание продолжать процесс, одно только непреклонно вселяло надежду: энтузиазма ему было не занимать. Она решила, что на этом его энтузиазме можно сыграть, взяла все в свои руки, намереваясь переучить его или научить, но Зима и сам, подстегнутый чувством задетого эго и природной напористостью, смешавшейся с недовольством девушки в том, что все как-то не так, скрипя зубами таки начал подстраиваться. Поначалу, конечно, все выглядело скорее комично или удручающе: это с какой стороны посмотреть.       Лаверна давала ему прошедшие через сотни юных и не очень, но определенно пытливых рук книги, а потом, когда девушка, с таким трудом уговорив подругу дальней родственницы погонять видак, что невольно подумала: наверное, легче было бы его выкрасть, притащила его тайком домой. В конечном счете именно просмотры эротических фильмов исключительно из практического интереса, конечно же, оказались для Зимы куда более приятным, а главное, действенным способом восприятия информации. Он кривился, но все чаще смотрел с интересом, а позднее даже сам инициировать опробовать что-то из того, что они видели на экране. Так Зима вскоре впитал в себя балансирующие на тонкой грани понятий фишки, которые постепенно стал применять в их маленькой постели.       Однако, кроме обоюдной договоренности заниматься только традиционным видом секса, существовало табу, которое Зима выдвинул уже в одностороннем порядке, — он не позволял ей, как сам выражался, сосать грязный хрен, а на слова девушки о том, что его достаточно просто помыть, все равно отвечал категоричным отказом.       Она была маяком на краю берега в темной ночи, к которой он мог прибиться после какой-нибудь очередной заварушки, хотя делал это не часто, не желая лишний раз показываться ей со свежеразбитым лицом, чаще он приходил просто так, но всегда, когда Азалии Илларионовны не было дома, чем вызывал возникшие постепенно ненавязчивые, а позже ставшие довольно требовательными вопросы матери к девушке, узнавшей от болтливого младшего брата о том, что кто-то то и дело наведывался к ним в дом.       Естественно, никто не был рад, что их так легко раскрыли, но Зима взял ответственность за объяснения на себя и поговорил с матерью девушки один на один за закрытой дверью кухни. Что уж там был за разговор, Лаверна так и не узнала ни от одного из его участников, однако после него мать как подменили, и она больше не интересовалась ни просто тем, как дела в их отношениях, ни серьезностью намерений выбранного дочерью ухажера, ни тем, какими делами этот ухажер занимался, ни даже рисками принести в подоле.       Лаверна и сама боялась последнего, вернее, неминуемо следовавших за этим унизительных и болезненных процедур, ведь всяким способам, которые ее сокурсницы и бывшие одноклассницы, выходцы из близлежащих деревень, пробовали на себе, она не верила и даже не думала проверять сама, так как рано или поздно они приводили юную особу или в стационар, или на гинекологическое кресло, туда, куда стоило идти в такой ситуации сразу, а не испытывать судьбу. Нет, безусловно, Лаверна хотела ребенка, но когда-нибудь потом, когда именно, она точно еще не знала, но когда-нибудь обязательно.       Поэтому в конечном счете в ход шло все, что хотя бы отдаленно выглядело более действенным и безопасным для здоровья, чем горячие ванны, промывания лимонной кислотой, разведенной в воде, и рекомендацией хорошенько попрыгать или сходить в туалет по окончании полового акта. Когда получалось достать — резиновое изделие №2, ведение календаря с вычисленными днями, когда вероятность залета была минимальна, и, наконец, вишенкой на торте и одновременно с этим казавшийся самым безопасным способом из всех, в отличие от вечно рвущегося и неудобного презерватива — прерванный акт.       Наверное, все эти преграды помешали бы им, но жажда друг друга, пожалуй, делала из всех этих странных танцев с бубном лишь небольшие издержки, маленькие ухищрения, на которые смиренно приходилось идти, чтобы добраться до столь желанного удовольствия быть вместе. Зима, на удивление, и к этому отнесся больше как к не требовавшей особых переживаний формальности, чем к серьезным неудобствам. Наверное, Лаверне и правда повезло из сотен одинаковых на лицо и нрав мотальщиков, и в целом большинства парней, выудить такого.       Так что все было неплохо, по крайней мере лучше, чем она думала. И хотя среднее значение их нормальности колебалось где-то между КАЗом, очередными сборами, конфликтами между конторами или внутри них и спокойными днями, которые так или иначе сводились к обыкновенному привычному итогу: Зима возвращался более-менее целый — все и правда было нормально, но их ночи, когда мать вечером уходила на дежурство, а сына, который с наступлением темноты становился чересчур активным, нежели в дневное время, отправляла бабушке, которая каким-то чудесным образом смогла найти ко внуку подход, ведь самой Лаверне надо было нормально спать и учиться… Но та самая милая дочь в опустевшей и безмолвной квартире превращалась в Лаврушку и проводила ночи в жарких алчных объятиях Зимы, жадно ловила ртом воздух, цеплялась за последние обрывки мыслей, лишь бы не сойти с ума во всепоглощающей бездне телесных наслаждений и единства слившихся душ, словно каждая минута, каждый час, каждое утро на жестком матрасе кровати полуторки для них могли стать последними.       — Скажи честно, ты же и не хочешь это все бросать? — ведомая оскорбленным порывом, Лаверна быстро поняла, что выпалила, не подумав, зная, что Вахит снова начнет пояснять уже набившую оскомину и разрушавшую в момент все ее доводы сложившуюся аксиому: «вход — рубль, выход — два» в парадигме которой, как говорил Зима, у него не было даже одного рубля, которым он мог бы пожертвовать.       — Дело не в том, че я там хочу, — уголок его губ потянулся вверх, кривая улыбка, как индикатор невысказанного пренебрежения, с которым относилась к нему Улица и с которым Зиме приходилось считаться, исказила лицо. — С тобой, Лаврушка, я всего ничего, а вот с Улицей мы родня, — он покорно и печально выдохнул, как выдыхал всегда, когда девушка заводила эту тему, будто надеясь, что рано или поздно Лаверна перестанет задаваться вопросами, терзать его и себя недовольством, и наконец смирится, как смирился и даже проникся к Улице и ее обитателям в свое время Вахит. — А она такая родня, что предательств не прощает… Да и поздно мне уже думать от дел отходить.       — А если… — начала она вновь, пытаясь надавить на то, чем, казалось, Зиму тоже было невозможно пронять: — если поймают, посадят тебя, ты сколько уже дел наворотить успел?       — Ты вот не каркай… — простодушно бросил он, но, вдруг посерьезнев, снова сунул в рот сигарету, — если посадят надолго — не жди.       — Да ты… — дыхание перехватило от его слов, она сглотнула, жалостливо изогнув домиком брови, — ты в своем уме?       — Лаверна, ты знала, с кем жизнь связывала. Так? Не скрывал ничего, и ты согласилась… — опять эта обидная, жалящая раскаленной иглой в самое сердце, неудобная правда, так легко слетавшая с его уст. Девушка не знала, никогда не знала, что на это отвечать, чем парировать, и он, считав ее напряженность, застывшую на немых, по-детски ранимо закусанных губах, продолжил более проникновенно и не менее вкрадчиво: — Но я все понимаю и не хочу, чтобы ты, случись так, как ты говоришь, тратила годы впустую. Не хочу, потому что люблю тебя, — словно в подтверждение своих слов он, уперев неподвижный, участливый, но отчего-то сожалеющий взгляд, пытался выискать в ее зрачках хотя бы тонкий намек на признание. Но каждый раз она поражалась, как легко ему давались эти слова. «Я тебя люблю». Что вообще это значит? Это значит, что ты примешь и поймешь человека таким, какой он есть, смиришься с тем, какой образ жизни он ведет, или это значит, что ты, вывернув себя наизнанку, изменишься, свернешь горы ради того, кого любишь? Ответ на этот неозвученный вопрос им, казалось, не суждено было постичь.       — Не скрывал, — неохотно подтвердила девушка сорвавшимся голосом, все еще остававшимся достаточно тихим, чтобы брат точно ничего не услышал, даже если бы тайком подслушивал, спрятавшись за косяком двери, как это часто бывало, — да только я не знала, что будет вот так, — она наклонилась поближе, тревожно заглядывая ему в глаза. — Я иначе жить хочу, а то ведь и не рассказать ничего ни подругам, никому, и не сходить с тобой ни в кино, ни на дискотеку, никуда. Вообще! Будут спрашивать, да уже спрашивают, мол, чего я одна? На квартирниках и в университете парни будут приставать, а я даже не могу сказать, что я с кем-то хожу уже.       — Ты имеешь право уйти в любой момент… — его лицо не дрогнуло, пожалуй, девушке стоило уже запомнить, что легко, по крайней мере, как казалось со стороны, ему давались не только приятные слова. Он отклонился на стуле и, безмятежно сделав очередную тягу, пояснил: — так даже безопаснее для тебя будет.       — Ты… — она нервно, недоуменно усмехнулась, пряча за улыбкой глухой удар сорвавшегося с тонких нитей шаткого спокойствия сердца, — ты меня бросить хочешь?       — Ну что за чушь, — Зима несогласно нахмурился, но, лишь ненадолго задумавшись, вернул диалог в прежнее русло обсуждения: — А если сильно докучать будут — говори. Решу вопрос.       — И как же?       — Ну что ты напряглась вся? — Зима насмешливо пожал плечами. — Все от них зависеть будет: с кем-то можно поговорить просто, с кем-то — нет.       — А если просто знакомиться, угощать будут?       — Ну, ты же не маленькая, Лаврушка, — с этими сама справишься, — он потушил бычок в остывшем пепле предыдущей сигареты. — У меня нет причин не доверять тебе, если ты об этом.       — Дурак ты… — девушка суетливо подхватила опустевшие чашку с блюдцем и, оставив их в раковине, спешно вернулась на место. — И как ты себе жизнь вообще представляешь? Я отучусь, буду работать, а ты и дальше по улицам бегать?       — Надо посмотреть, — он неуклюже заерзал на стуле. — Как все уляжется — так скажу. Крышевать надо и с ментами связь налаживать, а не херней этой заниматься, есть у меня на примете пара мелких бизнесменчиков… — заметив заблестевшую в ее глазах взволнованную настороженность, он решил не продолжать. — Ну что ты? Сама ведь спросила, не смотри на меня так… — но она, против его просьбы, продолжила смотреть долго и внимательно, а вскоре покрывшиеся прозрачной пленкой ясные глаза девушки закапали крупными слезами.       — Вахит… — подбородок предательски задрожал, Лаверна махнула рукой, прикрывая ладонью вырвавшийся изо рта надрывный жалобный писк.       — Ну что? — сочувственно спросил он, не сдержав рефлекторного порыва укрыть ее в своих объятиях, он наклонился, обхватывая девушку за плечи.       — Ну что мне сделать? Хочешь, я на колени встану, а? — она сползла со стула, безвольно повиснув на его руках, ударилась голыми коленями о холодных пол.       — Лаврушка… ты что, встань! Не надо, прекрати, — пожалуй, это и было тем, чего он не ожидал от нее, обезоруженный несвойственным для Лаверны поведением, Вахит совершенно не понимал, что делать. В горле встал тугой ком, сквозь который смог вырваться лишь истеричный, отчаянный и такой неуместный смешок.       — Пожалуйста, ну сколько уже попересажали, поубивали таких, как вы, а? — окропляя солеными каплями штанины его брюк, тихо заскулила девушка, невольно пряча от его глаз лицо.       — Встань, на тебя что нашло-то? — он занервничал, попытался отстраниться, поднять ее, но Лаверна, цепко сжимая ткань спортивок, не оставляла шанса двигаться. — Сейчас Ромка зайдет — че подумает, а?       — Плохое предчувствие у меня, — устремив печальный взор раскрасневшихся глаз, проскрипела девушка. Перехватила пальцами вязь его свитера и, почти повиснув на нем, сокрушенно взмолилась: — Может, ты что-нибудь соврешь Турбо своему? Не пойдешь завтра никуда, а?       — А ты не предчувствуй, сегодня живем… — не сумев подтянуть ее наверх, он выбил из-под себя стул и присел рядом с девушкой. — И не могу я ему спиздеть, — он заботливо стер соленые полоски с ее щек.       — Пожалуйста, не ходи, ничего же не будет, — прошептала девушка, едва не касаясь его губ.       — Ну, ты как себе представляешь, старший и на сборы не пришел, а? — шершавый, успокаивающе тихий голос зашелестел в ее ушах. Зима почувствовал, как глаза девушки, вновь наполнившиеся слезами, отозвались тупой болью, отдавая прямо в сердце. Он досадливо цыкнул. — Ну что же ты плачешь? — он обнял ее, прижимая к себе со всей нежностью, на которую только мог быть способен. — Куда ж я от тебя денусь? Не лей слезы попусту.       Он поймал ладонями ее раскрасневшееся от рыданий лицо, заглянул в блестящие глаза пронзительно, уверенно, словно точно знал, что все всегда так или иначе будет так, как и было: шатко, валко, но на плаву, хотя конечно, оба они понимали, что это не так, что это ложь, которой они успокаивали себя, в которой они жили, вступая, не глядя, в каждый новый занесенный туманом день, надеясь, что ничего не случится. И все же эта привычно подпитываемая ими же иллюзия безопасности была куда приятнее, чем перспектива жить в вечном напряжении и тихом ужасе, не позволявшем и на секунду расслабиться. Поэтому Лаверна позволяла ему успокоить, заглушить, затолкать обратно клокочущую в груди тревогу всякий раз, когда та, становясь невыносимой, лопала мыльный пузырь блаженства слепого неведения.       — Пойдем.       Из комнаты матери, которая с появлением сына по совместительству стала детской, гремел телевизор, знаменовавший лишь одно: Ромка не будет докучать им до тех пор, пока мультики не закончатся.       Зима встал, потянув девушку за собой. Они, проскользнув через приоткрытую дверь кухни, вышли в коридор, на цыпочках прошмыгнув в комнату Лаверны.       — Не оставляй меня, понял? — в резкости фразы, брошенной сквозь прижатые губы, красной нитью пролегла наивная, по-детски ревнивая просьба. Она знала, что он не мог ни соврать, ни ответить честно, но и оставить невысказанной зудящую в голове мысль девушка тоже оказалась не в силах. Это то, что было нужно по-настоящему. Она смяла в пальцах воротник его свитера и, снова пронзительно заглянув парню в глаза, прошептала, когда не успевшие высохнуть щеки загорелись мягким румянцем: — Ни-ко-гда! — потянула на себя, неумолимо сокращая и без того мизерное расстояние между ними, увлекла в отчаянный в своей надрывности долгий поцелуй.       Едва ли не каждую ночь, когда Зима имел неосторожность рассказывать о предстоящих приключениях, девушка совершенно отчетливо представляла себе, что в следующий раз точно увидит его в гробу или не увидит вовсе. Каждый раз тело холодело от осознания, что она могла его потерять. Если бы хоть что-то могло заставить его отвернуться от улицы, что угодно, Лаверна, не раздумывая, сделала бы это, но, увы, ни сама не могла найти ответа на этот вопрос, ни Зима, каждый раз отвергавший все ее аргументы, совершенно не помогал с его поиском. Как и настаивал Вахит, ей стоило окончательно смириться с деятельностью избранника, ведь, как ни крути, он был прав — Лаверна видела, на что соглашалась и с кем повелась.       Девушка не хуже него знала всю опасность, пусть на словах, пусть из рассказов знакомых или от самого Зимы, но так же она отдавала себе отчет в том, в каком направлении им стоило идти, если они так или иначе хотели сохранить то, что было между ними, и это направление, очевидно, шло вразрез с раскинутыми по городу щупальцами улиц. Она все понимала, но не могла отказаться от него, а он не мог оставить Улицу.       Лаверна с молчаливым ужасом ждала момента, когда их неловкая попытка усидеть на двух стульях закончится, когда один из этих стульев раскрошится под весом обязательств, взваленной ими же друг на друга тяжестью собственных чувств, а другой отрастит железные пики.       И больше всего в этом всем ее возмущало то, что Вахит был уверен, что у него все под контролем, что все так и будет, как в манной каше, болтаться в пределах их извращенной нормальности, когда сам, все стремительнее набирая скорость, не глядя, летел в пропасть.       Девушка не могла отделаться от навязчивого чувства, что эта его уверенность, больше смахивавшая на беспечную недальновидность или нежелание смотреть правде в лицо, сыграет с ними злую шутку и в конечном счете приведет к трагедии тогда, когда они меньше всего будут этого ожидать.       Зима отстранился, проскочил в коридор, предусмотрительно заскочив в ванну лишь для того, конечно, чтобы помыть руки, а за одно проверил мальца, чтобы убедиться, что мелькавшие на экране картинки интересовали его больше, чем возможность поиграть со взрослым другом.       Лаверна не любила делать это, когда брат был дома, но отчего-то сейчас, наплевав на собственные принципы, сама утянула Зиму к постели, заблаговременно прибавив громкость радио сильнее обычного.       Он совершенно не понимал, за что ему такое счастье и что эта девушка вообще смогла в нем разглядеть, а потому поначалу он и пытался привлечь внимание известным и казавшимся ему рациональным путем — подарками. Именно поэтому, когда девушка, чье имя он долгое время не знал, отвергала все его попытки к ней подступиться, Зима терял из-под ног опору, совершенно не понимая, как добиться расположения. Однако путь нашелся довольно легко: подслушав на одном из Кащеевских сборищ, что девушки любят ушами, он решил испробовать эту теорию на самой Лаверне.       Нет, он, безусловно, не лизоблюдничал, лишь бы хоть чем-то подтопить ее сердце, тем более, что высокопарность, как он сам считал, никогда не была его коньком, даже несмотря на то, что, в отличие от того же вспыльчивого и непритязательного в высказываниях Турбо, бок о бок с которым Зима, по сути, и вырос, он думал, что у него, выходца пусть из простой, но все же достаточно интеллигентной семьи и прочитавшего десятки книг из бабушкиной библиотеки, которые та насильно, под угрозой порки, заставляла читать даже тогда, когда внук уже вышел из возраста, в котором этот метод воспитания мог быть применим, и сочетала их с рассказами о своем муже и отце, которые, со слов той же бабули, и ухаживали за девушками красиво, и были прекрасными, умными людьми, шансов захомутать такую, как Лаверна, по нескромному мнению самого парня, красотку, было больше.       И вот снова. Он знал, от чего она таяла всегда. Любой конфликт мог решиться одним простым способом на накрахмаленной чистой простыне. Он знал, что она не могла устоять, да и он, по правде говоря, тоже, стоило оголиться ее острым плечам, дыханию в юной груди замедлиться и углубиться, проскальзывая теплым весенним ветерком сквозь мягкие чувственные губы. Они теряли связь с реальностью, утопая в ревнивых прикосновениях за плотно зашторенным от холодного мира окном, за закрытой на хлипкую щеколду дверью, за заключенным в головах обязательством никому не говорить о содеянном.       Тяжелое одеяло сминалось и безжалостно отодвигалось к стене, свитер небрежно бросался на пол вслед за ее хлопковой футболкой, шнурки спортивных брюк расслаблялись, бретели бюстгальтера неумолимо ниспадали, стирая последние зримые границы между двумя влюбленными людьми.       О, с каким трудом по первости давались ему слова, казавшиеся пустым трепом законченного романтика, идиота, которым Зима себя абсолютно точно не считал, хоть и был почти уверен, что язык у него подвешен неплохо, однако подвешенность эта скорее проявляла себя в решении конфликтов между пацанами или в сглаживании углов, когда мать, едва не плача, встречала его на выходе из участка, и уж точно не шла ни в какое сравнение с его неуклюжими попытками развить тот же навык, но в другой плоскости, тем более что он до того момента искренне думал, что все эти сентименты в любовных делах были прерогативой именно девушек, которые ревут дело не в дело, испуганно вздыхают при виде крови и беззаветно падают в грубые объятия авторов контор.       Однако когда Лаверна сдалась, то сама волей-неволей подпитала стремление Зимы развивать в себе эту чувствительность, хотя таковой ее он даже для себя не решался называть, ограничиваясь сухим словом «разносторонность»‎. Так он не только стал говорить чаще, но и мыслей в голове словно стало больше, и широта их увеличилась в разы, в конце концов, он пришел к выводу, что, раз Лаверна таки стала с ним ходить, значит, было в нем что-то, что ей в нем приглянулось, что-то, чем он смог понравиться, даже несмотря на ее отношение к его принадлежности к группировке.       Цепкие карие глаза, изучая очертания знакомого, почти родного тела нетерпеливо, каждый раз, как первый, изучали его. Ей нравилось быть такой перед ним, нравилось то, как он смотрел на нее, — раскованно, без стеснения, не скрывая немого восхищения. Так было не всегда, вернее, было, но не тогда, когда речь шла об интимной близости, раньше он не позволял себе смелости так открыто разглядывать ее, но теперь откровенность, с позволения самой Лаверны, развязавшая руки, позволяла ему все дольше томить распускавшийся новыми красками цветок нетерпения, разогревающий нечто нетерпеливое, жгучее внизу живота.       Каждый раз, когда он, дожидаясь нужного момента, изводил ее умелыми движениями пальцев, доставляя то удовлетворение, которое она вряд ли когда-нибудь смогла бы описать словами, она думала, что вот-вот сойдет с ума от его самозабвенной, не требующей ничего взамен, чуткой, неприкрытой ничем нежности, пылающей в его темных глазах желанием сделать приятно и вымолить заодно хоть каплю прощения за все те неудобства, за все горькие переживания, через которые он заставлял ее проходить из раза в раз, чтобы хотя бы ненадолго увидеть в ее зрачках сверкающее беззаботное чувство наслаждения, затмевавшее в одно мгновение все невзгоды и мрачную серость их будней.

Мы об…о вс…я

Сл…шь меня? П…ти

      Сплетениями языков, хрупкостью сжимавшихся до побелевших костяшек пальцев, покрывшейся мурашками молодой кожей, исступленными беззвучными вздохами, дрожащими ресницами, увлеченной пламенностью чувственных движений, перекрестием уз. Они были всем, только не собой, не теми собой, какими были в обычной жизни, какими были для всех: не будущим уголовником и не прилежной студенткой университета культуры. Там, в укромном уголке комнаты, в одной из тысяч квартир сотен однотипных домов, они в одно мгновение теряли все статусы, сбрасывали вместе с одеждой с себя все оковы ярлыков, которые упорно навешивала на них окружавшая действительность. Они становились всего лишь двумя юными созданиями, одними из десятков таких же обыкновенных молодых людей, до одури, до гула в ушах, до разноцветных вспышек под веками, неистово тянувшихся друг к другу.

Там, к…а я у…жу — ве…а

      Когда кожа от нетерпеливой истомы, пробужденной от исполненной трепетной любовью россыпи поцелуев, покрылась мелкими каплями выступившего пота, Зима наконец позволил себе перейти мучительную, широкую черту сладострастности, открывавшую за собой мир, в котором не было места словам, мрачным мыслям, в котором тело словно само знало, что делать, а затуманенный разум, спуская все поводки, подчинял движения чему-то первобытному, инстинктивному, не обремененному логичностью повествования, треском суровой реальности. Зима склонился над ней, прижимаясь всем телом, грудь саднило от спертого в легких тяжелого воздуха, когда он накрывал ее губы своими, увлекая в темную, безнадежно манившую мглу из нежности, крепко переплетенной с неконтролируемым желанием стать хотя бы ненадолго единым целым. Все путалось, и в путаности этой они находили недостижимую иными путями блаженную безмятежность.

Я з…, ты с…шь меня н…ти

      Его прикосновения, как капли свежей крови, — отпечатками драк, плавно стекавших вниз, задевали тонкие струны нервных окончаний, ласкали чувствительные до тактильности места, сменяясь настойчивыми умелыми движениями, заставляли сердце до одури биться в клетке переплетных прутьев вен, а тихие стоны под ритмичный скрип пружин переходили в стесненное, приглушенное мягкой плотью перьевой подушки, рычание, срывавшееся из пересохших губ, медленно и верно приводили к одному единственному итогу, растекавшемуся волной телесного наслаждения по разгоряченным мышцам, вздрагивающим от мелких, но донельзя приятных спазмов.

Не о…ся о…на

      Комната снова обретала строгие очертания вместе с рваным, как далекие всполохи грома уходящей на запад весенней грозы, дыханием, срывавшимся с его губ и гулко отзывавшимся шорохом в ушах девушки. Зима, ласково прижимался к ее юной, тяжело вздымавшейся под его весом обнаженной груди, желая продлить обоюдный безмятежный покой снизошедшего на них безвременья, пока разгоряченные близостью тела, окутанные прохладным воздухом спальни, окончательно не остыли.       И все же Лаверна, пусть ей до чертиков нравилась его завораживающая уязвимость в эти и еще десятки других моментов, когда им удавалось остаться наедине, она все никак не могла привыкнуть к тому, каким изумительно тактильным он был: как, огибая голубоватые вены, просвечивающие под полупрозрачной пленкой гладкой кожи, водил пальцами по ее рукам, как прижимал к себе, донельзя стискивая ребра в крепких объятиях, как целовал в макушку на прощание каждый раз, будто уходил навсегда, как жался своей щекой к ее, ласкаясь, точно голодный до прикосновений уличный кот, как запускал пальцы в ее волосы, любуясь, как робко Лаверна млела под его руками от занимавшейся где-то на затылке и спрыгивавшей вниз по хрупким позвонкам волны горячих мурашек, как, наконец, дотрагивался внимательностью темного проницательного, пронизывающего тело насквозь взгляда глаза в глаза.       Ее русые волосы, летом выгоравшие в чистый, по-девичьи мягкий белокурый оттенок, теперь темнели разбросанными по белоснежной подушке витиеватыми узорами, а губы, дрогнув в теплой улыбке, потянулись оставить робкий, по-родственному нежный, как знак безграничной привязанности или добровольная метка присвоения, поцелуй на покрывшемся испариной высоком лбу.

Мы обязательно встретимся,

Слышишь меня? Прости.

      Но Зима, извернувшись, запротивился, проворчал недовольное: «Покойников так целуют», обрушив на нее череду мимолетных мягких прикосновений пересохших губ. Слова песен, лившихся из радио, вновь стали различимы, а требовательный, бесцеремонный стук в дверь, ударив по ушам, окончательно пробудил разум и, вырывая из тихой радости уединения, окатил тело холодными иглами неловкости.

Там, куда я ухожу, — весна.

      — Ну, чего вы там делаете так долго? Зима, мультики закончились, давай иглать! — заканючил Рома, упорно продолжая долбиться в дверь. — Че вы молчите-то?

Я знаю, ты сможешь меня найти.

      Зима беззлобно усмехнулся, поднялся и, сняв в батареи носовой платок, вытер белесые пятна с живота девушки, а заодно и со своей руки, недовольно шепнул Лаверне на ухо: «Выключи, что за ерунда играет?». Предоставив ей возможность не искать впопыхах оправданий перед братом, он, едва успев успокоить сбившееся дыхание, подал голос первым:       — Сейчас, — посмотрел на часы, — как кукушка заорет на кухне — выйду!

Не оставайся одна.

      — Обманешь-обманешь, — запротестовал мальчик, в голосе которого скрывались то ли жалостливые, то ли оскорбленные нотки, — сколько тебя жду, ну, отклойте двель, че вы заклылись?       — Слово… — он запнулся, когда девушка, ужалив предупреждающим взглядом, поймала его ладонь в свою и отрицательно покачала головой. Зима сглотнул застрявшие в горле слова, но кивнул и чуть прикрикнул: — Обещаю.       — Не выйдешь, я ножом замок отклою! — выплюнул мальчик.       — Она на щеколду закрыта! — не выдержав, встряла девушка, натягивая домашние штаны. В ответ на возмущение сестры мальчик, хлопнув ладонью по двери, наконец ушел восвояси ждать. Лаверна недовольно зыркнула на Зиму, но тот лишь недоуменно пожал плечами:       — Я его этому не учил.       — Оденься уже, — девушка бросила свитер в парня, до сих пор стоявшего голышом посреди комнаты. — Может, останешься хотя бы до вечера?       — Не, с малым поиграю и пойду. Сказал же, с Турбо поговорить надо, — Зима, быстро напялив штаны, склонился над сидевшей на краю кровати девушкой, прислонился носом к ее макушке и, вдохнув ненавязчивый аромат волос, поцеловал.