Вспоминая Бога

      Александрийский дворец, запах благовоний, шелест шёлковых одежд по мраморным полам составляли единственную жизнь, которую Хармиана знала. Её греческие корни были стёрты печальными обстоятельствами. Подаренная в юном возрасте Клеопатре, девушка стала тенью, верным спутником и исполнителем. Хармиана видела, как политические расчёты переплетались с личными чувствами и как хозяйка покорила властителя мира, находилась рядом в дни триумфа и в час падения, когда царица спешно покидала Рим. С возрастом рабыня осмелилась откровенничать о собственных желаниях, роль покорной усладительницы заменила другая — роль советника. Шекспир недаром делал упор на детали и скромному персонажу в пьесе уделил достаточно много внимания, чтобы меткий заинтересованный взгляд обнаружил, что Хармиана испытывала разочарование. Пока госпожа с ее неподражаемым талантом манипуляции плела паутину вокруг Марка Антония, стремясь упрочить власть над Египтом, сама угодила в водоворот страсти, — и тогда Хармиана напоминала о былой любви к доблестному отважному Цезарю, чью память Клеопатра попирала. Полководец же, прославленный за честное имя, ступил на путь борьбы, превратился в интригана и увядал вместе с расколотой империей. Он охотно женился на Октавии, солгал о намерениях сохранить политический союз с триумвиром и совсем затуманил голову супруге. Та добродетельно защищала его в Риме, не подозревая, что Антоний с Клеопатрой, готовясь к войне, объединили под своим началом народы Азии и Африки. Впоследствии Хармиана вела царицу чуть ли не силком к нему, опозоренному после неудачи в море — сквозь строй галер Антоний бежал с поля боя за женщиной — и просила проявить к любовнику сострадание. Презрение моя героиня сменила на жалость: она больше не осуждала человека, который, поддавшись страсти и амбициям, пытался занять место великого завоевателя и был заживо погребён под сетью обстоятельств. «Пороки же богами нам даны, чтоб сделать нас людьми, а не богами…» Ревнивая, непостоянная, капризная царица решилась на тайный сговор с врагом в надежде, что её с детьми пощадят и египетский трон оставят, — предательство обрекло Антония на громкое военное поражение. Именно Хармиана предложила Клеопатре укрыться в усыпальнице во время осады, пока разгневанный воздыхатель всюду искал «негодницу», чтобы убить. Затем публично короновала госпожу после её смерти, когда в гробницу вошли Октавиан с соратниками.       Я понимала, почему Уилсон вывела Таню из игры. В минуты отчаяния Антоний жалел об отказе от «редкостной жены» ради блудницы, а роман между актёрами создавал чувственность в общении с Октавией, тем самым отбрасывая Клеопатру как третью лишнюю. Но чего американка не предугадала, так это вспыхнувшее ярким светом пятно у себя под носом, голос разума и совести, не просто служанку — помощницу, способную усмирить ярость и утешить в скорби. В первом акте Хармиане предсказали, что она «влюблённой будет чаще, чем любимой», — и волею судьбы Хармиана сопереживала несчастным, жалела и полководца, утратившего доблесть под натиском вожделения, и царицу, задушенную противоречиями. В завершение пьесы рабыня доказала преданность Клеопатре, позволив змее укусить грудь уже после того, как правительница скончалась, — и тем самым явила величие любви, принадлежавшей «наследнице славнейших государей». Критики считали второстепенных персонажей Шекспира блёклыми, игнорируя тот факт, что драматургию создавали для театра, а не для лёгкого чтения, и вопрос, каким герой покажется, целиком зависел от артиста, не автора.       На сцене я чувствовала себя по-настоящему живой, наслаждалась каждым мгновением присутствия под софитами. Техники изрядно постарались: на фоне сцены возвышался сфинкс с мудрым каменным взглядом, в золотой дымке вырисовывались очертания пирамид, массивные колонны, иероглифы, канделябры и разные атрибуты дворца будоражили воображение. Когда поднялся занавес, реальность с её уродливыми конфликтами, бесцветностью, заземлённостью развеялась в пыль — воплотилась легенда. Больше двух лет я работала с волшебством мира кулис, знала, как использовать реквизит, чтобы донести сообщение до зрителя. В названии имя Антония предшествовало другому: это была его трагедия, запечатлённая Плутархом ещё в первом веке. И когда мужчина гордо занимал трон рядом с правительницей Египта, окружённый лизоблюдами, вождями разных племён, внебрачными сыновьями, жрецами чужой религии, Хармиана, которая танцевала вместе с полуобнажёнными наложницами и служанками, внезапно взяла в руки пурпурную мантию полководца. Я действовала иначе, не пыталась соблазнить властителя и понравиться, как девушки, которые извивались под бой барабанов, олицетворяя дух греховного разнузданного Востока, — нет, моя Хармиана предчувствовала беду и потому нежно покачивала мантию, которая со стороны выглядела окроплённой кровью. Я предрекала страшную участь её владельцу и в заключение действа, совершая коленопреклонение под рваную ретивую музыку, вознесла над собой одеяние как жертву во время ритуала: мы губим тебя и оплакиваем.       Неудивительно, что изображающий полководца Андрей откликнулся на язык жестов. Мы были партнёрами очень долго и интуитивно доверяли друг другу в импровизациях. Марк Антоний позволил рабыне надеть роковую мантию перед сражением, принимая сочувствие, — такая близость могла существовать между братом и сестрой, воином и монахиней, что по природе, конечно, отличалось от безумного влечения к Клеопатре. Венец богини Изиды я водружала на голову покойной медленно и с благоговением. Смерть разлучила нас, подарила желанную свободу, — мечтами Хармиана делилась с прорицателем, спрашивая про замужество, — чего стоило встретить победителей и войти в новую эру? Но ядовитые зубы впились в область сердца: я не могла переступить через госпожу, слишком любила и потому предпочла умереть в старой эпохе.       Зал взорвался овациями. После финала уставшие, но счастливые актёры выходили пожинать плоды. Ирме и Андрею достались бурные, но предсказуемые аплодисменты. Шум заметно усилился с моим возвращением, хлопки зазвучали громче и более страстно. Люди оценили попытку сотворить из второстепенного персонажа, чьё имя числилось предпоследним в списке, глубокий запоминающийся образ. От бешеного внимания я немного растерялась — в успех почему-то не верилось, — и метнула осторожный взгляд на звезду. Выражение лица Ирмы расшифровке не поддавалось. Я ожидала заполучить злость, обещание мести, что угодно, кроме загадочной пустоты: под маской холодности обычно таилась опасность. Варьете пылал от восторга и ненормальной радости. Костюмеры, музыканты, бутафоры и суфлёры поздравляли с выступлением. Во мне видели символ сопротивления и неприятия всего, что навязывали против воли, в частности популярного мнения о миссии американки, якобы она «спасёт советское искусство». Народу опостылели авторитеты. Таня пустила слезу, пока обнимала, и я отлично понимала состояние подруги, терпящей издевательства на репетициях: Ирма лишилась права чему-либо поучать артистов.       — Махнём в бар? — спросила девушку.       — А как же остальные?       — Предпочитаю твою компанию, — я улыбнулась блестящим голубым глазам. — Настроения нет общаться с кем-то ещё.       В спешке я стянула костюм, чувствуя, как кожа задышала после нескольких часов напряжения, единственное, от чего не избавилась — чёрных стрелок в уголках глаз. Уже натягивая шерстяное пальто на плечи, услышала скрип двери.       — Кто бы мог подумать, что в Варьете скрываются такие таланты?       Шатенка, медленно ступая по чужой гримёрке, придирчиво осмотрела ряд зеркал, манекены, столик с косметикой и ситцевое платье на моей фигуре.       — Здесь каждый находится на своём месте, мисс Уилсон, — я отвечала сухо, стремясь показать, что не намерена выяснять отношения или, хуже того, драться.       — Ирма. Мы всё-таки знакомы не первый день, — она оголила зубы.       — Ирма.       — Кое-кто может решить, у Клеопатры была соперница. Служанка бросила вызов госпоже.       Итак, дива ждала оправданий, смущённых заверений, что её достоинство вовсе не собирались ронять в состязании за титул главной солистки, вероятно даже, извинений за хорошую игру. Именно за этим она проникла сюда, как хищница: напомнить конкурентке, почему нельзя лезть на рожон.       — Люди оценивают картину исходя из своего опыта. Такова суть искусства, — я придерживалась старой тактики.       Дверь распахнулась, в комнатку ввалилась Таня с откупоренной бутылкой шампанского и бокалами, одолженными у коллег.       — Даша, ну ты как? — громко спросила подруга, а, заприметив Ирму, замолчала.       — Уже почти готова.       Столкнувшись лицом к лицу с человеком, чьей карьере вредила, американка сумела сложить два и два. Слова не требовались. Мне достался короткий, но весьма выразительный взгляд, прежде чем женщина вышла под звонкий цокот каблуков к толпе, снующей по коридорам.       — Змея приползла ужалить? — прокомментировала действо Татьяна.       — Знаешь, по сравнению с Майгелем она ужик.       — Червяк.       — Не сказала бы. Кусает больно. И атакует внезапно.       — Спасибо, — сказала она странно серьёзным тоном.       — За что?       — Ни у кого не хватило духу прищемить стерве хвост.       — Я просто делала свою работу.       — Чёрта с два! — вскипела Таня. — Ты опозорила звезду мирового класса! Рабыня превзошла царицу! Да Латунский такие статьи наклепает, он же тебя обожает.       — До сих пор не понимаю почему.       Мы долго дурачились, глотая пахучий и неприятный на вкус напиток, затем протискивались сквозь стену из многочисленных театральных работников, журналистов, поклонников и зевак на тёмную городскую улицу, где было по-осеннему свежо и гораздо тише. Ветер, наполненный ароматом сырой земли, весело трепал волосы. В мокром асфальте отражались огни иллюминации. В трамвае на нас косились, реагируя на заливистый смех, однако предупреждений не делали: до конца поездки все пялились в окно, стараясь игнорировать шкодливые перешёптывания. В баре царила непринуждённая атмосфера, захватывающая с первых же секунд, едва ноги пересекли порог. Кто-то извлекал на гитаре задумчивую мелодию, студенты организовали настольную игру с участием пива, вина и чего покрепче, влюблённые сидели обособленно, а солидные старички поднимали тост за покойных товарищей. Тогда-то судьба и свела в очередной раз с Сашей Рюхиным. Мужчина активно замахал рукой из дальней стороны зала, и мы с подругой, переглянувшись в лёгком сомнении, отправились к нему в полумрак хотя бы ради вежливого приветствия. Александр выглядел иначе, нежели весной; добротный пиджак, одеколон, причёска сообщали о положительных изменениях. Я представила Таню Измайлову, которая меньше чем за минуту расхотела покидать компанию нового знакомого, а ещё минут через десять на стеснённость не было и намёка. Поэму Рюхина — что-то о крепкой дружбе в период революции — встретили очень тепло. Вчерашние противники вдруг превратились в воздыхателей: тираж принёс внушительные деньги. Автор испытывал невероятный подъём сил.       — Муза посещает, не когда ты отключен от жизни, а когда проживаешь жизнь со всеми её аспектами, принимаешь и горе, и боль, и предательство, — с горячностью поведал Саша. — Раньше не только предназначением, но и самой природой искусства считалось подражание, но теперь я верю, истинный творец не копирует человеческое бытие. Для этого ведь не требуется чувствовать, достаточно технических навыков, например, ораторского мастерства и прочего, чему учат в академиях. Нет, творец воссоздаёт жизнь, а не имитирует вещи, понятные всем вокруг.       — Теперь вы нонконформист?       — Я прозрел слишком поздно.       — Если честно, — добавила Таня, — ты играла не совсем шекспировскую Хармиану.       — Возможно, моя Хармиана — это мои впечатления о шекспировской.       — Так и должно быть, — мужчина охотно согласился с утверждением и запальчиво продолжал: — Читатель находится не за пределами авторского мира, он берёт функцию соавтора, поскольку без его восприятия мира попросту не существует.       — Кант говорил нечто подобное, — весело отозвалась я. — Мы познаём мир не таким, какой он есть на самом деле. Всё, что видим и слышим — личное представление о реальности.       — Расскажите о своей революции, — задорный голос Татьяны обратился к Рюхину. — Если Кант прав, моя революция будет отличаться от вашей.       — Превосходная идея! — воскликнул поэт. — Проведём эксперимент. Греки считали, истина рождается в спорах, а мы найдём её здесь, с добрым хмелем и свиными рёбрышками.       — Так считал Сократ, не надо впутывать других греков. Они известные любители вина, — отвечала я, поднимая бокал: последний тезис не отразили никакими опровержениями. А через полчаса взаимных подначиваний, обсуждения новостей и планов открылась картина, которую, вероятно, партнёры ещё не осмыслили. Татьяна хохотала, прислонив ладони к губам, пока Александр делился наблюдениями за чем-то, что ускользало от моего внимания, и казался достаточно взволнованным. После бокала шипучего обнаружить, что девушка, эмоциональная, скромная, идеально попадала в пазлы мозаики, где располагался он, чуткий и мягкосердечный, было сродни удару молнии. Ей не приходилось доказывать свою привлекательность, гнаться за идеалами, чтобы заслужить признательность, актриса просто нравилась Рюхину, беспричинно, без нагромождения всяких отвлекающих от неё самой вещей — от пёстрого платья до связей по работе, — что ценили другие мужчины, которые бежали потом за более выгодной партией. «Чудны дела твои, Господи», — обронила я под нос и, прикончив шампанское, решила навестить бармена, а заодно не мешать страждущим.       Почему-то хотелось, прильнув к твёрдому плечу Воланда, смеяться над превратностями судьбы. Он бы подул в шею и упомянул парадоксы. Алкоголь вытаскивал наружу запретное и неозвученное из-за страха перед коварством, и обида, что Воланд свободно покинул рамки моего собственного бытия, снедала наравне с любопытством и щемящей тоской. Дьявола подобное, конечно, не мучило, это удел людей — страдать и упиваться страданиями, чтобы заполнять душевную пустоту.       — Добрый вечер, — тяжёлый голос выдернул из созерцания перечня напитков в меню и круглого лица бармена. Возле стойки в торжественно чёрном костюме очутился не кто иной как Майгель с хронически суровым выражением глаз за очками.       — Вы меня преследуете? — изумлённо спросила, быстро осматривая помещение. Комиссар невозмутимо отнёсся к молчаливым риторическим вопросам вроде «Какого чёрта понадобилось в кабаке?» и «Неужели опять?»       — Вижу, празднуете, — лаконично изрёк.       — Так премьера же. Сегодня всё можно, — с нахальной улыбкой я ткнула пальцем в иллюстрацию глинтвейна в журнале, намереваясь постичь прелесть лиходеевского состояния и, если повезёт, вызвать Воланда.       — Пару часов назад я говорил с директором Варьете. Убеждал, что ваш талант нужен стране, — ввернул энкавэдэшник, наслаждаясь замешательством.       — Он недоволен импровизацией?       — Рудской активно хлопотал, чтобы мисс Уилсон устроилась в театр. Как думаете, Павел Иванович сильно обрадовался, когда вы опрокинули его протеже на уровень бездарности? — медленный смакующий тон убил настроение напрочь. Адреналин выжег из крови токсины, мозговой механизм дал ход, и я догадалась, почему Ирма изъявила желание победеседовать. Её удивило, почему гроза НКВД, бич интеллигенции защищал актрису.       — Полагаю, нет, — кивнула Майгелю. — Знаете, не стоило беспокоиться. Завтра я бы сама поговорила с Рудским.       Комиссар быстренько изучил меню и заказал виски.       — Вам не нравится Ирма Уилсон? — рискнула полюбопытствовать.       — Эта женщина не та, за кого себя выдаёт, — ответил нарком, а обратив внимание на поведение бармена, который подобрался ближе, мягко взял за локоть и утянул к столику. Усадил, как джентльмен, распорядился насчёт закуски: явно хитрил, усыплял бдительность. Рюхин с Татьяной вообще пропажу не заметили, хихикали там в углу: меня могли уже на Лубянку везти, пока они о революции дискутировали и о философии.       — Ладно, вы ведь не ужинать пришли. Всё плохо?       — Есть подозрение, американка готовит террористический акт, — огорошил Майгель и, пока боролась с потрясением, закинул удочку. — Магистр что-нибудь о ней рассказывал?       — Магистр? — я не сразу сообразила, кого энкавэдэшник подразумевал под «магистром», как-то позабыла об альтер-эго Воланда. — Опять вы за старое!       Тот принял скучающий вид, мол, мы в это играли раньше, хватит.       — Ну, она ведьма, — неловко пожала плечами. Отрицать матёрый атеист ничего не стал.       — На собраниях Ирмы Уилсон участвуют научные деятели, профессура, композиторы, представители полусвета. Просвещённая публика.       — Просвещённая в какой теме?       Официант вовремя вклинился с янтарным виски и горячим глинтвейном, правда, пустым, без гвоздики и апельсина.       — Вы задаёте правильные вопросы, — Борис Петрович от странного диалога получал удовольствие. — Уже навещали господина Бенгальского?       — Хотела его проведать. Понятия не имею, чем бедолага занимался в ордене, если вас это интересует.       — Мы и так знаем чем. Бенгальские состояли в оккультной группировке, они и артисты из других театров Москвы и Ленинграда, — мужчина одарил скользкой улыбкой. — Людям нравится мистика.       Оставалось загадкой, как, взаимодействуя с масонской ложей, он укоренился в материализме.       — Голова Жоржа недостаточно мистическая?       Внезапно из груди наркома вырвался смех, дикий, ненормальный для его состояния. По спине пробежала дрожь. Точно кролик, я завороженно наблюдала за эмоциональным взрывом того, кто являлся глыбой, неприступной гранитной стеной, воплощением самоконтроля. В этом чудилось что-то первобытное, жестокое, скверное.       — В основе всего, что человек принимает за материю, лежит чистое сознание. А сознание влияет на реальность крайне удивительным образом, — Майгель пригубил виски и пустился в любезные объяснения. — Прямо сейчас мифологическая картина претерпевает глобальные изменения. Мы больше не живём в замкнутом пространстве между землёй и небом, как наши родители в начале века, когда не совершалось открытий в области астрономии, физики, психологии. Почитайте о теории относительности Эйнштейна: какие споры она породила! Мир не таков, каким был для сотен, тысяч поколений предков. И естественно, есть силы, которые пытаются подогнать старые мифы под новые правила.       — Изобразить Христа сверхчеловеком, например, — пробурчала я, недовольная покровительственным тоном и умилённостью, с какой он взирал поверх блестящих стёкол очков.       — Признать Магомеда ещё одним пророком, равным Христу, объединить обе религии в продукт гуманизма, — восторженно подхватил комиссар. — Я скажу это один раз, а вы сохраните в тайне. Марксизм целиком и полностью списывали с иудаизма. Того, кто разобрал программу на части, сослали строить Беломорско-Балтийский канал, ибо люди должны быть слепы и покорны, а не умны. Две тысячи лет назад зловещего Яхве превратили в любящего Отца, покровителя рабов: именно рабы составляли большую часть населения планеты. Так распространилось христианство. Сейчас из Бога лепят нечто совсем другое.       — Ну, Иисус не считал Яхве Отцом. Насколько я помню, бога Ветхого Завета в Евангелии прозвали «человекоубийцей» и «отцом лжи», — я возражала из чистого упрямства, памятуя вдобавок, как забавлял Воланда обман с золотым тельцом. — А ещё Христос сказал: «По плодам узнаете их». Иисус, Магомед, Будда, Заратустра важны не за то, кем были, а за деяния. Божественными они стали за слова, поступки, смелость. Они не будут пережитком прошлого, пока человек существо моральное. А в глубине души все хотят стать лучше.       — Не все, — отозвался энкавэдэшник с мнимой скорбью по благородным порывам. — Некоторые под «лучшим» понимают власть и силу.       Майгель, конечно, имел в виду Ирму и тех, кто состоял в ордене. Чтобы решиться на ритуал, влезть в чужое тело, стереть себя прежнего, необходимо обладать извращённым умом и чудовищной, воистину проклятой натурой. Мы, наконец, достигли причины, почему нарком находился здесь; спорить дальше, жонглируя словами, казалось глупо. И Борис Петрович тоже это почувствовал.       — Райт и Уилсон прямиком из Америки привезли любопытную книгу. С момента написания она неоднократно подвергалась редакторской правке, но, невзирая на изменения, вызвала широкий резонанс.       — Вам нужен экземпляр? — уточнила я со скепсисом. — Ладно, и о чём книга?       — Маг-мистификатор Алистер Кроули описал встречу с дьяволом в пасхальную неделю тысяча девятьсот четвёртого года.       «Пасха», — сверкнула мысль, и непристойное волнение от столь знакового совпадения смешалось с удивлением от того, как тонко в атеистическую панораму вклинивалась настоящая Тьма и как грубо разрезала холст.       — Вы же не верите в дьявола, — ухмыльнулась в ответ.       — Кроули принимал наркотики, — парировал Майгель. — Текст легко можно счесть фантазией, плодом больного воображения. Случай, как у вашего друга.       Мастера трогать не стоило: я бросила хмурый взгляд, намекая, что закончу полемику, если продолжит брызгать ядом.       — Однако, — тот уступил, возвращаясь к основной теме. — Однако никто не пошёл бы на жертвы ради пустых галлюцинаций, особенно элита. Богачи, политики, бизнесмены, банкиры… Нужно выяснить, какое сообщение Кроули получил от человека или существа, назвавшего себя Хором.       — Хором, — повторила со смутным ощущением тревоги и озадаченности.       — Это имя египетского бога, — нарком, метнув острый взгляд, с ехидцей произнёс: — Вы правы, я не верю в дьявола. Я собираю факты.       — Предлагаете влиться в компанию Ирмы?       — Приятно знать, что вы согласны сотрудничать.       — Мы не союзники, — предупредила возмущённым голосом. — Надо с этим разобраться из-за Андрея Булатова, он привязался к американке, и неизвестно, сколько моих знакомых у неё под каблуком. Если всё, что вы сказали, правда — про терроризм… Я не могу просто отбросить это.       — Как и всегда.       Беседа, хотя длилась недолго, вымотала до предела. Бар гудел, музыка, звон бокалов, мелькающие в свете ламп силуэты сливались в единый фон, и лицо Майгеля — живая декларация скрытого триумфа и снисходительности — преграждало путь в тёплое пространство беззаботности и эйфории. Он умел добиваться своего, манипулировал, я же не располагала опытом и часто была наивна, потому могла спасаться лишь бегством. Так и поступила: поднялась из-за столика и примкнула к старой команде. Рюхин вещал о футуризме, авангардизме и художественных выставках, Таня совсем расслабилась, а у меня кусок в горло не лез из-за всего, о чём сообщил энкавэдэшник. Место, где сидел, пустовало. Исчез.       Из фрагментов вырисовывался орнамент. Историю переписывали: закладывали идеи в фундамент, как раз когда человечество строило буквально всё с нуля — искусство, религию, модель мира — используя умы образованного меньшинства, не вписавшегося в государственную систему. И не важно, о какой системе шла речь, советской ли, германской, американской, — для международной организации границ не существовало.       — Что комиссар хотел? Есть проблемы? — поинтересовался Саша. Его лекция о «Чёрном квадрате» Малевича пролетела мимо ушей.       — Так, нервы трепал.       — По-моему, Майгель в неё тайно влюблён, — жарко нашептала подруга. Глинтвейн больно ужалил глотку, я поперхнулась и закашляла.       — Аккуратнее! — напугавшись, воскликнул поэт и постучал по спине.       — Возьми слова назад, — прохрипела Татьяне.       — Нет, это мнение коллектива, — блондинка широко улыбалась. — Многие заметили, он появляется в Варьете, именно когда у тебя репетиция. И кабаками не брезгует: всё ради запретной любви!       — Какой ужас. Нет. Нет, нет…       — Вообще-то между вами есть напряжение, — добавил Рюхин.       — Он мой заклятый враг! — подумав, что парочка просто издевалась, я с укором вымолвила: — Дураки…       Веселье кончилось на следующее утро, когда москвичи, во время завтрака или в дороге, открыли газеты и на полосе, посвящённой культурной жизни столицы, прочли рецензии о спектакле «Антоний и Клеопатра». Надо отметить, рецензиям верили безоговорочно, — не могли же начальники столь серьёзное дело поручить специалистам, не сведущим в театральном искусстве и литературе, — потому написанное становилось каноном сразу с момента публикации, а уж если кто брался оценку от критика оспаривать: ну что же, после драки кулаками не машут.       — Слушай, мне обидно, — Светлана дулась на кухне. — Ты должна была дать хотя бы один пригласительный.       — Извини, совсем замоталась, — ответила ей сиплым голосом и заглянула в холодильник, надеясь обнаружить там банку с огуречным рассолом. — Выступление на другой неделе, я достану билет.       — Нет, поздно. Боюсь, повтор не сравнится с оригиналом.       — Ты о чём?       Поверх аляповатой клеёнки на столе красовались жёлто-серые листы, и крупный заголовок на них «Хармиана и Антоний» послужили наилучшим объяснением гомерическому смеху соседки. Из сотни разбитых на колонки строк взгляд по отдельности выцепил: «На сцене не оказалось лишних», «Трансформация второстепенного персонажа рука об руку шла с мироощущением главного героя», «Клеопатра была от Марка Антония оторвана, её роль сводилась исключительно к наслаждению собой, что упростило образ до извращённой несуразности».       — Латунский в своём репертуаре, — отозвалась я, смакуя в голове ехидную фразу «извращённая несуразность», как если бы автор статьи интуитивно почувствовал в натуре Ирмы обманчивое и неестественное.       — Я бы продала душу, чтобы увидеть, как ты избивала Уилсон у всех на глазах. Нет, без шуток… Что ты устроила? Решила преподать мастер-класс звезде мирового уровня? Ещё и в день премьеры? — Света продолжала паясничать. — Бедная американочка! А что думает режиссёр?       — Понятия не имею.       — Ты отошла от плана, не согласовав изменения? — вскричала она возмущённо-восторженно.       — Майгель уже намекал на проблемы, — сообщила с тяжёлым вздохом, который по большей части относился к вопросу, как победить похмелье, нежели к грядущим неурядицам в Варьете. — Где чёртов рассол?       — В НКВД тоже интересуются постановкой?       — Скорее, интересуются мисс Уилсон. Она очень подозрительная.       — Не сомневаюсь, — скалилась Света. — На её месте я бы расцарапала тебе лицо.       — Кошмар. К счастью, она умная женщина и умеет держать удар.       О спектакле «Вперёд в будущее» забыли моментально, как только убрали декорации: не помогли ни рекламные вывески, ни отклики важных партийных лиц. С нынешним проектом творилась история совсем иная. Шоу хотели вывести за пределы кулис, темой публичного интереса обозначить любовные отношения Ирмы и Андрея: зритель бы следил за тем, как страсть Марка Антония обретает реальные черты, — а вместо романтики получили войну. Как ни странно, в войну верили охотнее. Тут и там возле театра ошивались журналисты, которые после пылких рецензий выковыривали детали скандала. Ажиотаж дирекцию в одинаковой степени радовал и беспокоил. Довольно быстро Варьете разделился на лагеря: поклонники Ирмы сочли моё выступление нечестным, противники радовались провалу актрисы, нашлись и разочарованные, кто польстился на новизну магнетизма и эротизма. Я не предполагала, что дерзкая выходка выльется в масштабное сражение, и боялась последствий. В первые дни откровенной и гнусной травли мисс Уилсон не появлялась в обществе, пока кругом вопрошали, чем оправдана чрезмерная благосклонность чиновников к живому олицетворению империализма и буржуазии. Создавалось впечатление, это теневые силы использовали мою работу как шанс превратить маленькую шекспировскую трагедию в политический конфликт, чтобы не просто похоронить репутацию, но разрушить жертву до основания, сжечь душу.       Можно искалечить душу, когда она есть.       Ирму не пугали пересуды и гнев толпы. Женщина выжидала удобный момент для атаки, давая время угомониться и, что важно, вычисляя сторонников и врагов. На милосердие надеяться не стоило. Я начинала догадываться, ведьма готовила изысканное, тщательно спланированное наказание, и что, конечно, с первым объектом для расправы определилась заранее.       Где-то в центре города меня выловил журналист, пока под ливнем пыталась добежать до булочной. Прежде чем успела вежливо отослать гражданина в пресс-службу Варьете, прозвучали гудки знакомого белого автомобиля. Из окна улыбалась холёная американка, а плечистый темноволосый водитель спешил распахнуть дверцу: отказ от приглашения официально подтвердил бы вражду с мисс Уилсон.       Она грамотно расставляла сети.       — Забирайтесь скорее, пока не слопали акулы, — сквозь шум дождя прорвался приветливый задорный голос.       Глуша протест и мысленно повторяя, что не ищу конфликтов, я села в салон.       — Спасибо, — сказала невольной сопернице. Пальто намокло, с волос стекало, ещё и потряхивало от холода. Актриса, наблюдая почти болезненное состояние, цинично прокомментировала:       — Какая жуткая погода. Будто кто-то важный умер. Ренат, дорогой, отвези нас в тот милый ресторан. Дамам нужно согреться и пообедать.       А обнаружив на моём лице удивление, припечатала:       — Не смотрите так. Что будете есть дома, кислые щи? Другое дело сёмга. Или ягнёнок, если не нравится рыба.       Она откуда-то знала, вчера мы со Светой готовили блюда из капусты и овощей с картошкой, и деликатно продемонстрировала, как близко разместила орудия для штурма. Ужасно не хватало Бенгальской: покойная умела отвечать на скрытую агрессию.       — Щи полезны для здоровья и очень питательны.       — Редкий человек не стыдится своей бедности, — она вмиг утратила фривольность и внимательно взирала на растрёпанный неопрятный вид, точно вдруг поняла разницу в нашем социальном уровне. Любопытно, поразила бы её мечта вернуться в подвал с печкой и книгами вместо того, чтобы обзавестись каменным замком? Или поехать в Белоруссию, а не во Францию?       — Думаю, какой-нибудь миллионер сочтёт бедной вас, Ирма. Остановите, пожалуйста, машину. У меня нет аппетита, извините.       Шофёр не реагировал, автомобиль всё так же рассекал по лужам, преодолевая туман и мощные струи воды. Повисло грубое молчание. А затем:       — Скажите, чем вас покорил Теодор Воланд?       На сей раз эмоции спрятать не вышло. Ведьма вкушала острую смесь испуга, настороженности и недоумения.       — О, здесь нет лишних ушей, — шатенка осклабилась. — Ренат немой от рождения, поэтому говорите смело. Я слышала, вы девушка немецкого предпринимателя. Или профессора? О герр Воланде подозрительно мало информации.       «Вот оно», — в лабиринтах разума били барабаны, опять и опять ритмично повторяя: «Вот оно, вот оно»: таинственное невообразимое оно знаменовало причину, почему Ирма спустя столько дней покинула уединение и совершила первый бросок.       — И кто же из нас интересен вам?       — Люблю сложных людей с потрясающей биографией, — Уилсон не сдавалась.       — Тогда поговорите с самим герр Воландом.       — Если бы его можно было найти.       — Можно, достаточно иметь желание.       Столкнувшись с упрямством и вызовом, ведьма изворачивалась аки змея на сковороде.       — Ваш приятель Константин Голубев считает этого немца опасным. И Андрей с ним согласен, — Ирма применила последнее, самое жестокое средство сломить сопротивление. — А учитывая, как обстоят дела, вам грозит шаткое положение. Слава вещь преходящая, завтра никто не вспомнит маленькую талантливую актрису.       — Для чего вы это говорите?       — Хочу предупредить. Андрей так много болтал о коллегах, его стоило бы повесить за предательство, — женщина сделала паузу, жадно выхватывая выражение боли, и закончила с садистским удовольствием: — Как Иуду.       Реальность сжималась до пульсации в груди, до сверкающих карих глаз напротив. Мы с Булатовым начинали, не имея полезных связей в верхах, держались вместе, испытали и безденежье, и потери, и сладкий триумф. Мой партнёр, мой Фердинанд затыкал рот каждому, кто тараном лез в личную жизнь, — я верила, что изучила его за два года достаточно хорошо, привязалась, пусть и не так крепко, как к Мастеру, доверяла во многих вещах, особенно что затрагивало цензуру. И почему отказался от Тани в пользу роскошной американки, не сильно тревожило: я сама увлеклась личностью Князя, который не был похож ни на одного мужчину, — предпочтение Андрея казалось обоснованным и предсказуемым. Предсказуемость крылась в обвинениях. Ирма употребила юношескую влюблённость, неопытность и наивность, словно ингредиенты для варки ядовитого зелья, собираясь из обиды и страха вылепить гомункула для своей мести. Манипулировать ей удавалось куда лучше, чем играть Клеопатру.       — Знакомство с герр Воландом общеизвестный факт. А что касается Андрея, он всегда был и будет моим другом, — я прибегла к остаткам терпения, желая стереть с густо напомаженных губ мерзкую фальшивую улыбку. И она выцветала: спадшую с лица живость заменила непроницаемая восковая маска. Автомобиль замер на светофоре, и пока Ирма соображала чем ответить, я выскочила наружу, громко хлопая дверью.       Сразу обдало ветром и дождём. Стихия несла освобождение.       Природа очищала московские улицы. А мне после тяжёлой схватки убежище не требовалось. Горькие чувства не исчезли полностью, но по крайней мере не ослепляли: свернулись комком глубоко внутри. Мышцы расслаблялись, омытые волнами облегчения. За это тоже пришлось платить, равно как за сиюминутную победу на сцене. Простуда не заставила долго ждать: дрожь пронизывала тело даже после горячего душа, и я, напившись чаю, улеглась под двумя одеялами, намереваясь проспать до Апокалипсиса. Валялась, к сожалению, до полуночи, режущая сухость в горле и телефонный звонок вытащили из блаженного забытья. Соседи вставать не торопились: назревал вопрос, приходил ли кто домой или всем выпали ночные смены. Повезло мне мучиться в одиночестве. До кухни добиралась впотьмах, — трубка надрывно звенела в коридоре, — наглоталась воды, лениво поразмышляла, есть ли смысл прикидываться ветошью, но затем любопытство взяло верх.       — Алло.       — О, Даш, отлично! Я боялась, тебя нет, — тараторил голос Светланы. — Тут такое дело, короче, ты должна подъехать сейчас к больнице. Слышишь? Это срочно.       — К больнице, — повторила хрипло.       — Ну да, где я работаю.       — Случилось что-то?       — Трудно объяснить, — прозвучало вместо ожидаемых «здесь помирает знакомый» или «коллега получил увечья».       — Свет, у меня температура, я на ногах не стою. Давай завтра?       — Я ведь никогда не просила, верно? — произнесла девушка без намёка на юмор. — Если бы могла отложить проблему, обратилась бы завтра, но это… Тебе просто нужно здесь быть.       — Ладно.       «Друзья быстрее заклятых врагов загонят в могилу», — свербело в усталом уме, когда ополаскивалась и надевала свежее бельё и платье, поскольку всё, что носила днём, отправилось в стирку. От табака почему-то отвращало, и папироса вернулась в портсигар. Но хотя бы распогодилось, ветра прогнали ливневые тучи. Я грустила и завидовала людям, которые за жёлтыми окнами наверху ужинали с семьёй и читали книги в тёплых постелях, а не искали приключения, не готовились прятать труп или совершать другие странности, чтобы помочь ближнему.       Позже выяснилось что к чему. С начала осени поступали пациенты с жалобами на нападение в тёмное время суток, но вместо ссадин и побоев предъявляли распухшую оцарапанную шею. Врачи отпускали шутки о диких любовницах, выписывали мазь для дезинфекции и больше с пострадавшими не встречались. А те не спешили идти в милицию с кровавыми следами над ключицей и смутными воспоминаниями о глухих переулках Москвы. И простому народу, и органам власти хватило истерии вокруг гипнотизёра и чёрной магии: с энкавэдэшниками лишний раз связываться не хотелось, в свою очередь служители закона не обрадовались бы вампирам. Так оно и продолжалось, пока однажды к Светлане в больницу не приполз её школьный учитель физики — прагматик, скептик, атеист — и не поведал, что с ним творятся невообразимые вещи, среди которых самое понятное — это периодическая потеря памяти, а воистину ужасное — жажда сырого мяса и неприятие нормальной еды. Несколько дней он, кривясь от отвращения, питался картофельным пюре и котлетами под зорким наблюдением доброй медсестры, половину проглоченного выплёвывал в унитаз, а потом сдался. Ночью Света нашла физика в отделении патологоанатомии и сразу заперла там, увидав, как мужчина обгладывал мертвечину.       — Дерьмо, — сказала я, обнаруживая через щель кого-то, сидящего на потолке. Оно не заметило вторжения. Облизывалось, чмокало и светило глазами. Мы забаррикадировали вход и поднялись на этаж выше.       — Если сообщу руководству, не поверят, а когда утром припрётся хирург, будут жертвы. Монстр либо сбежит, прикончив персонал, либо его поймают, а с нами что сделают, страшно подумать, — рассуждала девушка. — Твоего дружка за Иисуса Христа сослали. Интересно, сколько дадут за вампира? Нет, вру, не интересно!       — Он гуль, — выдохнула в ответ, устаиваясь на скамье. В голове возникала обрывочная информация из мифологии.       — Какая к чёрту разница?! — возмущённо прошипела Света.       — И правда, — кивнула, с опаской глядя то на мигающую лампочку, которая угрожала оставить во тьме, то на взбудораженную соседку. — Надо что-то решать.       — Позвони немцу.       Предложение застигло врасплох.       — Не глупи. Твой немец раздевал барышень в Варьете и фокусничал с валютой, — блондинка опустилась на колени и схватила горячие ладони. — Знаю, это был он. И в посольстве усыпил целую толпу. Не отрицай, пожалуйста, только не теперь!       — Он.       Свету трясло: прежние убеждения теряли почву, границы привычного маленького мира размывались, в вереницу изученного и простого скользкой змеёй внедрялось всё разрушительное и сверхъестественное. Удивляло, как скоро человек приспосабливался к новым обстоятельствам, шёл на уступки и допускал возможности, которые в личном плане не имели шанса на существование до того, как катастрофа не уничтожила фундамент самого этого плана. Когда-то и я переживала трансформацию. Нынешнюю ситуацию усугубляли два фактора: желание спасти пациента и беспомощность. Девушка сморгнула слёзы. «Я ведь, получается, лгала. Лгала, что вылечу, помогу», — нашептала в кулак, потёрла лоб, разглаживая морщинку, и, напористо уставившись в лицо, выпалила: «Звони. Пусть исправляет, что натворил».       Аппарат находился в регистратуре, другой такой же — в кабинете главврача клиники, куда мы не попали бы, не привлекая к делу охранников. Я по памяти накрутила на барабан цифры под знаком «W» с визитной карточки, гадая, располагался ли телефон Воланда на Садовой. Потому что если устройство связи бросили в квартире, когда переселялись в подмосковное захолустье, с пожирателем плоти грозило возникнуть больше сложностей.       — Слушаю, — донёсся тяжёлый мужской голос. Он отличался от пронзительного тембра Фагота и не обладал раскатистостью и мощью языка дьявола.       — Азазелло?       — Ну, — тот был поразительно краток.       — Простите за беспокойство, — прибегла к вежливости и замялась: рядом хмурилась Света, жестами обещая убить за лишние расшаркивания, хотя обращаться к демону ада без почтительности я рисковать не хотела. На той стороне линии не поторапливали.       — В общем, нас две девочки без оружия, а внизу вампир или гуль, — пробурчала чуть ли не скороговоркой. — Уже кое-кого съел.       Подруга вытаращилась, а я накрыла ладонью веки, ругая свою болезнь. Дипломатичные предложения измученный разум формулировать отказывался.       — Не высовывайтесь. Сейчас буду.       Тишину сменили гудки. Затем коридоры окутала вязкая тишина. Соседка не успела ничего спросить: одна из ламп замерцала, издала треск и погасла, вынуждая напряжённо глазеть в коридор, который медленно погружался в полумрак. Холод усилился, проникая сквозь шерстяное пальто и платье. Мы обе ощущали чужое присутствие, — оно выражалось в полной изоляции, загустевшем воздухе, сбое в электросети и искажённых тенях на стенах. Пальцы Светланы впились в локоть, когда крупный силуэт двинулся в нашем направлении, а через секунду из-за поворота вышел мужчина с рыжими волосами. Азазелло предстал в классическом, довольно дорогом костюме, ярком полосатом галстуке и лакированных туфлях, словно покинул торжественное мероприятие, но, невзирая на безупречный вид, всё равно удостоился испуганного: «Мамочки!»       — Да, — изрёк демон и прищурился, обозревая скромную компанию, после чего резко повернул голову, учуяв неладное, и через плечо бросил:       — Не ходить за мной.       Массивная коренастая фигура растворилась в темноте клиники.       Света обнимала отчаянно и с надеждой, что не отправлюсь следом, не брошу в неизвестности, как тогда в посольстве. Но меня тянуло вперёд, за Азазелло, осколком запретного и фантастического. Из-за температуры мысли путались. Мольба начинала раздражать: разве я недостаточно старалась, не рисковала здоровьем и тайной разоблачения из-за её ошибки? «Пожалуйста!» — восклицала она, прикладывая к пламенеющим щекам руки, и через мгновение злость, негодование отпрянули, сознание выстроилось в единую конструкцию. Я прислонилась к подруге и, уткнув нос в изгиб шеи, задалась вопросом, было ли это влиянием нечистого духа, почему зачатки эмоций, почерпнутые из закромов, многократно возросли с его появлением. «Ты в безопасности», — известила плачущую. — «Ступай к охранникам, попроси чаю, а лучше коньяка».       — Он же сказал… — простонала Светлана, когда я высвободилась из тисков и стремглав ринулась в чёрное пространство коридора. Лампочки за спиной включались, шорох чужих шагов развеял гробовое беззвучие, — чем дальше уходила, тем разительнее становился контраст между нормальностью и местом, где царило потустороннее. Когда преодолела лестничный пролёт, биения жизни, оставленного позади, уже не улавливала, путь к патологоанатомии заполнял вакуум. Я на собственной шкуре ощутила странное состояние безвременья, которое, впрочем, длилось недолго: из морга раздались визги и мерзотное рычание. Дыхание испарялось сизым облаком. Задержавшись ненамного у порога, толкнула дверь и украдкой проникла в хранилище. Среди кушеток, и пустых и нет, взгляд сразу вонзился в Азазелло, — тот возвышался над голым изломанным телом. Слева на столике с инструментами находилась грязная голова. Сам демон мял влажный багровый предмет, хлюпающий в кожаной перчатке — сердце вампира. Желудок скрутило в тугой узел, и я согнулась пополам, чувствуя горькую слизь в горле. Превозмогая тошноту и слабость, вытерла рот и вновь посмотрела на убийцу.       — Он был учителем физики, — хрипло сообщила невозмутимому Азазелло, пытаясь донести, что жертва имела большое значение, пока не заразилась. — Процесс необратимый, да? Что насчёт других? Этот мужчина не единственный, кого укусили.       — Природа рассудит, — отрезал демон, не заинтересованный ни в личности поверженного, ни в его заслугах, а после сердито изрёк: — Проклятый Варенуха!       Имя администратора Варьете, исчезнувшего аккурат после сеанса магии, обострило внимание. Вспомнилось, как описывал Мастер в черновиках его стычку со свитой Воланда, а ещё помешательство финдиректора, арестованного в Ленинграде. Меня осенило, что за происшествиями стоял Иван Савельевич, если Азазелло резко заговорил о нём, но не отважилась узнать подробности. В глазах губителя застыла ледяная бездна, пустое бесстрастное выражение.       — Мессиру вы об этом не расскажете.       Предупреждение изумляло не меньше, чем страшило. Где-то на периферии разума сверкнула догадка, что мы одни здесь, и что, несомненно, в будущем распоряжение исполню, поскольку ни бороться с колоссальной силой, ни защищаться от её ярости не могла. Оцепенение вперемешку с покорностью откатилось волнами, стоило созреть другой мысли, категоричной и непоколебимой: я не собиралась лгать Воланду.       — Серьёзно? — фыркнула, наблюдая за бледным недовольным оппонентом, который, похоже, забыл, насколько велики способности его хозяина.       — Просто молчите о том, что случилось, этого достаточно, — прошипел демон, но не пожелал объяснить, почему вампиров следовало вычеркнуть из программы.       — А когда мессир спросит, кто звонил? — воззвала к элементарной рациональности. — Наверняка ведь спросит.       — Бегемот прав, вы очень хитрая, — без нарочитой враждебности поделился он замечанием, и в ответ я легонько усмехнулась:       — Ну ничего себе. С каких пор очевидное принимают за хитрость?       В полемику Азазелло не вступил. Быстро оценил обстановку, — осквернённый труп обещал довести работников до истерики, — снял перчатки, поправил твидовый пиджак и твёрдой размашистой походкой двинулся отсюда прочь. Изувеченное лицо гуля с разрезами в уголках губ продолжало пялиться. Потирая плечи из-за жуткой картины и недомогания, я поспешила за собеседником. Тот сбавил скорость, только чтобы уточнить:       — С вашей девочкой не возникнет проблем?       — Со Светой? Вряд ли. Если смирилась с вампирами и котами-шпионами, остальное придёт само.       Демон потратил пару лишних мгновений, убеждаясь в искренности признания, после чего устремился дальше по коридору, таким образом заканчивая свидание и отсекая от всего, что принадлежало Воланду. К утомлению прибавилась грусть: мостик вот-вот пропал бы в реке, разделяющей скучную бытовую жизнь и инородную реальность. Я намеревалась занять палату, наглотаться лекарств и вздремнуть, как вдруг Азазелло замер, словно его сверху ударило, и гнусаво вымолвил:       — Мессир сейчас очень занят. В Москву прибудет с первыми лучами. Подождёте здесь или на Садовой? Только решайтесь быстрее!       — На Садовой, — поражённо выдохнула.       Внутренности затопила радость и сладкое предвкушение чего-то важного. Мы пересекли парковочную зону и безлюдные улицы, миновали достопримечательности, старинные особняки и непритязательные коммунальные дома, как если бы все они находились близко друг к другу, в одном районе, а не городе. В дороге рыжеволосый демон часто проверял, не потеряла ли энтузиазм, не отстала ли. У 302-бис галантно распахнул дверь шестого подъезда и, точно так же пропуская в квартиру, натянул маску вежливости.       — Располагайтесь, — коротко повелел, когда оказались в знакомой гостиной. Тусклое сияние фонаря выхватывало очертания антикварной мебели, лепнины и каменного портала камина. Я стянула пальто и приникла к бархатным шторам: соглядатаев в подворотне не наблюдалось.       — Благодарю, — улыбнулась мужчине. — В соседних квартирах услышат голоса?       — Только если проявят интерес, — скупо отвечал Азазелло и жестом разжёг свёрток с дровами. На сухих поленьях заиграло буйное пламя. Вместе с разливающимся теплом оно подарило возможность найти интимную часть комнаты, дубовую кровать за ширмой. Я перебралась к столику с шахматами, пытаясь абстрагироваться от мыслей, пользовался ли Воланд спальней, и обнаружила, что фигуры раскиданы по доске, а белые король с ферзём вовсе покоились на полу.       — Вы не возвращались сюда с тех пор, как переехали?       — Мессиру не нравится, когда его отвлекают по пустякам, — хищник сосредоточенно взирал из стратегически выгодной позиции, не освещённой огнём. Он не хотел щадить, как Фагот, не морочил голову и не пускал пыль в глаза.       — Шпилька в мою сторону? — попробовала отшутиться. — Я бы не стала навязываться без веской причины.       — Если уверены, что причина веская, тогда конечно, — проворчал издевательским тоном.       — Вы и сами всё знаете, — я порывалась рассказать об Ирме Уилсон, таинственных встречах с московской интеллигенцией, о Майгеле, готовящемся террористическом акте, книге какого-то оккультиста, но Азазелло внезапно возразил:       — Разумеется. Мы никогда не путаем повод и причину.       Выстрел — и в яблочко. С безнадёжностью одолевало ужасающее понимание, что он разоружил, напрочь смёл защитные механизмы, сломал броню и указал на чувства, которые любой бы обозвал крамольными, греховными, богопротивными, и которые я хранила под замком исключительно из уважения к тому, кто это смятение породил, а не потому что считала неправильным испытывать к Воланду нечто более глубокое, чем восхищение и вожделение. Мне не нравилось, как такие вещи оценивал посторонний, вменяя вину, насмехаясь, будто имел право на долю, на крохотную их составляющую, и с сожалением оглядела богатый интерьер гостиной.       — К чёрту, я еду домой! — бросила мрачной фигуре и направилась в прихожую. Однако Азазелло вскричал с суровым рычанием:       — Стойте!       Дверь громко захлопнулась, отчего задребезжали стеклянные фужеры в шкафу.       — Он хочет, чтобы вы были здесь, — сообщил демон многозначительно, а подметив, как в панике обнимаю себя руками и отшатываюсь, добавил: — Прекратите трястись!       — Не могу. Вы большой, мощный и явно недовольны, — тихо пробормотала, наблюдая угрюмое разбойничье лицо напротив.       — Женщины! — шипел тот с нотками досады. — Скажите на милость, что Бегемоту понадобилось в Европе? Лучше бы вас развлекал!       — Знаете, вообще-то хорошо, что Бегемота нет. Он собирался меня похитить и спрятать, — словив пронзительный взгляд мужчины, кивнула: — Это правда.       — Безумец, — выдавил Азазелло сквозь зубы, крякнул, потешаясь над затеей соратника, и только потом нацелил внимание на озноб, ломоту и подташнивание, неприятности, с которыми до сих пор справлялась.       — Нет, так никуда не годится, всё же налью вам настойку. Гелла много разного припасла. Без церемоний, садитесь ближе к огню! — приказал, толкая ногой кресло, и удалился в широкую тень, словно в проём между комнатами. Изнурённая, растерянная, снедаемая болезнью, я подчинилась, не находя внутренних резервов ни для спора, ни для осмысления сегодняшних событий. Веки слипались. Мерный шелест в камине убаюкивал не хуже колыбельной. Сон окутывал сладким ощущением безмятежности. Я проваливалась в него, словно в яму без дна. Гнетущая тяжесть, внутренний холод, пробирающая до костей дрожь отступали перед силой забвения и покоя. Не сказать, сколько прошло времени, прежде чем крепкие чужие руки выловили из глубины омута, а следом навестила странная невесомость. Не хотелось ни протестовать, ни покидать убежище, тем более когда одеяло образовало вокруг тела кокон.       «Мне нужен воздух», — накатило спустя целую вечность. Сознание медленно выбиралось из свинцовых оков беспамятства. Предметы перед глазами расплывались. Жара стала невыносимой. Танцующие на стене силуэты внушали иллюзию ада: чудилось, что вот так без предупреждения меня всё же уволокли вниз, к раскалённым печам и котлам. Ткань липла к распаренной коже. К сухим губам прислонили металлическую чашу, и я, спасаясь от духоты, жадно принялась глотать, полагая, что там вода, но рот наполнила густая жидность — ядрёная смесь растительного сока и кислых ягод. Удивление было столь велико, что от сна удалось высвободиться. Сверху смотрел Воланд.       — Пейте. Вас мучает обычная простуда, а как известно, коварство кроется в простоте, — низкий голос обволакивал.       — Вы вернулись, — нашептала в ответ.       — Я много путешествую. На самом деле расстояние не разделяет меня с вами, поэтому о возвращении говорить не совсем верно.       Отвар принёс приятное чувство насыщения. Сквозь туман мыслей пробивался глупый вопрос, какого цвета костюм профессора: промежуточное звено между серым и фиолетовым вызывало ассоциацию с брусникой. Дьявол, как всегда, отличался изысканным вкусом. Комната плавно раскачивалась, подобно кораблю в море; в блёклых рассеянных лучах Воланд уверенно расхаживал в высоких сапогах с заправленными в них брюках. Долго удерживать внимание не получилось, болезнь затянула обратно в дрёму. Но позднее опять охватил приступ, я завозилась, откинула одеяло и скрутила подол, давая ногам дышать. Казалось, в этой постели сгорю заживо. Профессор, на сей раз без пиджака, прижал ладонь ко лбу, затем безмолвно, никак не комментируя происходящее, расстегнул маленькие пуговицы и ловко спустил платье с плеч, оставив распятой в одном белье. Наши взгляды встретились: бескомпромиссность соприкоснулась со смирением, пониманием и принятием грядущего. Воланд снял тонкую намокшую комбинацию, аккуратно избавил от лифа и оголил нежные тазовые кости: он как будто распаковывал товар, действуя чётко и бережно. Даже закоренелая блюстительница нравов не нашла бы в его манёврах ничего оскорбительного. Откуда ни возьмись появилась деревянная плошка, до краёв заполненная водой с плавающими цветочными лепестками. Я непроизвольно дёрнулась, когда влажная ткань заскользила по обнажённому телу, и, воззрившись на спокойное мужское лицо, очарованно замерла. Украшенная перстнем рука медленно обтирала шею и хрупкие ключицы, смачивала ложбинку груди, с почтительной осторожностью обводила каждый холм, даря прохладу укромным уязвимым местам. Марлевая салфетка погружалась в пиалу, напитывалась и вновь льнула к животу, округлостям и впадине на горле, направляемая то вверх, то вниз. Воланд не останавливался, огладил внутреннюю часть бёдер и достиг коленей. Парадоксально — в этом не было грубого вожделения, какое могла в такой ситуации ожидать женщина. Воспалённый разум видел умелого гончара, который лепил из глины кувшин, — дьявол обращался со мной, точно с сосудом, нуждающимся в особом уходе. К утомлению от пекла присовокупилось нечто иное, откликнувшееся напряжением в паховой области — колючее желание с оттенком стыда. Я беспомощно вцепилась в простынь, чтобы не выдать реакции, не сомкнуть ноги, подтвердив тем самым влечение. Температура повысилась: болезнь, сдобренная вожделением, превращалась в пытку. На лихорадочном румянце Воланд вырисовывал символы, используя лишь ткань, не свои пальцы, и так обозначал грань дозволенного, благопристойного: жертве надлежало пасть по собственному выбору, попросив о малости — дотронуться до средоточия наслаждения и приласкать. Несомненно, он знал, как плоть изнемогала от невинных, совершенно безопасных манипуляций, наверняка ощущал запах волнения и ждал, ждал с азартом охотника. Сквозь ресницы я наблюдала дерзкую порочную одержимость игрока и думала об одном: никто в мире не заинтересован во мне настолько, как это поразительное непостижимое существо, и после его исчезновения из Москвы, по прошествии десятка, сотни лет другой мужчина не заполучит глубоких ярких переживаний, какие предназначались Воланду.       — Я влюблена в вас, — сообщила тихим голосом.       Профессор задержал ладонь над подрагивающим от холодной воды чревом, где пряталась мятежная душа. Склонил набок голову.       — Это моя ответственность, — произнёс спустя бесконечно долгую минуту.       Я улыбнулась загадочности.       — Обычно говорят не так.       — И откуда же вам знать, как говорят обычно? — рассерженно и глумливо отозвался консультант, чем резко погасил задор. Девичья наивность, неопытность выливались в позорное невежество, в которое, словно щенка, он безжалостно ткнул носом.       — Вы получаете удовольствие? Когда причиняете боль? — пробормотала с лёгкой обидой.       — Разве вам больно, Mein Schatz? — собеседник скривил рот в ухмылке. Оба глаза, насыщенный Тьмой и зелёный с золотыми искрами, прикололи к смятой постели.       — Только дьявол догадался бы истязать заботой. Вы невозможны.       — А вы упрямы, — Воланд подался ближе к пылающему лицу и вмиг ошпарил дыханием, вынудив зажмуриться. — Боль сопровождает рождение, страсть, смерть и всегда — любовь. Помните, даже обожаемый вами Назаретянин не испытывал Бога Отца. Хотя имел все права потребовать доказательств Его любви.