Вспоминая Бога

      Одной из причин, почему на шекспировскую трагедию обратили внимание, стал вопрос о дальнейшей судьбе реквизита для пьесы «Пилат», — и вот так из Римской империи мы плавно перебрались в Египет, к истории о знойной любви и политических амбициях. «Клеопатра» уводила зрителя от набивших оскомину сюжетов: пролетарии, передовики производства — этим изобиловали литературные журналы, сцене же требовались колоритные образы. Даже новый директор с замашками бюрократа понимал разницу. К Ирме относились как к трофею — о боже, зарубежная звезда предпочла Советский Союз! — хотя, учитывая, как часто Майгель мелькал на задворках Варьете, участие дивы в нашем коллективе гарантировало проблемы, а не преимущества. Надо отдать должное, Уилсон играла великолепно. Раскованность, пластичность, смелость, с какой спорила с режиссёром, когда желала по-своему показать момент, и показывала удачно, убедительно, отличали американку от актрис, которые боялись эротизма, поскольку путали его эстетику с пошлостью. Ирма учила эротизму в действии, вначале для несведущих открывая любовь к телу как постулат, затем развивая эгоизм до уровня добродетели. В кулуарах спорили, уж не купалась ли она в горячем молоке, уподобившись царице, а если и купалась, это объясняло чрезмерную привлекательность и за безумие не считалось, — безумно было бы другим тратиться на столь корыстное дело. Я наблюдала за суетой вокруг примы, ожидая сверхъестественных событий, дьявольского вмешательства, но жизнь в театре текла равномерно. Близился сентябрь, а Воланд будто пропал насовсем, и никакая причуда не обещала помешать премьере. К тому же зацикленность на роли Хармианы освобождала от мыслей о потустороннем. Пришлось больше заниматься хореографией, чтобы не отставать от госпожи Клеопатры, и попутно служить арбитром между Таней и Андреем, чьи отношения портились с каждым днём. Подругу переполняла ревность, когда правительница Египта обольщала Марка Антония. Тяжёлые чувства, конечно же, имели последствия на площадке. Октавия получалась нервозной и раздражительной, напрочь лишённой аристократического холодка. Фиаско на репетициях подрывали авторитет Татьяны в глазах постановщика и коллег.       — В Америке мыслят прагматично. Экономическая ситуация, инфляция, классовое расслоение — всё это ужасно расстраивает. Трудно жить в атмосфере затяжной депрессии и духовного упадка, — изрекала на общих собраниях мисс Уилсон, и пока слушатели, кивая головой, ловили мелочи о загадочной «загранице», девушка нашептала:       — Стерва. Лжёт, как дышит. Дочка бизнесмена рассказывает про нищету, ходячий анекдот.       — Может, у отца не заладилось в бизнесе? — предположила я, дуя на чай в стакане, а Таня вдруг выпалила:       — И ты, Брут?       Она отказывалась понимать, что вернуть Андрея в полное распоряжение, приволочь на верёвочке не выйдет. Парень всерьёз увлёкся американкой и вдобавок уверовал, что с предыдущей пассией деградировал как артист, слишком долго топтался на месте, с Ирмой же постигал мастерство на высоком уровне. Уилсон бросала вызов, в профессиональной среде символизировала пьедестал и была квинтэссенцией того, чего мужчины желали. Порой я гадала, как бы поступила Бенгальская, и сожалела, что на схватку двух львиц не взглянуть. Бенгальская давила обаянием и превосходно владела голосом, она бы не успокоилась, пока не сравняла иммигрантку с землёй. Ирма беззастенчиво пользовалась отсутствием здоровой конкуренции. По её личному заказу костюмеры создали огромные, в человеческий рост, золотистые крылья, которые загоняли служанок Клеопатры в тень. Хитрая актриса отрезала соперницам путь до того, как они решились на конфликт.       С учётом гнетущей атмосферы, слабеющих дружеских связей и всего, о чём говорил Воланд, сложнее становилось сохранять нейтралитет. Однажды я скопировала из сборника пословиц «Ο άδειος ο τενεκές κάνει το μεγαλύτερο θόρυβο» и подкинула листок женщине, просто чтобы смеха ради проверить познания ведьмы. Реакция последовала незамедлительно. Ирма смяла бумажку и сердито огляделась в надежде обнаружить сотрудника, написавшего: «Пустая жестянка издаёт самый громкий шум». Я сомневалась, что за океаном преподавали греческий. Идеи навещали разные. Не зря ведь чудовище покинуло Штаты: предприниматель мог выяснить, что перед ним вовсе не его дочь, собственно, как и друзья настоящей мисс Уилсон. И если смотреть в нужном направлении, трещины, на которые сатана намекал, на слепленном материале проявлялись. Из болезненного стремления к совершенству ведьма обсуждала несоответствие эпохе деталей антуража и нарядов, как если бы имела точное представление, что надевали в Египте рабы, чем пользовались и не пользовались во дворце.       Попытки держаться подальше не укрылись от зорких глаз. С Ирмой мы постоянно пересекались в амплуа персонажей, но за кулисами в диалог не вступали, и ей, вероятно, надоело демонстративное равнодушие. Позже Андрей сообщил, что отчуждённость сильно смахивала на бойкот. Так, в перерыве между прогонами в закутке под лестницей я наслаждалась папиросой, рокотом ливня за дверью, распахнутой во дворик, и одиночеством, когда нарисовалось лицо вездесущей американки. Без расшаркиваний, с налёта шатенка повелела избавиться от привычки курить. «Или по крайней мере купите хороший табак», — посоветовала категоричным тоном. — «Горло в любом случае спасибо не скажет».       — У меня нет привычки, — сухо отозвалась на её странный способ контактировать.       — Тело — это дом. Вы же не носите мусор в дом? Наверняка моете полы, окна…       — В чужой дом со своим уставом не ходят, — спокойно парировала в ответ.       — Я вас, наверное, чем-то обидела, — Ирма ловко соорудила огорчение, но взамен вежливых оправданий услышала краткое и бесстрастное:       — Нет.       Прямой отказ не оттолкнул, напротив, раззадорил ведьму.       — Некоторые люди выстраивают стену и ждут, когда через неё кто-нибудь переберётся.       — Не мой типаж, — я наполнила лёгкие терпким горьковатым дымом в качестве жеста непокорности. Ирма, однако же, не колебалась из-за недвусмысленного возражения.       — Попробую подкупить, — женщина улыбнулась, быстро скользнула за спину и холодными пальцами притронулась к основанию шеи. — Вот здесь неправильно срослись связки. Поэтому при прыжках в танце вас немного ведёт влево.       И прежде чем злой едкий протест вырвался из моих уст, Уилсон нажала на точку в плечевом суставе.       — Тихо! — американка прервала недовольное восклицание. — На пару дней позвоночник придёт в норму, а пока найдите хорошего массажиста. Хотя о чём я… Они только в лечебницах обитают.       Усталость, поселившаяся в глубинах мышц, растаяла в мгновение ока. Узелки напряжения спали, и я ощутила приятное освобождение. Тугие путы отпустили хребет, груз больше не тянул вниз. Внутренности насыщались жизненной силой, воздухом, энергией. Мы обменялись короткими взглядами: благодарность, как оказалось, не просили. Ирма шагнула назад, подчёркивая уважение к личным границам.       — Вы упрямая.       — Полезная черта, согласитесь, — подытожила актриса, остро усмехаясь. С её уходом напрочь исчезло желание курить. До сих пор папиросы доставляли удовольствие, но, я задумалась, что если проблема заключалась в чисто физических параметрах, в организме, а не в психологии.       Уилсон подминала под себя окружение. После беседы на задворках не удивляло, почему толпа очаровывалась. Ирма была ураганом, дикой картой, умной и чрезвычайно опасной. Но мне не хотелось составлять диве компанию лишь потому, что другим нравилось её общество: приглашение на квартирную вечеринку отклонила сразу же, не используя никакого предлога.       Творческий коллектив отшельников-бунтарей распускался по швам, словно старый, неудачно проколотый свитер. В прежние вечера мы сидели в полумраке уютного московского бара, потягивали пиво и обсуждали интересные проекты, потом бродили по парку. Андрей игнорировал наши занятия хореографией и после репетиций садился в белый щеголеватый автомобиль, Таня ругалась, рыдала и копала себе яму, Костя смотрел глазами побитой собаки, а я тонула, потому что не знала, как, не упрекая в жестокости, сохранить отношения с партнёром на сцене, утешить подругу и ещё избавить от глупой влюблённости писателя. И вот тогда вспомнила о фортепиано. Уроки музыки у академика и педагога Лары Леонидовны Беркович, покинувшей по состоянию здоровья Московскую консерваторию имени Чайковского, предоставляли убежище. Стоило прикоснуться к клавишам, всё забывалось — сожаления, недосказанности, обиды, — в образовавшейся пустоте гаммы, этюды, произведения классиков позволяли дышать полной грудью. Пальцы поначалу не слушались, звуки получались фальшивыми, но непреклонность Беркович, моя одержимость инструментом и старания своё дело сделали. Квартира преподавателя чем-то напоминала 302-бис: просторная, с двумя лишь соседями, которые вечно пропадали на работе, с высокими потолками и антуражем, какой встречался у дореволюционной интеллигенции — много книг, много света, добротный письменный стол, черёмуха под окнами… Сама Беркович, смуглая, скуластая, требовательная и очень гордая, идеально отвечала настроению — не лезла в душу, не бурила скважину. Её чёткость, холодная вежливость помогали справиться с эмоциональными вспышками, пережитыми накануне.       Уроки музыки не просто заменяли встречи с приятелями и отвлекали от забот в Варьете. Я хотела, чтобы в следующий раз, если сяду за одно пианино с Воландом, смогу играть свободно и вдохновенно, без внушения с его стороны и невежества с моей, и чтобы мелодии сливались в безукоризненное и прекрасное единое полотно. Мысли о профессоре навещали внезапно: в гостиной Лары Леонидовны, на шумных, мокрых после дождя улицах, во время чтения книги про сложные моральные дилеммы и всегда перед сном — в темноте и тишине квартиры. Сколько бы ни гнала наваждение прочь, образ Воланда назойливо и упрямо возвращался. Пришлось признать, что скучала по нему. Глупо, наивно, безнадёжно. Что же, худшее давно произошло, только я не понимала очевидного либо предпочитала оставаться слепой. Дьявол не пощадил бы и вряд ли вообще озаботился из-за человеческого чувства, к тому же не свойственного его собственной природе. Двери капкана потихоньку затворялись. Доктор Теодор, князь Велиар, Мефистофель… Деспотизм и коварство в антропоморфной шкуре, бесконечная бездна, скрытая под маской контроля. В мире, где слова не имели веса и превращались в ложь, обещания Воланда были высечены на камне. Закрадывалось подозрение, в особняке подвергли кого-то пыткам — не зря перед полуночью отправили в комнату наверх. Ранним утром хозяин не почтил визитом, Фагот шутя упомянул о чрезвычайно насыщенном графике мессира, мы цивилизованно позавтракали и уехали в Москву — никакой магии, фантасмагории, фокусов. Я не спрашивала о криках, но не потому что сильно боялась. Демоны хранили свои тайны, пожелай они поделиться информацией, поведали бы, что случилось. Благодаря тому, как смотрел в перерывах между забавами рыцарь, одно усвоила точно: наше с Воландом взаимодействие не являлось чем-то типичным. Знаки внимания, забота о благополучии — жертвы? пленницы? — ухаживание, прикосновения, поцелуи удивляли и нервировали не только меня. К счастью, членам свиты не даровали право выражать недовольство по этому поводу или влиять на ситуацию. Воля хозяина имела абсолютный приоритет.       Но очень скоро мир сошёл с привычной оси. В Варьете гремела новость о выписке Бенгальского. Шептались, он не открывал гостям, и это не удивляло, ведь многих будоражил вопрос, вернули ли голову на законное место. Развлекать бывших коллег конферансье не собирался. Навещать Жоржа я не планировала ни в разгар репетиции, ни вечером, когда возвращалась с работы, однако серая коммуналка показалась такой унылой — вместе с простынями на верёвках и стайкой голубей во дворике, — что ноги сами понесли в центральную часть Москвы. Дом из мрамора со строгим швейцаром у стеклянного входа встретил настороженно, будто мошенника или вора. Бенгальский предупредил консьержа, чтобы не пускал людей, а в крайнем случае звонил по телефону: мой случай идеально попадал в параметры «крайнего». Единственный козырь — информация о смерти Любови — имел равные шансы как похоронить возможность пообщаться напрямую, так и заполучить на это согласие. Шипение в трубке сложилось в положительный ответ. Швейцар, резко переменившись и став вдруг почтительным, проводил к лифту и указал на нужный этаж.       Меня продолжали снедать сомнения, правильно ли поступаю. Майгель буквально втравил в приключения. Любопытство, непоседливость, жажда понять, пусть и с опозданием, намерения Мастера толкали вперёд к пропасти. Я была напугана и в то же время возбуждена. Квартира Жоржа совмещала буржуазную роскошь с отсутствием элементарного порядка: пыль, затхлый запах, раскиданная одежда говорили сами за себя. Пузатая лампа освещала просторную гостиную, там я и задержалась, рассудив, что хозяину не понравились бы прогулки по его владениям. Всё вокруг свидетельствовало о глубоко личном — бурной прошедшей жизни в компании весельчаков, любителей празднеств, о надеждах, упоении достатком, об утраченном счастье и разочарованиях. Внимание привлекла чёрно-белая фотокарточка на стене. Бенгальские обнимались, Любовь взирала на брата с искренней, нежной улыбкой. Актрису выделяла редкая античная красота: глянцевые белые волосы, покатые плечи, осанка. Жаль, иллюстрация не отражала задорный нрав, дурашливость, ершистость.       — Откуда вам известно, что она умерла? — прозвучал за спиной грубый охрипший голос. — Не оборачивайтесь!       — От Майгеля, — выдохнула, стараясь унять дрожь. Возникла неловкая, почти осязаемая пауза. За спиной в глубине квартиры шевелилась объёмная гротескная фигура, её чёрная сгорбленная тень выглядела огромной.       — Ему не следовало вмешивать посторонних.       Хотелось посмотреть Жоржу в глаза, но нетерпение нарушило бы хрупкий мир. Мужчина оберегал личные границы, похоже, боялся стать цирковым шутом.       — Нарком считает, вашу сестру казнили за предательство, — я рисковала, намекая на тайные дела погибшей и оккультную составляющую инцидента, а также на осведомлённость; если бы Бенгальский ни о чём не подозревал, то, как и все театральные деятели, верил в мифическое бегство за границу.       Повисла гнетущая тишина. На миг почудилось, пострадавший разозлится и выгонит вон. Пальцы нервно теребили край шерстяного жакета.       — Как я и сказал, это никого не касается, — ответил Жорж спустя целую вечность. — Нас бы при любых условиях не оставили в живых. Господи, какие муки пришлось вынести! Наказать одного было бы достаточно, но такова их концепция — в чрезмерности. Чтобы другие об отказе не могли даже помыслить.       Горестные утробные стоны вперемешку с глухим рыданием вынудили глянуть через плечо. Бенгальский скорчился, хватаясь за живот и направляя в потолок лицо, — со стороны мерещилось, вот-вот сломает позвоночник. Под подбородком вздувалась и подёргивалась спина, не грудь. Я зажмурилась и встряхнула себя в пыпытке задушить на корню чувства смятения и холодного ужаса. Вряд ли слова утешения имели здесь силу. Пришлось молча дожидаться, когда волны отчаяния схлынут и буря кончится.       — Вас тоже планируют убить? — мрачно спросила, когда Жорж сумел успокоиться.       — Ну, разумеется. Нет сомнений, они не будут рисковать, ведь я живое доказательство существования… — конферансье торжественно развёл руками, изображая мистический астральный мир, дьявола, зло, Бога и вообще нематериальное. — А все доказательства принято уничтожать. Я не питаю иллюзий, да и надо ли? Сколько унизительных процедур, операций, а толку? Меня признали жертвой чрезвычайного происшествия, и лучшие умы подтвердили эту омерзительную ложь. Бунтовать страшно!       Бенгальский прокричал: «Страшно!» и дико, свирепо захохотал. Из боли и обречённости, которые снедали долгие месяцы, начала прорастать острая, опасная эмоция. Загнанный зверь избавлялся от оков безволия и уязвимости. Жажда мести разжигала огонь. В карих глазах плескалась ненависть.       — Но вы должны поверить: те, кто отдаёт приказы, вовсе не является частью системы. Молитесь, молитесь святым и богам, чтобы власть не пришла в их руки! — изрёк с горячностью, наблюдая, выискивая проблеск реакции на обозначение «их», неназванных. Осторожные обтекаемые местоимения скользили по воздуху, подобно призракам. Я понимала одно: Жорж решился на откровенность, потому что готовился к смерти.       — Этим людям хватило возможностей погубить бедного писателя.       — Бедный писатель?! — рявкнул артист, напряжённо воззрившись, точно на обвиняемую, и пока боролась с внутренним раздраем, прикидывала варианты, как объяснить интерес к тайной организации, он расплылся в жестокой улыбке: — О, неужели? Разве Михаил не поведал настоящий смысл пьесы? Получается, пощадил вас…       Продолжая усмехаться, Бенгальский покачивался взад-вперёд, будто специально демонстрировал противоестественную внешность, и зловещий силуэт на стене колыхался в такт движениям.       — В «Пилате» нет Библии. Я был поражён, когда отменили постановку, да ещё журналы изъяли из продаж, плакаты посрывали. Автора вообще отправили в психушку, — конферансье хмыкнул и вновь погрузился в меланхолию: столь интенсивная вспышка вытянула немало энергии. — Давайте поступим так: возьмите книги, которые я сейчас назову. Они там, в шкафу. Это книги по истории, совершенно безопасные.       Резкие перепады настроения пугали до чёртиков. Я воспользовалась временным благодушием, быстро прильнула к библиотечным стеллажам и в потёмках нащупала шероховатые корешки.       — А у вас железные нервы. Бьюсь об заклад, скоро начнут судачить, как несчастный инвалид оступился на лестнице… — фыркнул позади Жорж. — На третьей полке об Окситании. Альбигойские войны. На четвёртой, повыше — ницшеанский «Заратустра». Я не храню ничего запрещённого, дом уже раз десять проверяли.       — Как с этим связаны американцы? Эдриан Райт, например? — осмелилась на ещё один шаг к бездне.       — Посол США? — артист замялся. — Я читал о Райте только в газетах. Его Люба видела.       «Разумеется, иначе откуда иностранцу знать, что женщину повесили, а ребёнка абортировали?» — промелькнуло в голове, но вслух сказала:       — Я могу что-нибудь сделать для вас?       Мы оба ощущали невыносимую тяжесть ситуации, испытывали растерянность и смущение. Неприятный разговор близился к завершению, но покинуть сломленного человека, просто сбежать из клетки с её удушающей спёртой атмосферой было бесчестно. Жорж всерьёз задумался над вопросом, и через минуту худое лицо обрело выражение детской наивности.       — Купите мороженое?       В воздухе витал предгрозовой запах дождя. Сентябрь принёс прохладу и меланхолию. Тогда я не имела понятия, вернусь ли за ответами, побалую ли мужчину во второй раз сладким, чтобы ожидание худшего не свело с ума. Просто двигалась по городу мимо фонарей, бросающих свет на мокрую брусчатку, новых и старых домов с чужими, безразличными окнами-глазами, ощущая себя незаметной — фантомом на поле битвы. Вдобавок я стыдилась реакции на искалеченное тело Жоржа. Внутренний голос утверждал, что испытывать ужас неправильно, следует быть выше этого, что коллега нуждался в опоре, в ком-то, кто скрасит одинокое существование. Но Бенгальский был психически нестабилен: эмоциональные взрывы тревожили сильнее внешности. С другой стороны, он сам отказывался от внимания. Жоржу хватало своих демонов, чтобы терпеть ещё нерешительность и волнение девушки. Я представляла, как позвоню в надежде на короткую беседу, которая получится для обоих неловкой, и станет ясно, что артист жив, загнивает в четырёх стенах, пока мир снаружи сверкает и меняется.       Назойливой мухой жужжала мысль попросить. Попросить за глупого конферансье.       Даже вообразила до мельчайших деталей сцену: я в квартире 302-бис перед Воландом, робко заглядываю в чёрные глаза, полные мощи и холода, говорю, что Жорж вовсе не плохой, объясняю всё жалостью и чувством вины, обращаясь так, словно молю Бога о милости, и вот тогда начинается настоящий кошмар. Сатана медленно обнажает зубы и требует… чего? Подчинения? Преданности? Свободы, жизни? Окропить контракт кровью, как в «Фаусте»? И я отказываюсь. Из эгоизма и страха. Рано или поздно Бенгальский падёт от рук в белых перчатках, преступная сеть не отпускала его. Жертва была бессмысленной.       Дома настроение совсем испортилось. Соседка опять насыпала перца в суп, чтобы скрыть несвежую говядину. А вспомнив, кто по четвергам ответственный за уборку зон общего пользования, решила отправить в чебуречную Свету, пока ларёк не закрыли на ночь: сама уже не успевала смотаться за вкусным.       — Пфф! Матери невозможно ничего сказать, сразу за сердце хватается. Скоро рехнусь! — возмущалась моя спасительница, пока я возилась с ведром и щёткой.       — Что случилось?       — Семейный обед! — патетично воскликнула Светлана, надевая пальто. — Ненавижу встречи с родителями. Как будто экзамен сдаю! Мама считает меня полной неудачницей. Если бы можно было купить мужа в магазине, я бы давно это сделала! Зря, наверное, запретили работорговлю.       — Тебе нужен муж или раб?       — А есть разница? — с серьёзным видом уточнила она, затем прыснула и упорхнула на улицу за едой.       Благодаря шутливым выходкам напряжение покидало плечи. Скрип по кафелю, шипение воды, запах хлорки постепенно погружали в транс. Стоило порадоваться хотя бы тому, что острые языки не мучили фразами «А не пора ли создать семью?» Общежитие, вечные студенческие подработки, скудные обеды стали частью реальности после переезда. Я научилась ценить покой и самостоятельность. А когда устроилась в театр, наконец-то обзавелась средствами на гардероб, модные кабаки и маленькие радости. Столица предлагала творческие вызовы, покорение высот, интересные знакомства, приключения. Сплетни о женихах, кольцах, свадебных планах пролетали лёгким ветерком, не задевая, поскольку собственная жизнь и без семейного очага казалась насыщенной, богатой на события. Я натирала углы, плитку, паркет, вымывая не только грязь, но и раздражение из-за того, что себя грубо, подло обманывала. Варьете терял значимость, жаркие ресторанные вечера наскучили, интриги за кулисами не забавляли, — в общем-то, поэтому бегала на уроки музыки, как раньше в подвал к Мастеру.       Сердце жаждало всепоглощающей любви. Не милого Костю или любого другого, кто восхищённо смотрел из зрительного зала. Согласиться на свидание, вести вежливый пустой разговор, позволить поцелуй и стерпеть безразличие, как неприятный вкус лекарства, страдать из-за бесчестия, из-за слабости перед ненавистной идеей, что женщине необходимо выйти замуж, — я не справилась бы с этой ролью, ударилась в алкоголизм или умерла внутри.       Никто не должен был знать о чувствах к Воланду.       Чёртов Азазелло знал.       Оставалось надеяться, дьяволу нет дела до девчонки, волею судьбы окружённой людьми обречёнными и глубоко несчастными. Опять же, зачем продолжала лгать? Как забыть крепкую руку на горле, сжимающую, точно раскалённый обруч? Его пальцы в волосах? Губы? Прикосновения к месту над животом, солнечному сплетению, где пряталась душа? Воланд смаковал меня, игрался, проверял на прочность и откровенно наслаждался уязвимостью и сопротивлением. Уступи, поддайся Тьме — и не придётся наяривать тряпкой, голодать из-за мяса второй-третьей свежести, просыпаться от воплей за стенкой и рубить дрова в зимние месяцы. «Вам стало бы проще, будь вы моей», — обещание обволакивало бархатом. Света искала раба, а я, похоже, хозяина.       — Нет. Нет, нет, нет, — мотала головой, пытаясь не думать, не анализировать, однако усталость, холод в коммуналке, отсутствие нормального ужина, сумятица после встречи с Жоржем заставили ностальгировать по своевольным тёплым объятиям, низкому голосу с хрипотцой, по неизмеримому присутствию, и, подняв взгляд на зеркало, обнаружила румяную возбуждённую девушку, не истощённую тень, какой считала себя.       — Принимай угощения! — прокричала подруга, хлопая дверью. Проскальзывая мимо, она заскочила в ванную и, оценив белое сияющее пространство, удивлённо выдохнула: «Ого! Хорошо постаралась! Молодчина!» Затем затащила сумки на кухню, приподняла крышку кастрюли и, пробурчав: «Фу, бяка», позвала чистить картошку. Я послушно исполняла Светины пожелания: труд, быт заземляли, обрезали фантазиям крылья.       — Споёшь что-нибудь? А то настроение хоть вешайся, — сказала она, распределяя продукты.       — Из-за мамы?       — Ну, не только. К нам пациенты поступают с укусами на шее. Говорят, вампиры, — соседка, смеясь, ткнула двумя пальцами в артерию. — Осеннее обострение. Скоро дни будут короткими, народ совсем кукухой поедет. Вот, уже началось. Вампиры!       — Не ты ли обвиняла кошек в шпионаже?       — Это другое, — Света внезапно нахмурилась. — Коты передают сообщения и следят за нами.       — Да, так и есть, — я охотно поддержала легенду. Раньше, до прибытия чёрного мага, её волновали осьминоги. Подруга обожала книги о морских обитателях. Показывая картинки, она вещала, что осьминоги очень умны и, если бы жили дольше, могли построить под водой цивилизацию. Восьмипалым гениям просто не хватало времени на развитие. Я не возражала: это смахивало на правду, не зря же Бог отвёл им три года. Но если моллюски вызывали восторг и лёгкую грусть, то кошки — необъяснимое недоверие. «Они отлично понимают человеческий язык», — шептала соседка, наблюдая за дворнягами. Бегемот, наверное, стал бы её кошмаром.       Толстые потрёпанные тома, посвящённые истории Франции и в частности Альбигойским войнам, на ближайшие несколько суток полностью завладели вниманием. Я читала о Средневековье так же много, как Света о поведенческом характере разной живности, — читала перед сном, в промежутке между репетициями, в трамвае и столовой, где обедала. Несколько лет назад всё это в подробностях изучил Мастер. В 1200-х годах — невероятно давно — Окситания превратилась в плацдарм политической борьбы. Ватикан стремился к независимости и утверждал примат папства над правителями, церковная юрисдикция становилась универсальной для европейских стран, золотая эпоха наступила для монастырей как центров образования и хозяйственной деятельности. Вражда с мусульманами только укрепляла авторитет Церкви. Никому не нравился Лангедок с его независимостью и богатствами. Окситания территориально граничила с эмиратами в Испании, местные не испытывали проблем из-за иноверцев, напротив, культура Кордовского халифата благотворно влияла на умы жителей Тулузы, юго-западной части Франции, и потому Крестовые походы не интересовали население. Бароны на севере, разорённые из-за периодических нашествий скандинавов, поддержали Ватикан в намерении присвоить имущество эмансипированного непокорного Лангедока. Нетривиальной ситуацию делали катары.       Их учение быстро распространялось из-за ненаступления Апокалипсиса. Окончание первого тысячелетия должно было поставить точку, неграмотные крестьяне верили, что умрут, и не заготавливали на будущий год припасы. Католикам это дорого обошлось. Паства, разочарованная из-за вранья про последние дни, ударилась в ересь. Большую популярность обрели катары — противники коррумпированного Ватикана с его канонами, иерархией и реликвиями. Автор честно отметил, что об истинном катаризме известно мало: призыв папского легата «убивать всех, Бог узнает своих» разродил геноцид, репрессии, массовые казни. Позднее о катаризме писали духовные сановники под цензурой, что едва ли вызывало доверие. Папа Иннокентий III не мог допустить создания новой вселенской церкви наравне с Римской и Константинопольской. Еретиков изобличали в поклонении Солнцу, что говорило о преемственности солярного митраизма, ведической культуры. Они отвергали Ветхий Завет, Иегова представлялся убийцей, князем мира сего, в отличие от евангельского, Христос же — не распятым, не человеком, а высшим существом, явившимся в виде иллюзии. Катары также уравнивали царство Света и царство Тьмы, всеблагого Бога и сатану, что укладывалось в концепции дуализма. Верили они и в переселение душ. Взгляд зацепился за фразу «добрые люди». Катары проповедовали честность и простоту, отказ от войн, насилия, материальных благ. «Добрые люди… Идеальные последователи Иешуа Га-Ноцри», — настойчиво звенело в голове, и после череды размышлений я обнаружила, что мы создали третьего по счёту Христа, второго — катарского — сожгли в пламени инквизиторы. Второй отличался от библейского, был скорее ангельским, чисто божественным. Тысячу лет назад плотское считалось вотчиной дьявола, что не удивительно, учитывая общий низкий уровень жизни и кровавую резню на Святой земле. В 1900-е мы воспели материализм: «Бог умер» в искусстве конца прошлого века, традиционные устои подорвали революции, а индустриализация изменила облик всего мира. Христианство нарекли моралью рабов. Смирение и самоотречение лишь маскировалось под добродетель, новой движущей силой нарекли стремление к знаниям и утверждению индивидуальности. «Смерть Бога», основанная на переживании отсутствия Бога и Его невмешательства в жизнь, открыла экзистенциализм — каждый определял сам, кем является, посредством своих действий, а не заданной природы. Ницше не стеснялся в выражениях: «Что такое обезьяна для человека? Посмешище или мучительный позор. И тем же самым должен быть человек для сверхчеловека, — посмешищем или мучительным позором». Предустановленное — происхождение, национальность, стереотипы, религия, этика, нормы — отрицалось в пользу одной воли.       Иешуа был сыном неизвестных родителей. Владел арамейским, латинским и греческим, на суде показал себя превосходным психологом, без демонстрации чудес понравился самой влиятельной в Ершалаиме персоне. Не превращал воду в вино, не совершал ничего сверхъестественного, что позволило бы претендовать на божественность. Магией обладало лишь Слово. Иешуа достаточно было поговорить с Крысобоем, и тот изменился бы, как изменился сам Пилат, услышав о «новом храме истины».       «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. Оно было в начале у Бога. Всё чрез Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть. В Нём была жизнь, и жизнь была свет человеков», — вспомнилось Евангелие от Иоанна.       Наверное, поэтому писателей подвергали гонениям чаще других.       Опасность слова признавал и Каифа: «Не мир принёс нам обольститель народа в Ершалаим…»       Точно так же в 1200-х боялся папа Иннокентий, когда читал о Христе катарском.       Испугалась и советская верхушка. Мастер сумел библейского персонажа, нет — самого Бога — поместить в идеологию строгого материализма, сотворил идеального сверхчеловека, и этим сверхчеловеком оказался Христос.       Шах и мат, атеисты.       С папиросой я вышла во внутренний дворик Варьете. Страницы с историями о рыцарях, осадах крепостей и жарких религиозных дебатах иллюстрировали нечто нереальное, а реальность — разобранная дорога, ямы, снующие туда-сюда рабочие, соседние дома — состояла из обыденных скучных вещей. Дождь, поливавший утром, скромно моросил, оставляя блестящие лужицы. «Он бы тебе не сказал», — мысленно откликнулась на чувства обиды и досады из-за умалчивания. — «Никто в здравом уме не признается, что изучает масонство, теологию и оккультизм. Даже ты не посвящаешь близких, не будь лицемерна. Жорж открылся, потому что умирает, а ты ему не друг, не приятельница. Майгель — потому что хочет использовать. Лишь Мастер тебя любил. Поэтому прогнал прочь, как Маргариту». Папироса тлела в руке. Обжигающий дым проникал в лёгкие, и кашель сотрясал грудь вовсе не от боли, а от переживания освобождения и отпущения. Физические ощущения — прохлада, потрескивание табака, шелест дыхания, запах города — возвращали к моменту здесь и сейчас.       Не успела вытряхнуть наваждение, как ворвался ещё один вихрь. В гримёрке разразилась рыданиями Таня. Актриса металась, опрокинула вазу с цветами и, размазывая по щекам слёзы, сообщила, что у неё отняли работу. «Ирма настояла, чтобы роль Октавии отдали Соколовой», — всхлипывала подруга. — «Всё рушится! Я на дне, на самом дне… Да будь она проклята!» Хотелось обнять, утешить, но я видела, истерику не остановить. У девушки увели возлюбленного, а поскольку ведьма не терпела конкуренции, уничтожила напоследок репутацию Татьяны.       Это было слишком.       Я быстро добралась до подмостка. Коллеги — кто мечтательно, кто исподлобья — созерцали на сцене красивую шатенку в полупрозрачном платье и с гигантскими золотыми крыльями за спиной. Плавные движения заставляли их трепетать, как настоящих, готовых взмыть в небо. По воздуху текла нежная мелодия, переплетающаяся с шумом волн Нила. Скрипки плакали, виолончели пели, им вторили альты, создавая звуковой ландшафт, который переносил во времена фараонов и пирамид. Каждый поворот головы, взмах, прикосновение, покачивания бёдрами имели смысл: Ирма прославляла власть и роковое влечение.       Она не заводила друзей, а приобретала людей в коллекцию, превращая в должников, учеников, поклонников. И нет, американка не играла Клеопатру. Царица боролась ради сына. Невзрачная внешне, Цезаря покорила умом, мудростью, а не похотливой натурой. Рим полнился раскованными обольстительницами, завоевателю незачем было покидать столицу, чтобы поглазеть на танец.       Ирма не понимала, что изображала себя.       Зато я знала, как буду действовать дальше.