Верность року своему

Ох. Ну разве он не ждал его? Конечно. Ждал, всегда, даже когда он не должен был приходить, когда не было никаких новостей о том, что он должен был посетить крепость... Разве мешало что-то мсье Нёвиллету заглянуть в гости? Просто, без всяких предупреждений или новостей. Особенно если он знает, что он здесь всегда желанный гость. Ничего не мешало - вот и ждал... Разве не сжималось его сердце почти щенячьим восторгом от внезапной и случайной, навязчивой мысли, что длинные и, наверняка, мягкие в бедрах ноги соблазнительно источающего чистоту нрава и мысли судьи в его роскошных ботфортах со звенящей кованной подошвой сейчас стучат каблуками где-то наверху, чтобы спуститься сюда, под толщи воды, к нему, вниз? Ризли можно было считать кем угодно, если речь шла о его чувствах к судье, послушным и покорно ожидающим свидания песиком со слабым огоньком надежды на хотя бы легкое поветрие взаимности своих чувств или волком, ожидающим не свидание, а момент, когда можно будет вонзить зубы в белую кожу и начать трепать, мотать мягкое тело из стороны в сторону, марать, присваивать, - можно было считать Ризли кем угодно, в любом случае, он мотал хвостиком, когда слышал имя судьи. Нёвиллет... Разве не считал Ризли, сколько раз нужно было вылизать свое нёбо, чтобы произнести это изысканное имя, сколько положений принимал язык, какой гибкости и усердия требовали эти буквы, собравшиеся в одно красивое слово. Разве не ощущал Ризли послевкусие этого имени, когда направлял или получал письма из зала суда? Разве не просыпался у него голод, когда он видел лощеного, пафосного и утонченного в своем гламуре судью? Чистого, невинного, полного стерильной вежливости, которая всегда была не к месту, но, тем не менее, украшала его не хуже его изумительного костюма? Разве не думал иногда Ризли о том, что, должно быть, трахать судью - это совать член в коробку, туго набитую колючими рюшами, прежде чем добраться до сладкой, раздавшейся от величия и сидячей работы, задницы? Разве не хотелось Ризли связать по рукам и ногам этого изнеженного своим тоскливым образом жизни мсье, чтобы оставить его в крепости для себя навечно и использовать как десерт к чаю, нализывая ему шею и щеки, целуя его белые мягкие волосы?... Разве не хотел он более утонченных наслаждений?.. Сделать это утонченное наслаждение осязаемым вместе с судьей, который вместе со своим приговором много лет назад вменил Ризли вещь более некрасивую и более несправедливую, чем отбывание срока в погруженной в воду и продырявленной кастрюле, воняющей ржавчиной и потом смирившихся со своей естественностью мужчин и женщин. Эта некрасивая и несправедливая вещь - болезненная одержимость страданием неделимым с любовью. Но в тюрьме было некого любить, особенно после встречи с белой холодной звездой, чарующей и опьяняющей своей властью, но не злоупотребляющей ей - какой привлекательный портрет. Разве не хотел Ризли во время очередной панкратионовой схватки, прижимая очередного самоуверенного быка за шею к полу, чтобы вместо этой очередной толстой и грубой жилистой шеи, клокочущей тупой напрасной непокорностью, под его пальцами оказалась белая, нежная и задыхающаяся от наслаждения шея мсье Нёвиллета? Разве не хотел Ризли с ним вместе испить сладость вины, разделить с ним чувство покаяния, наказать его своей пылкой болезненной страстью, унизить? Словом, отплатить его же, только более жаркой и пристрастной, монетой. Разве, разве, разве... Ризли хотел всего и сразу от судьи. Но не получал даже единичного неформального визита - высокопоставленный и окруженный красотой и комфортом Нёвиллет, вероятно, смотрел на крепость Меропид как на канаву с нечистотами, полную отупевших от нехватки солнца и кислорода дикарей, готовых плевать в него и бросать в него свой кал за свои приговоры. Все было не настолько плохо, но Ризли слукавил бы, если бы сказал, что все совсем не так. Ризли представлял себе, как спертый запах подземных вод заставил бы судью поморщится так, что его возрастные морщинки стали бы явнее, Нёвиллет достал бы платок и демонстративно прикрыл рот и нос. Ризли представлял и другое. Как он после этого жеста вжимал судью в стену затылком, марая его ослепительно белые волосы, вталкивал тот самый платок ему в рот и брал судью до дрожи в его больших молочных бедрах, стискивал крупный зад, раздвигая ягодицы в стороны, пока педантичный и вежливый судья скулил, молил, а, может быть, даже.. плакал. О, довести юдекса до слез... Членом... Сладкие сны, не дававшие покоя, стоило только припомнить, что где-то по поверхности, на суше, важно вышагивает притягательная фигура, изнывающая по грязным ласкам, которые не может себе позволить. Но очень их желает, Ризли не сомневался в этом. Возможно в непоколебимости этой веры была замешана его собственная одержимость и неудовлетворенность своими не обретшими воплощения за годы образами. Ризли позволил бы ему все. И согласился бы на все. Любое грязное желание судьи. Если бы судья желал послушную шлюху, он бы ее получил. Но Ризли знал, что Нёвиллет искал другого. Разве не видел Ризли на дне его глаз, редко глядящих на него в ответ, бесконечную печаль и усталость, вину, взывание к необходимости быть униженным и оскорбленным... Ризли отдал бы всего себя, самозабвенно бы терзал его и мучал, целуя и приговаривая мерзости - грязные, но такие честные, что судья бы заплакал еще и от них. Сколько писем с персональным приглашением высылал Ризли... Все, как одно, не были отвечены визитом, будто просто не дошли. Но Ризли знал, что они доходили. И, отчаявшись, окончил невзаимную переписку. И вот Ризли просыпается в ночи, чувствуя на тазовых костях тяжелый вес, а у шеи холодный язык. Ризли, испугавшись, что у его горла холодное острие ножа, распахивает глаза и буквально сбрасывает с себя лазутчика, в одно движение он, будучи одновременно самым недоверчивым человеком на свете и самым разумным человеком в тюрьме - хранящим под подушкой клинок, вытаскивает его из-под подушки и ловко подминает под себя большое тяжелое тело, не особо сопротивляющееся. Во время этой ленивой борьбы по грубым рукам полураздетого Ризли скользят бледно сверкающие в полной темноте волосы. И Ризли, даже при всей сонливости своего тела, понимает, что такие длинные и гладкие волосы могут быть только у одного человека. У его холодного палача и - но это позже - теплого жертвенника. Ризли вжимает его в постель, одной рукой заломив руки, другая его рука кончиком клинка мягко уперлась его гостю в шейный позвонок, под линией волос. - У тебя есть одно слово, чтобы оправдаться перед тем, как я вскрою твою глотку как консервную банку, - шепчет Ризли, играя с судьей и делая вид, что не смог узнать его красивых мягких волос. В его шепоте торжество и тихая похоть. - Герцог, - мягко выдыхает мужчина под ним. Не испуганно, не рассержено, скорее, удивленно. И, Ризли могло лишь показаться, но капельку восхищенно. Ризли слышит этот голос, поверить не может в происходящее. Но не спешит показывать судье своего счастья. Напротив, он притворяется, что по-прежнему не понял, кого вжимает лицом в постель, к чьей белой шее приставляет нож. Ризли позволяет себе притереться к упругой большой заднице, не скрытой плащом - мсье Нёвиллет неформален, сверху на нем только рубашка и тесные брюки с соблазнительно скрипящими сапогами. - Назови хотя бы одну причину, по которой этот клинок не должен пройти сквозь твой череп насквозь, мой широкобедрый друг... Ризли пристраивается мгновенно, будто по рефлексу - настолько часто Ризли от безделья надрачивал себе, воображая что-то такое, вставшим членом еще теснее. И судья... сладко вздыхает, прочувствовав, как же горячо его тут ждут. - Кажется, я нашел одну причину, - шепчет Ризли и небрежно, хотя, скорее, непринужденно разрезает клинком рубашку на спине судьи, отпуская его суетливые белые руки, которые тут же, сами по себе хватаются за кованую спинку кровати, будто Ризли их туда приковал - не очень удобно, но мсье Нёвиллет, похоже, мечтает о неудобствах намного более серьезных. Ризли в глубоком восторге, обнаженная широкая спина под его пальцами покрыта мурашками - от холода, но.. Ризли не хочет себе льстить, но допускает, что еще и от трепета или, быть может, кокетливого маленького страха... Самые смелые фантазии - все сейчас находятся под ним и поджимают от волнения свой мягкий упругий зад... Судья не скидывает его с себя. Соответственно, он.. доволен обстоятельствами. И находится лишь в начале того, что мог здесь пожелать получить, проникнув сюда ночью без свидетелей и без всякого сопровождения. - Что же ты молчишь? - спрашивает Ризли и, будто наслаждаясь новой дорогой покупкой, оглаживает Нёвиллету спину. - Бесстыдно прокрался ко мне в спальню и стыдливо замолк, стоило уложить тебя на живот... Как быстро одолела скромность твой душевный порыв. - Что вы хотите услышать от меня? - со смешной серьезностью тихо спрашивает Нёвиллет. Ризли слышит, как от волнения судья облизывает свои тонкие губы, похожие на красивую аккуратную рану. - Может быть, что-то конкретное? Ризли ерзает, чтобы сползти ниже и одним сильным движением стянуть штаны с бельем Нёвиллета ниже, оголить его зад. Примечательный, крупный настолько, что молния с пуговицами, не в силах удержаться от натяжения этим задом, трещат от решительности руки Ризли. Вот он его подарок, потрясывающийся от нетерпения, почти сверкающий в этой ночи - обертка уже не имеет значения, можно срывать ее без сожаления, этот подарок такой долгожданный, что не хочется терять ни секунды больше. Ризли поддевает под испорченными его резкостью брюками белье, чтобы в этих сумерках различить, понять, что это кружево. Резинка белья мягко щелкает о кожу Нёвиллета, отпущенная на место. Сразу же после этого в спальне Ризли звучит оглушительный шлепок, судья сдавленно вздыхает, сжимаясь всем телом, Ризли стискивает в руке, вероятно, раскрасневшуюся от немилосердного удара, ягодицу, большим пальцем слегка погрузившись в теплую ложбинку. - Я бы предпочел более аккуратный подход, - влажно шепчет Нёвиллет, его глубокий голос звучит особенно проникновенно. У Ризли сжимается сердце. И он чувствует себя негодяем, когда наотмашь снова бьет по мягкому заду, заставляя Нёвиллета быстро дышать и ерзать лишь сильней, шуршать тканью простыней, сжимать спинку кровати сильней. Так, будто такой крупный мужчина мог испытать хоть каплю боли, которую пытается изображать. Впрочем, если все искренне - Ризли нравится даже больше. - Моя рыбка, за аккуратностью приходить нужно до сумерек. А ночью в тюрьме опасно. Слишком опасно, чтобы разгуливать такой благородной непорочной красоте. Ризли короткими толстыми ногтями царапает по разгоряченной коже ягодицы. Нёвиллет выгибается, поднимая с подушки голову и почти оборачиваясь. И лаконично просит: - Аккуратней, - десяток впечатлений пережимают его горло, он задушенно и трогательно добавляет, - пожалуйста. Ризли чувствует себя чудовищем, когда зарывается в волосы на его затылке и нарочито медленно, с усилием вжимает его лицом в подушку, заставляя лечь обратно. - Нет, - с приторно вежливой лаской говорит Ризли. - Определенно, мой ответ - нет. И сжимает его зад обеими руками настолько сильно, что его ногти болезненно продавливают белую кожу, а его руки от напряжения начинают дрожать, он не щадит Нёвиллета, не жалеет собственной силы - все для его покорного судьи. А дыхание Нёвиллета становится глубже и чаще, с его губ сходит страдальческое мычание, мелодия которого становится значительно выше, когда большими пальцами Ризли затекает между ягодиц и гладит сухую напряженную дырку, ноги судьи раздвигаются шире, может быть, он раздвинул бы их еще шире, если бы спущенные брюки не стесняли его. Ризли слышит его жалобные звуки и чувствует такое удовлетворение, которого не чувствовал с тех пор, как совершил свое первое и единственное преступление. Поведение безобразно и развратно раздвинутых ног только усиливает его впечатления. - Р.. Ризли, - шепчет Нёвиллет. - Будьте аккуратны. - Нет...? - Он произносит свое нет с легким кокетливым, даже насмешливым удивлением. Его удивляют эти абсурдные просьбы. Не соответствующие ни обстановке, ни действительным желаниям собравшихся в этой постели. - Я прошу вас. - Мсье Нёвиллет, - снова Ризли дарит тяжелой рукой свою грубую ласку, хлопок оглушителен для них обоих. Ризли чувствует дрожь под собой с наслаждением, которое только копится и копится, все растет, хотя кажется, будто счастливей Ризли уже в эту ночь не станет. В его голосе вероломная страсть и сострадательная сталь человека, который рад бы помочь, да только не вправе. - Нет - означает нет. - Ваша Светлость, - урчит Нёвиллет. Из его голоса пропадает все страдание. Он почти урчит. Ризли снова отвешивает ему тяжелый шлепок, сил он не сбавляет, зад судьи, должно быть, отражает все рассветные краски, жаль, что не разглядеть этого в темноте. Ризли, нельзя подобрать слова лучше, боится, что Нёвиллет ускользнет, просто исчезнет, когда он поднимется с его тела, чтобы добавить комнате света. Ускользнет как неприлично короткий сладкий сон в его долгой горькой реальности или неприлично непорядочный любовник. - Мсье Нёвиллет... Вы когда-нибудь встречали водяных угрей или змей, обитающих в воде? - шепчет Ризли, ложась на Нёвиллета сверху так, чтобы его шепот ложился судье в острые уши. - Да, - тихо отвечает Нёвиллет. - Вы боитесь их? - Нет. - Совсем не боитесь? - Нет... Нёвиллет хотел было поинтересоваться о причине таких вопросов, сделал вздох, но Ризли перебил его, прижавшись губами к его уху вплотную. - Представьте, что одна такая решила поступить с вами крайне некрасиво. Обняла скользким телом толстое бедро и влезла туда, где вы нежнее всего. Проникла внутрь. Просто представьте, что змеи могут быть горячими. И сухими. Аккуратными они точно не бывают. - Вы ведь.. не змея. Кажется, Ризли слышит легкую.. насмешку. - Верно. Я - хуже. Ризли чувствует себя.. гадко и прекрасно. Он поднимается с мягкого упругого тела на четвереньки и кусает Нёвиллета под лопатку, вталкивается неприятно, незаботливо сухим пальцем внутрь. Нёвиллет становится оглушительно тих и даже перестает дышать, просто замирает. Ризли хрипло от возбуждения и немного пораженно смеется ему в спину и нежно целует его в свой укус, толкая сухой палец дальше, подозревая, насколько мало в этом приятного, но понимая, что в этом нет ничего критичного. Стоит руке Ризли качнуться, немного растягивая горячую внутреннюю влажность, такую тугую, что у Ризли поджимаются пальцы на ногах, как Нёвиллет, находясь в прежнем своем оцепенении.. вымученно выстанывает что-то неразборчивое, возможно, ругается. С таким несдержанным раздражением и возбуждением, что Ризли вожделенно окидывая напряженные мышцы спины.. ликует. А Нёвиллет все бормочет что-то об аккуратности. На грани слышимости. - Что заставило вас подумать, что вы обнаружите здесь аккуратность или нежность? И прочее, что вы только что стремились выпросить у меня. Мсье Нёвиллет? - Ризли снова делает свое фирменное, доводящее до какого-то исступления и вызова судейской сдержанности судьи движение, только на этот раз его амплитуда медленней и одним разом Ризли не ограничивается, он вновь усаживается судье на бедра, выпрямляясь. Одна его рука мучает судью между ягодиц, другая гладит дрожащую поясницу над копчиком, через которую отмечает реакции тела, покорно лежащего под ним Нёвиллета. Вдруг в его голову проникает совершенно случайная мысль. Что.. если верховный судья девственен? Потому просит аккуратности и так.. тесен внутри... Уважаемым чиновничьим фигурам легко беречь себя от грязных приставаний и необходимо от скандалов. Может быть, он пришел к Ризли за первым опытом под натиском собственной нежности и внезапно разыгравшейся к вечеру фантазии... Ризли пытается расставить приоритеты, это тяжело, потому что чем резче покачивается его палец внутри уже начинающего влажнеть судьи, тем отчетливее тяжелые вздохи. Что ему ценней - сделать все, что он пожелает, ведь он сейчас в полном праве совершить с судьей все, что угодно, или провести эту ночь с судьей так, что ему не станет стыдно за свою мазохистскую страстность, а станет только слегка приятно, и ему захочется с позволения своей нетронутой гордости вернуться. Теперь, когда Нёвиллет тихо шептал просьбы о нежности, ему вдруг казалось, это совершенно взаимоисключающие сценарии. Он решает спросить прямо: - Верховный судья Нёвиллет, вы ведь девственны? - Да, - выдыхает Нёвиллет сразу. Без смущения, но с таким отчетливым сексуальным напряжением... Даже раздражением. Ризли чувствует как в штанах ему становится совсем тесно, а в груди спирает от счастья дыхание. Чистенький, невинный судья... Его. И в самом деле - его, как в самых смелых мечтах Ризли... И именно поэтому судья полон светлых надежд на то, что с ним будут обращаться нежно. Вероятно, он, начитавшись романов или еще чего-то подобного, рассудил, что раз это его первая близость, то иначе и быть не может. Как мило. - Везде? - шепотом спрашивает Ризли. - Везде, - сразу же тихо отвечает Нёвиллет с такой интонацией, будто кается. Ризли чувствует капельку неуместного милосердия. И упирается лбом Нёвиллету между лопаток. Немного погружается в раздумья. Вспоминает, что не один и решает, что виновник отягощения его бедного рассудка может помочь поразмышлять. - Я хочу получить от этой неожиданной встречи все, - пространно объявляет Ризли, оставляя на спине смазанный поцелуй сухими губами и щекоча белую кожу тяжелым бычьим дыханием. - Ведь я грезил об этом с того самого момента, как получил от вас приговор. Отыметь судью в рот, - усмехнулся Ризли, по-шутливому мечтательно цокнув. - Грубо, чтобы он пускал сопли пузырями. Представляете, куда и к кому попали? Вы думали о том, куда несете свой пышный зад? - Ризли выпрямился снова, отмечая в себе эту суетливость, желание всюду исползать судью, будто он и в самом деле змея. Ризли довольно и заранее сыто крепко провел горячими ладонями по задним сторонам бедер Нёвиллета. - Но я соскучусь по нему. По вам. Мсье Нёвиллет. Я имею тенденцию скучать. Ждать. Так скажите мне, мой мудрый друг, как мне поступить? Рискнуть тем, что вы вернетесь, - трахнуть грубо, задушить вас до слез и оргазма, как мне и вам этого хочется, и больше не ждать вас, покрытого стыдом за содеянное, здесь? Или рискнуть своими желаниями, зная, что вы не позволите мне больше удовольствия видеть вас в неглиже. Пожертвовать этой встречей - обращаться с вами так, будто это наша первая брачная ночь? В обоих случаях вы можете не вернуться. Но в одном сценарии я получаю то, что давно хочу, а в другом вы продолжаете думать о себе, как о приличном человеке. Как же мне поступить? Нёвиллет чувствует, что плавится от легкой боли внутри, от прикосновений к заду и пояснице, чувствует сколько жара лезет изнутри, из взволнованного сердца на скулы, раскаленные от грубых интимных касаний, у Нёвиллета заблестели от напряжения глаза... Ризли убирает свои руки отовсюду. - Верховный судья, как мне поступить, - урчит Ризли, снова взяв в руки клинок. Он умело рвет лезвием брюки до конца, не трогая сапоги. От кружевного белья, прекрасно тянущегося, ноги Нёвиллета не освобождаются. Такое у Ризли виденье. - Я не.. знаю, - выдыхает Нёвиллет. - Вы не знаете? Юдекс, вы не знаете? - восторженно усмехнулся Ризли. - Достаточно вашей невинности. Скажите. - Почему вам нужны мои слова? - приторно вежливо, оскорбительно невозмутимо проговорил Нёвиллет, пытаясь упереться в койку руками и поднять плечи выше. - Мгновение назад вы игнорировали мои просьбы быть аккуратным любовником... Ризли грубой рукой нажал Нёвиллету на затылок, чтобы тот снова обмяк, опустил свою голову обратно вниз. - А вы уже обижены? - Судья был послушен, но Ризли продолжил вдавливать судью щекой в подушку, наклоняясь ближе. - Неужели вы уже сделали вывод, что ошиблись в выборе любовника? И не спуститесь больше? - А вы пробовали подняться? Ко мне? - с возбужденно тяжелым дыханием спросил Нёвиллет так запальчиво, что у Ризли тоже зарделись щеки. - Я в вашем красивом кабинете буду как.. - Ризли запнулся, чтобы придумать максимально грубое и некрасивое выражение. - Грубая серебрянная статуэтка античного героя, - продолжил судья шепотом. - Я вам нравлюсь? - Мгновение назад вы называли меня наивным. Я теряю терпение... Что вы со мной делаете... - А вам нравится то, что я делаю? И что я хочу с вами сделать? Как вы находите мой подход к любви с вами? - Просто действуйте, делайте, что пожелаете. Может быть, только вам под силу... - Лишить вас власти на мгновение? Взять немного вашей ноши на себя? С чувством внимать вашему желанию тоже подвергнуться наказанию? Не заробеть и заставить вас молить о пощаде, дать вам прочувствовать то, что вы прежде могли только видеть перед собой. Унизить вас и оскорбить? Этого вы хотите? - Да, да. Да. Именно так, - проскулил Нёвиллет, возбуждаясь от мысли, что Ризли так прав. - Да. Ризли чувствует, как внутри клокочет восторг, обожание, любовь и страсть. Ведь он все это время был прав, действительно прав, - судье всегда нужно было именно так. Именно так, как нужно было Ризли после их первой и роковой встречи в суде. Року этой встречи Ризли посвятил свои мысли целиком. Исходя из количества любовников судьи - он, возможно, тоже. Но Ризли и не надеялся на это, для него все было прозаичнее - каждое его письмо завуалированная сексуальная угроза. Тонкая и, под стать адресату, изящная... - Ризли, глубоко, подожди..те, подо-.. подождите, Ризли... - низкое урчанье Нёвиллета становится вязким. От грубых ласк Ризли у него беспокойно перекатываются под белой мягкой кожей мышцы, он весь ерзает, желая получить больше. Стоит только Ризли потянуть его за волосы, необыкновенно, чудесно мягкие, стоит ему вновь оскорбить судью грубым шлепком по упругим широким бедрам и заднице - судья обмякает и возбуждающе стонет. Иногда настолько мягкими звуками, что Ризли, не в силах сдержать порыва души, крепко кусает его за загривок, с силой стискивая зубы, оставляя броские и вполне однозначные следы от зубов. На загривке, на плечах, на шее. - Вы полюбите меня? - рычаще спрашивает Ризли. Внезапно даже для себя самого, его внимание к собственным словам притупляется чужими стонами и жаром. Но рычанье ему только мерещится, Нёвиллет в этот же момент слышит тихий, зловещий, но жалобный шепот. - Вы способны? Он не останавливается, все провозит тяжелое тело под собой по постели вперед, Нёвиллету приходится снова взяться за спинку кровати, чтобы перестать ездить по постели под натиском Ризли. - Нёви... Я ведь могу тебя так звать? Днем - вы мой в определенном смысле коллега, судья Нёвиллет. Ризли натягивает его волосы, наспех намотав на кулак и буквально выволакивает за них вверх, подняться, опереться на спинку кровати и подталкивает немного прогнуться. - А ночью вы.. мое развлечение, моя тайная больная страсть, а еще моя жадная, покорная.., - Нёвиллет весь обращается в слух. И даже оборачивается, чтобы сцеловать непозволительное слово с губ Ризли. Но Ризли обманывает его ожидания - только шепчет ему в губы, - Скажите сами, кто вы. Ризли замедляется, для него это тяжело, но он готов подождать. За годы фантазий он научился ждать в совершенстве. И кто ждет, как известно, обязательно дождется. - Ну же, Нёви... Кто ты? Прогнувшийся, позволяющий хлестать себя по своей сочной заднице, резать на себе одежду, игнорировать всякую твою волю, желающий только плакать от грубого секса с преступником-убийцей, - кто ты, Нёви. - Ризли широко вылизывает ему шею, прикусывает. И милосердно подсказывает, - Моя.. Нёвиллет отвечает, тихо возбужденно рыкнув нужное слово. Но, вместо ожидаемого удовлетворения, Ризли становится только строже и жестче, сохраняет верность себе и почти безвозмездно дарит судье незабываемые впечатления, терпит, когда набойка каблука этих его.. за неимением более подходящего слова - блядских сапог, царапает ему щиколотки в кровь, а потом наблюдает, с каким сытым вожделением, верховный судья смазывает с них застывшую кровь. В этом взгляде нет ничего девственного. Но это уже совсем другой разговор. Ризли обязательно начнет его, после того, как впустив пальцы во влажный горячий рот своего развратного гостя и дернув его за верхние передние зубы двумя пальцами к промежности, получит свое почти безвозмездное незабываемое впечатление от ужасающе длинного языка. Ох. Ну разве он не ждал его?