Пожалуйста

Сукуна не любит уступать доминирующую позицию, где бы то ни было, а особенно — в сексе. Настолько, что мне пришлось сковать его наручниками, а в их звенья продеть ленты, опутав так ножки бархатного кресла. Немного отступив, я осматриваю свое творение. Фигура Рёмена, вопреки внушительным габаритам и мозаике мышц, изящная. Но на небольшом кресле в интимной полутьме комнаты, где блики света подчеркивают его широкие изгибы, Сукуна кажется чуть больше. Возможно, играет роль и помрачневшее лицо: голова чуть наклонена, брови нахмурены, а скулы немного напряженнее обычного. Сукуна смотрит на меня исподлобья, а я только облизываю губы. С его волос цвета незрелого персика все еще капает вода, стекая по шее и оставляя блестящие дорожки на его груди. Хочется пройтись по ним языком… — Мебель не ломать! — я отчаянно машу руками, когда Сукуна подается вперед, а бархатное чудо под ним болезненно скрипит. — Эй! Опускаясь на колени между ног мужчины, я делаю самое послушное и невинное лицо. Грудь Сукуны спешно вздымается, но он оставляет попытки встать. Несмотря на маску серьезности, Рёмен довольно смешно ерзает на кресле, подаваясь бедрами вперед. В его глазах — настороженность и скрытое желание. О, нет, милый, это будет не просто минет… — Пожалуйста, — я замираю, высунув язык, и медленно провожу им по чувствительной коже бедра. Вообще-то у этого жуткого на вид мужчины с бесятами в глазах поразительно нежное и отзывчивое тело… и я стараюсь не замечать, как полотенце с области паха немного приподнимается после моей выходки. — Пожалуйста, не ломай здесь ничего… Сукуна, все ведь честно: ты проиграл мне в покер — я захотела стать на вечер Кристианом Греем. — Тебе просто повезло… Похоже, на Рёмена слишком давит груз пассивной позиции, так что он по-ребячески начинает ворчать и отводить глаза. — Поэтому я и могу сейчас делать все это. Не удержавшись, я забираюсь к нему на колени и тянусь к губам. У них до сих пор вкус граната: терпкий, яркий и вязкий. Хочу больше. Проникаю глубже языком, а Сукуна, выдержав показательную паузу, откликается не сразу. Но я слишком хорошо чувствую, как сильно напряжены его бедра подо мной и как часто колотится сердце под ладонями. Мужчина приглушенно стонет, и этот звук вибрирует на губах. Я почти решаюсь отбросить эти чертовы наручники, дать свободу его сильным огрубевшим рукам, позволить ему вести, а себе метаться по постели под ним, сминая простыни, сбрасывая подушки и оставляя красные борозды на его чувствительной коже от беспощадных толчков. В очередной раз уступить его напору, пока он стирает остатки смеха с моих губ и заставляет стонать все громче. Черт. Я в одну секунду оказываюсь на ногах в метре от злорадно ухмыляющегося Рёмена. Пытаюсь отдышаться, пока лицо становится все более пунцовым. Тру глаза, отвернувшись от бесёнка: этот уродец слишком хорошо знает, как его близость сказывается на работе моего мозга. — Пожалуйста, — снова, но уже тверже начинаю я, оборачиваясь на очередной жалобный скрип кресла. Сукуна его точно разнесет. — Пожалуйста, всего десять минут. Дай мне десять минут. На лице Рёмена детское упрямство, которое поразительно гармонично сочетается с его острыми чертами. После моих слов он слегка прикрывает свои горящие алым глаза и медленно кивает. Я едва сдерживаю улыбку: Рёмен любит, когда я умоляю, чтобы он быстрее меня трахнул. Но чтобы мне пришлось умолять его в случае, когда уже я сама хочу его трахнуть… В моей голове все было наоборот. — Но ты всегда можешь остановить меня в любой момент. Я не хочу, чтобы тебе было до невыносимого дискомфортно. — Десять минут, — только и говорит он, окончательно расслабляясь в кресле. Успокоить молодого человека — есть. Побороть собственное волнение — в процессе. Я дрожащими руками ставлю пластинку, но не могу попасть на дорожку с первого раза. Возбуждение переплетается со смущением: а вдруг я буду неуклюжей? вдруг споткнусь, опрокину свечу и устрою пожар? вдруг забуду движения? вдруг новое белье разонравится мне в процессе и я начну злиться на свой изменчивый вкус? а вдруг… вдруг ему не понравится? Но когда я наконец попадаю на нужную дорожку, возвращаюсь к Сукуне, ставлю ногу на носочек в опасной близости от паха и заглядываю в его глаза, сомнения отступают на дальний план. [включите музыку: Matt Maeson — Put it on me] Я двигаюсь так плавно, как могут только ивовые ветки на весеннем ветру. Расстегивая одну за другой пуговицы на рубашке, не отрываю глаз от багряных огоньков Сукуны. Он вздрагивает, когда я приспускаю легкую ткань с плеч, обнажая балконет из тонкого кружева. Поворачиваясь спиной на нужной ноте, я сбрасываю рубашку до поясницы и прогибаю спину. С его губ срывается растерянный вздох, когда я соединяю наши тела, откидывая голову на плечо мужчины и скользя бедрами по бедному полотенцу, отделяющему нашу плоть друг от друга. Сукуна пытается припасть губами к моей шее, но я не даю ему такого шанса, быстро возвращаясь на ноги. Держа дистанцию, я просто отдаюсь музыке. Покачивая бедрами и поглаживая грудь, я медленно опускаюсь на колени. Мгновение — и мои руки на бедрах Сукуны. Мое тело отзывается на акценты в музыке: у меня получается сексуально взмахнуть головой так, что волосы растекаются по плечам, задевая кончиками напряженную кожу мужчины. На нужном моменте выгибаясь, я облизываю указательный палец и скольжу рукой по своему телу вниз. С широко распахнутыми глазами и чуть приоткрытым ртом Сукуна жадно следит за движениями, моментами опережая взглядом мою руку. Нет, милый, в очереди на оргазм первый здесь ты. Я лишь слегка задеваю тонкое кружево на бедрах, поворачиваясь спиной к мужчине. Прогнуться кошкой, нырнуть вперед, поднимая ягодицы и соблазнительно кружа ими. Я нервно смеялась над этими движениями пару дней назад, когда репетировала, но сейчас под взглядом любимого мужчины, который боится дышать и моргать, чтобы не упустить ни единого моего жеста… я не хочу смеяться. Я хочу, чтобы он смотрел на меня так вечно. Я растекаюсь по полу, перевернувшись на спину и раздвинув ноги. Приподнимаюсь волной, не представляя, что творится в голове у Сукуны. Впрочем, поза настолько откровенная, что я плавно увожу ноги в сторону и пробегаюсь пальчиками по бедрам, задевая кожаные подвязки. Ты же хочешь натянуть их, Рёмен? Хочешь оставить следы? В полумраке трудно считать его взгляд, но глаза Сукуны блестят почти так же ярко, как звезды на небесном полотне ночи. В один миг я оказываюсь вновь подле ног мужчины: так быстро, что успеваю заметить ниточку слюны, дрожащую на его губах. Рёмен невольно ерзает на кресле, почти сбрасывая скомкавшееся полотенце. Мальчик, ты ведь на пределе, правда? — Посмотри на меня. Сукуна с трудом отрывает взгляд от моих рук, сбросивших ненужную ткань и невесомо скользящих по всей длине эрегированного члена. На темных бороздах его татуировок блестят капельки пота, а по скулам гуляет румянец. Даже бледно-персиковые волосы, казалось, становятся немного ярче на концах, словно языки угасающего костра. Мои руки блестят от смазки — я медленно веду ими по полоске волос на животе мужчины, оставляя влажный след. Рот наполняется слюной, пока член свободно покачивается, а его головка, тычась почти в мои губы, все больше наливается кровью. Я с трудом сдерживаю собственный голод, закусывая щеку, и опускаю руки к мошонке. Сукуна от неожиданности подается вперед, и я чуть сжимаю такое чувствительное для мужчины место. Раз, два, три… Рёмен едва терпит до десятого счета и отрывисто стонет, пока я в очередной раз прохожусь подушечками пальцев по нежному шву. — Блять… Он подается вслед за моими руками, делающими однообразные восходящие движения по всей длине члена. Мужчина выгибается, полностью откидываясь на кресло, а мышцы плавно перекатываются под разгоряченной кожей. Тридцать секунд — и я меняю положение рук, переплетая пальцы и оставляя ствол скользить в образовавшемся кольце. Большими пальцами плавно, но навязчиво массирую уздечку, пока Сукуна не начинается рвано задыхаться. — Твою мать!.. — мужчина запрокидывает голову, и я вижу, как дрожит его кадык. — Я хочу… Он обрывает сам себя, а я только сильнее сжимаю плоть в своих руках. Собственное возбуждение безжалостно снедает меня между бедер, но с ним я разберусь позже. Сейчас все внимание я отдаю только Сукуне — такому нуждающемуся в ласках, мечущемуся на узком бархатном уголке и так отчаянно сдерживающем молебные стоны. — Пожалуйста… Мои руки даже замирают на мгновение. Он — не я — он сказал “пожалуйста”? Я ловлю взгляд Сукуны: расплавленный, размытый и опьяненный. Одним движением меняю расположение рук: они по-прежнему крепко сплетены, только член я теперь пропускаю между безымянным и средним пальцами. Основаниями ладоней я плотно зажимаю головку, изнывающую от чередующихся стимуляций, и набираю темп. Рёмен уже не сдерживает тихих обрывистых стонов, и я ловлю каждое его движение: он чуть наклоняет голову, еще больше растрепанных волос прилипает к потному лбу, а затуманенные глаза смотрят на меня сквозь дрожащие ресницы. Он едва высовывает кончик языка: его лицо, полное блаженства и свободное от привычной ожесточенной маски, становится таким… юным. Я понимаю намек, наклоняясь и принимая весь результат своих стараний в рот. Я позволяю сперме попасть на лицо и размазываю ее членом по щеке. Тебе же это нравится, милый, ведь правда? Я не сразу понимаю, как Сукуне удается схватить меня за волосы и требовательно поцеловать: одной рукой он крепко держит мою голову, пока другой находит путь к намокшему нижнему белью. Я пытаюсь вывернуться, но Рёмен раскладывает меня прямо на полу, нависая сверху и стирая какой-либо шанс на спасение. — Как давно?.. — удается простонать между грубоватыми поцелуями, сменяющимися покусыванием, и беспощадной работой его пальцев. — Сразу же, — несмотря на напор, Сукуна аккуратно стягивает с меня дорогое кружево и расплывается в такой улыбке, которая предвещает очень долгую ночь. — Ты плохо застегнула наручники. Я закрываю стремительно краснеющее лицо руками, а Сукуна мягко посмеивается. Долго прятаться не выходит, так как Рёмен проникает в меня сразу двумя пальцами. Я отчаянно выгибаюсь под ним, обхватывая сильные плечи. — Но я послушно исполнил свою роль, — горячий шепот проникает в уши, пока мужчина зубами терзает мою мочку, а руками — самое уязвимое место между бедер. — И если ты попросишь, я сделаю это снова. Я люблю Сукуну за многое, а в особенности — за его способность вызвать у меня улыбку в самый неожиданный момент. Сейчас. Позже, сказав сбивчивое “спасибо”, пока он с каждым толчком заставляет мои ноги дрожать все сильнее. На рассвете, уложив наши обессиленные тела в мягкой постели и рисуя узоры на моей обнаженной спине, пока я проваливаюсь в сон. И как бы Сукуна себя ни вел, я знаю, что после моего “пожалуйста” он сделает все что угодно — и даже чуточку больше ради моей улыбки.