Путь из ножей

      Я хотел, как и наставлял Инсин ехать почти без остановок, чтобы за сутки преодолеть как можно больше. Но без помощи Наташи мое состояние ухудшалось в геометрической прогрессии. Первые два часа я вел машину уверенно, но потом снизил скорость. Отходняк из-за метки вернулся с прежней силой, поясница тоже начала ныть. Сначала меня просто начала бить дрожь из-за жара, а глаза резать от головной боли, но еще через час пути мне стало еще хуже. Приходилось останавливаться время от времени, потому что меня тошнило. Кожа стала бледной и покрылась мелкими каплями пота, живот спазмировало от пустоты.       Блэйд, который первое время лишь удрученно смотрел в окно, поняв, что мне дурно, с тревогой смотрел на меня. Он часто спрашивал меня о моем состоянии, предлагал перекусить, но я отмахивался: сама мысль о еде заставляла тошноту подкатывать к горлу. Через почти пять часов пути, когда я в очередной раз остановился на обочине и уткнулся лицом в руль, судорожно дыша и обнимая себя, он неожиданно сказал:       — Давай я поведу, научи меня.       — Этому не научиться за пять минут.       — Тогда передохни, поспи.       — У нас нет на это времени, может, погоня уже следует, — я постарался сесть прямо и снял машину с ручника.       — Давай вернемся. Или остановимся в каком-нибудь городе, чтобы ты восстановился, — Блэйд положил свою руку поверх моей, требуя поставить машину обратно на ручник. — Может, Инсин еще не начал план. Может, мы сможем все отсрочить. Надо ему позвонить!       Я посмотрел на эспера. Он был в отчаянии, можно сказать, таким же бледным от переживаний, как я от болезни. Я понимаю его, ему тяжело и страшно осознавать свое бессилие. Он, возможно, даже ищет поводы вернуться назад к брату, потому что потерял всякую опору в жизни. А ведь это не последнее испытание для него. Но я не мог позволить ему развернуться. С этого пути нам нельзя было сойти, хотя, скорее всего, именно вернуться нам и следовало.       — Все будет хорошо. Я справлюсь, Блэйд. Просто следи за мной, в случае чего дергай руль вправо, на обочину.       Хотя я надеялся, что до обморока не дойдет, пусть от моего ужасного состояния можно было ожидать всего.       Упрямо мы продолжали двигаться дальше на запад. Временами мне становилось лучше, и я даже ел, хотя потом мне опять тошнило. Один раз пришлось все же уступить Блэйду и поспать час, иначе, мне казалось, он бы просто вытащил бы меня из машины и уволок в ближайший город сдаваться или лечиться. Для меня было важно лишь то, что никто не препятствует тому, чтобы мы продолжали свой побег.       Примерно через десять часов от начала пути я выбросил наши с Блэйдом телефоны где-то в поле. Это была предосторожность, но Инсин попросил это сделать. Вообще это надо было сделать гораздо раньше, но из-за своего состояния я забыл об этом.       Через сутки, поздно ночью я стал выискивать глазами указатели или огни небольших поселений, деревень. Мне казалось, что я в полубреду, хотелось уже просто лечь и уснуть, но я старался объективно подходить к выбору нашего убежища. Через полтора или два часа мне приглянулась совсем небольшая деревенька, в которой окна горели, пожалуй, в половине из домов.       Была глубокая ночь, поэтому мы решили провести ее за деревней в машине. Мы уместились на заднем сидении автомобиля и уснули в обнимку. Хотя на самом деле ни Блэйд, ни я полноценно не спали, лишь дремали. Я время от времени вздрагивал, просыпаясь, и прислушивался к звукам снаружи, а Блэйд временами просыпался, склонялся надо мной, слушая мое частое и сбитое дыхание, клал ладонь на лоб, чтобы проверить температуру, накрывал меня плотнее своей курткой. Я и правда жался к нему. мне было холодно. Наташа говорила, что к третьим суткам отходняк должен начать сходить на нет, но легче мне почему-то не становилось.       Рано утром мы, не сговариваясь, проснулись. Меня мутило, жар не спал, поэтому я не хотел есть. Блэйду пришлось долго и настойчиво уговаривать меня поесть хотя бы немного. И я поел, но лишь ради того, чтобы он не переживал так сильно. Тревога из-за ситуации и моего состояния изматывала его. Я еще вчера ночью заметил, что его цвет глаз изменился, а утром, мне кажется, оттенок стал еще темнее. Но этим я планировал заняться, когда мы найдем себе жилище.       Мы отправились в деревню, чтобы расспросить местных. Мы представились братьями Лю, писателями, ищущими атмосферу для своей новой книги. К нам отнеслись с подозрением, но все же сказали, что несколько домов на окраине пустует на протяжении двадцати лет. У нас были деньги на случай, если кто-то решит выторговать их, но таких предприимчивых не оказалось.       Мы ввалились в пустой, пропахший сыростью и старостью дом. Надо было многое сделать: убраться, осмотреться, заняться состоянием Блэйда. Но я почти на пороге рухнул без сил.       Я оставил Блэйда без знаний, навыков одного, но ничего не мог с собой поделать. Не знаю, может, это уже и не отходняк от метки был, может, я просто настолько вымотался, что заболел, но ситуация была ужасна. Как я выяснил после, Блэйд, который раньше почти никогда не занимался ни бытом, ни уходом, в растерянности судорожно пытался лечить меня и улучшать состояние дома. В сумке, уложенной Инсином, он нашел аптечку, перечитал все инструкции к лекарствам, а потом применил ко мне те, что посчитал подходящими. А ведь я мог и отравиться… Потом, чтобы точно быть уверенным, он сходил к нескольким местным жителям и спросил, что делать в случае моей болезни, ему дали и несколько трав и даже настоев (вот настои я четко помню, как принимал, потому что от одного из них я чуть не задохнулся — он был слишком острым). После этого, удостоверившись, что жар начал спадать, Блэйд стал пытаться привести дом в порядок. Он видел, как этим занимался его брат раньше, но сам не умел, поэтому многое в процессе или развалилось (отчасти от старости) или разорвалось. От грязи он тоже избавился не очень ловко, сначала подняв ее до потолка, а потом размазав. Но он правда пытался делать все, что только мог.       В конце концов мне стало лучше. Еще через пару дней мы окончательно освоились. Казалось, жизнь нашла новое русло и твердо, спокойно потекла по ней. Мы помогали местным старикам, которые за это или учили выращивать нас еду, или просто давали ее нам. Я поддерживал Блэйда, он следил и заботился обо мне. жизнь была безмятежной, почти сказочной, поэтому меня все время мучила тревога — все слишком гладко.       Временами, особенно ближе к ночи Блэйд становился беспокойным и замкнутым. Он волновался об Инсине. Иногда он выходил на улицу, садился и ждал приезда брата. Это рвало мне сердце. Я знал, что он не приедет, и все сильнее ощущал момент, когда мне придется отдать письмо. Я не знал, что в нем, но понимал, что оно взбаламутит нашу стабильность.       Я оттянул момент передачи послания до последнего момента. Когда уже понимал, что потребность в поддержке у эспера стала частой именно из-за тревоги о брате.       Молча, утром я положил перед Блэйдом конверт, который все это время хранился у меня во внутреннем кармане куртки, и встал у кровати, наблюдая, как он читает письмо.       Я видел, как его лицо, обрадованное первыми строками, из выражения обнадеженного медленно становится сначала непонимающим, потом обиженным, а после он просто схватил лист и выбежал из дома. Я ломанулся за ним, пытаясь остановить, крича, зовя его. Но Блэйд даже не оборачивался. Я испугался. Испугался, что он на эмоциях может попытаться вернуться к брату или уйти от меня, понимая, что я тоже соучастник всего произошедшего.       Его не было больше суток. Я обошел все поселение, спросил у всех знакомых, но его никто не видел. Уткнувшись лицом в ладони, вечером на веранде я все же не смог сдержать чувств и расплакался. Мне было по-настоящему страшно остаться одному. Я переживал, что он от мыслей о предательстве или тоски, обезумел. Но ничего не мог сделать. Никак изменить ситуацию. Я не знал, где можно искать человека, который, подчиняя воздух своим прихотям, мог перемещаться с немыслимой скоростью.       Ночь я провел, укутавшись в его куртку на веранде, ожидая его возвращения. Уснуть не мог: стоило мне закрыть глаза и воображение рисовало худшее.       Утром, ближе к полудню, он вернулся. Его состояние было ужасным, он пошатывался. Я, завидев его, вскочил, спотыкаясь бросился к нему и обхватил руками, уткнувшись лицом ему в грудь. Пусть я и измучился в эти сутки, но сразу же начал поддержку, волнуясь о его душевном состоянии. А еще я очень боялся, что он оттолкнет меня, обижаясь за то, что я скрывал от него планы Инсина. Но Блэйд вместо этого в ответ прижал меня к себе тоже и провел по моим волосам. Я выдохнул с облегчением.       Поступок Инсина и его самого мы старались больше не обсуждать. Я видел, что Блэйду больно от этой темы.       После этого мы спокойно и почти счастливо провели две недели. Две недели, за которые мы поверили, что впереди нас ждет тихая жизнь, посвященная лишь друг другу. Я наслаждался каждым мгновением, в который могли вместе готовить ужин, или лежать рядом на кровати, которую общими усилиями мы привели в терпимый вид, или пропалывать грядки с ним и с соседями. Блэйд все лучше справлялся с бытом, я все больше цеплялся за него. Может, этому способствовала метка, а может, вдали от тревог и волнений, наедине, мои чувства к нему сами росли. Мы начали строить планы, думать об утеплении дома к холодам. Даже наметили день, когда сделаем первую вылазку в ближайший городок за необходимыми вещами. Но ничего из запланированного не было суждено сбыться.       В совершенно обычный день через несколько недель после нашего побега я возвращался от бабушки-соседки домой. На пороге сидел и мыл овощи Блэйд. Завидев меня, он встал, чтобы пойти на встречу, но тут же упал вперед, даже не подставив руки. В груди у меня все замерло, я решил, что ему стало плохо, хотел бежать к нему, но в этот момент меня схватили за руки. Я обернулся и увидел несколько людей в военной и офисной форме, которые до этого, как пауки прятались по углам.       Может, стоило сопротивляться, кричать, проклинать их, пытаться прорваться к Блэйду, которого в бессознательном состоянии подняли и потащили к машине, которую подогнали к нам. Но я помню, что лишь грустно улыбнулся, глядя на всю эту толпу, выполняющей чей-то приказ, и подумал: «Вот как… Наш отпуск закончился. У нас не получилось.»       Порознь нас отвезли обратно в наш родной город, меня проволокли по нескольким допросам, о которых я почти ничего не помню — настолько сильна была моя горечь. Я помню только, что мою метку тщательно проверяли, мне даже кажется, что сверяли ее с прикусом Блэйда. После меня просто отвели в отдельное помещение и оставили в покое.       Это была комната без окон. В ней все было очень обыденно, аккуратно, даже почти уютно, если бы в ней не было нежилого запаха, как в отеле. И я не мог оттуда выйти. У меня был телевизор, на котором я мог смотреть скаченные чужой рукой фильмы, книги, даже игры, диван, кровать, кухонный стол и многое другое. Но все выглядело таким игрушечным, миражным, словно я попал в какой-то квест или сон. И это ощущение преследовало меня из-за одиночества и запертых дверей, отсутствующих окон. Предупреждение Инсина сбылось.       Через пару дней ко мне зашел Блэйд. Я выдохнул с облегчением. Страшнее всего была мысль, что мы с ним больше не встретимся и он начнет опять страдать из-за отсутствия поддержки. Как выяснилось, ему позволили приходить ко мне после выполнения обязанностей с восьми вечера и до четырех утра, чтобы я мог оказать ему поддержку. При этом за нами постоянно следили. Камеры были буквально в каждой из комнат, слепых зон не было. Первое время меня это держало в напряжении, но со временем я привык, притерпелся.       Инсина Блэйд пока не видел, но ему пообещали, что если мы не будем выкидывать фокусы, то ему позволят навещать его.       Нам не оставалось ничего, кроме смирения. Я жил только им одним, а он мной. Я существовал первую часть дня и жил, когда приходил Блэйд. Он стал моим временем, моей связью с миром и единственной радостью. Так радуется редкая птица, которую посадили в клетку, когда видит руку, на которой она может посидеть вне оков.       Но и эта радость была тяжелой. Неделя, месяц, может, два, а потом я стал хиреть, болеть. Блэйд обещал мне, что попытается придумать, как развлечь меня, как позволить мне выйти, но у него не выходило. Он приносил мне все новые вещи, которые ему разрешали мне таскать, надеясь развлечь меня. Даже смог принести некоторые вещи из моего дома, но мне все равно было тяжело.       Часто я не сдерживался и, когда он приходил, в его объятиях начинал плакать. Я старался быть бодрым ради него, старался быть оптимистичным, но это становилось все тяжелее и тяжелее. Я любил его, нет ненависти к нему у меня не было ни тогда, ни после. Но слезы лились. Рядом с ним я вспоминал о прошлом, о тех днях, когда мы были свободны. Жалеет ли Инсин так же об упущенной свободе?       В один из вечеров мы лежали рядом и молчали. Я чувствовал спиной, как его сердце стучит, и жался к его руке, которой он обнял меня. В тот вечер моя тоска отступила, мне действительно было хорошо. Даже поддержка шла легко с обоюдным комфортом. Внезапно Блэйд взял мое лицо за подбородок и повернул к себе. Тихо, склонившись к моему уху, он прошептал:       — Если хочешь, если ты ненавидишь все это, то я могу убить тебя. Отсюда тебе иначе не выйти, — он посмотрел на меня твердо, но мне казалось, что свои истинные эмоции он пытался скрыть.       Нет, как бы я ни ненавидел свое нынешнее положение, как бы ни страдал, но на такое ни за что не пойду, пока я в трезвом уме. Если я умру, то Блэйд однажды просто сойдет с ума и закончит свой век или убитым из-за неконтролируемого использования способностей, или в одиночестве в каком-нибудь доме для ухода за эсперами.       — Нет, Блэйд, не надо, — я потянулся к нему, он с отчаянием сжал меня в объятиях. — Я хочу жить до тех пор, пока будешь хотеть жить ты. Мне ничего не надо кроме тебя и свободы. Если есть хотя бы ты, я смогу терпеть остальное. Поэтому пусть все будет так.       Блэйд прижал мою голову к своему плечу и тяжело вздохнул. Мне кажется, что он жалеет. О многом. Может, о своей слабости, или о своих трех способностях, или о нашем побеге, или о нашей с ним встрече. Но я не жалею ни о чем. Мне правда тяжело быть взаперти, но вдвойне тяжелее будет узнать, что Блэйд больше не войдет ко мне в комнату никогда.