Цветы и песни, цветы и песни...

      Уши разрывал нервыносимый гогот, слезинки почти выкатывались. Как будто не только эти полоумные, но и учитель, и стены, и вся мебель – всё верещало и бесновалось, с упоением делая смузи из её мозгов. В момент всё, как наваждение, прекратилось – едва успела Л. увернуться – не глядя – от телефона, пролетевшего там, где вот находилась её голова. Ну, и кто же. Разумеется.       Катаока.       Госпожа староста сидела вполоборота за первой партой, глядя на сестру глазами убийственного холода. Так, наверно, смотрели разве что на Кавказе, как у Лермонтова, на юношу-труса, опозорившего семью. Вот они где, настоящие слёзы. Хлещет воздух проклятиями. Разумеется, ни слединки – как бурлящая вода, поглощал он надрывную брань. И никто. Заплачь – и будешь плакать один. Что случилось. Ну-ну, расскажи…       - Она отменила заказ. Не вернула даже за материалы.       Лицо Л. резко дёрнулось, она склонила голову набок. Быть беде.       - Что?       - Я писала портрет на заказ. Решила начать раньше, хотела узнать, когда деньги. В итоге она сказала, что я ненормальная, раз трясу деньги раньше положенного, и отказалась от картины.       Как дрожит, волоокая. Перекошенное лицо вжалось в чёр-ную рубашку. Плевать, постираю. Вот так. Мягко и тепло. Успокойся. Почему?       Ласковый голос дрожал где-то в глубине гортани. И не услышишь даже. Неспелые гроздья гнева. Постой, я сейчас. Хорошо, не разбила.       - Покажешь?       - У-у-у… Эти деньги… Я не ем уже третий день. Даже на холст заняла. Это было моё спасение. Где теперь взять заказ…       Сто на семьдесят. Слепая художница, героиня книги. Нере-шительная, стоит, руки ни туда ни сюда. На фоне – плачет сирень. И предвечные горы. Мир в глазах разбит на осколки. Выстраданная строгость лица. Будто написано собственной кровью.       - Говори номер – пальцы выцепили телефон из кармана, - давай, говорю. Номер. Быстро.       Раз-два – и приветливый щёлк из динамика.       - Л., это что?..       - Там тебе ещё за инструменты. Я покупаю твою картину.       Лицо Катаоки в миг поменяло с десяток цветов.       - Ты – что?..       - Там не мало? Могу добавить. Навскидку перевела.       - Я просила вполовину меньше… Не нужно…       Доброжелательный тон, не терпящий возражений.       - Я так считаю. Ничего не доделывай, если собиралась. Можешь принести её, когда захочешь.       Потом, как тень, подошла Хираока. Железный канцлер. Лимфой и алюминием. На пару слов. Под руку отвела в сторону. Как мать и дитя. Тошнота подобралась к горлу.       - Ты же знаешь, чем она зарабатывает. Зачем потакаешь ей?       Глаза такие пронзительные. Не сводит, ни на секунду. Так пристально, куда ни глянь. Всюду её глаза. Волкоокая.       - Такие, как она, вполне могут пользоваться любителями справедливости. Ты же умная. Не ведись.       - А ты чего уши развесила? Наш разговор тебя не касается.       - Я староста, - подбоченилась Хираока, - меня всё касается. Я всюду со всеми.       - Я – не все. Не твоё дело.       Та презрительно фыркнула.       - Не беги потом ко мне с проблемами по учёбе.       Слишком эффектная для старосты. Ещё и для такой строгой. Юбка узкая, видно полоски белья. Ненавязчивая реклама. Один пятьдесят за фунт. Утром ещё бегало.       Перед глазами встал портрет. Интересно, какая она – была бы. Скорее, как автор. Не Хираока. Слишком чудесна, чтоб быть моделью. Неопошленная красота. Это сказка или всерьёз. Надо сказать Катао.