1
9 февраля 2024 г., 19:49
Säkkijärvi se meiltä on pois Mutta jäi toki sentään polkka – Säkkijärven polkka
Уже который вечер лежала Л. на полу, не шевелясь и не издавая звука, словно была ещё одной плашкой в тусклом потёртом паркете. - Ну, и что это за безобразие? – бросила её мать из скрипа двери, - нормальные люди это делают на кровати, не знала? Но та ничего не ответила. Потолок и стены словно обрушились на Л., намертво придавив её к полу. Со стороны казалось, что она даже не дышит. Нормальные люди. Видел бы тебя кто. Спасибо, хоть пол собой протираешь. Больше никакой пользы. Была ведь нормальной. Эти подростки. Вечно неуправляемые. Была ведь нормальной. Разве да? Небылицы о несметных богатствах. Столы, мол, от злата ломились. И дом был полнее. Не свисала в нём отовсюду, как паутина, серая тишина. И сестра была здесь. Вот только когда это было. Всё одинаковое, как паркет. Где-то над торчащим из пола затылком – люстра без плафонов. На окнах, вроде, шторы. Современней некуда. На столе, правда, «Улисс» да что-то из Акутагавы. Полное собрание, том, вроде как, второй. Там ещё было просо. Вместо квадратного календаря свисает приколотой гусеницей расчерченная кое-как лента. Календарь Мёбиуса. Вот теперь да. Современней некуда. Интересно, что, если я просочусь через пол? Видела в интернете, что монах постоянно молился на одном и том же месте. Так от его стоп остались отпечатки в полу. Интересно, моё лицо так останется? Или, может, что-то другое… Вот и будет единственным достижением. Дожила до пубертата. А, может, там будет сестра? Как когда смотришься в зеркало в темноте. Старики да апокрифы – что из него только не лезет. Безумный художник с зелёным носом. Безумный? И вообще… Где это – «там»? Когда долго вглядываешься в бездну. Какой вообще она была? Иногда не жалею, что не оставила фотографий. Мать, конечно, была взбешена. Это же твоя сестра. Фотографии лишают тебя власти над твоей памятью. Слово свободы на моём надгробии. Глядя на печатные лица – всё. Бездна начинает вглядываться в тебя. Вместо письма. Вместо монаха, пола и отпечатков. Я хочу жить осознанно. Давились уши, уплетающие тишину. Раздражённо кушали и гудели. Когда-то настанет. Как и всегда. И зажать их хочется, пусть это не принесёт покоя. Только руки – они вот, валяются где-то рядом. И только. Потолок слишком высоко над полом, над рас-пластанным телом. Не дотянуться до него. Ни. Ког. Да. Открыва-ешь глаза – их режет воздух безысходности, который всегда над полом, всегда вьётся у самого дна. Закрываешь – и потолок начи-нает давить. Будто положили облако. Уже как будто проглядывают ворсинки прямо перед глазами, как будто и внутренности паркета сейчас пойдут. Камера эндоскопа. Не дар ли видеть всё изнутри. Только да – и показывать. И ничего иного. Можно ли не орать. Уши почти что разрываются на куски. Не говоря уже да иду я только прекрати лучше голодной смертью чем ничего не слышать. Пролетающие мухи громче машин авто-страды. Лучше всего на свете диета из тишины. Когда-то настало. Как и всегда. Пронзительный запах супа. Его окровавленный рот кричит, изрыгая пар. Оставалась бы лишь эвтаназия – было бы всё пре-красно. Чудотворная ложка избавила бы от страданий. Обеденная молитва. Категорически пустая голова чувствует себя супом. Между прижатых ладоней случайно оказалось ничего. Так сказать, знамение. Беспринципная благонравственность. Минуя высшее раздобрение, просто пытаться поесть. Выстлана дорога в ад.
