Лю(бить).

Ссадины, кровоподтеки, синяки и чуть ли не гематомы на исхудалом теле. Постоянная кровь, текущая мелкой и тонкой струйкой по изуродованной коже лица, с губ до нижней точки подбородка, на котором уже был небольшой еле заметный шрам, оставленный в новом приливе странной любви. Плачущие глаза, стрелки в уголке, но не нарисованные подводкой, а созданные из-за постоянных слез, трения век руками и вечного недосыпания. Хотя, от последнего присутствовали только небольшие синеватые мешочки рядом с нижней линией глаз. Зрачок уже не отдавал прежней добротой, хрусталик суживался и больше стал похож на маленькую точку на листе бумаги, пропал естественный блеск, оставалась только усталость, которая отображалась в сдвинутых у переносицы бровях, розово-оранжевый цвет зрачка приобрел тусклость, больше стал грязно-желтым. Чуть ли не вечно треморные руки, сухие губы, которые изредка обмачивались слюной с языка, редко проходящего по контуру рта. Обкусанные ногти и кожа вокруг них, заусенцы и небольшие кровоточащие, быстро зарастающие корочкой, ранки. Видимые вены на кистях и предплечьях, сигнализирующие обладательнице тела о том, что за состоянием собственного здоровья нужна слежка, и срочно, безоговорочно. Кожу облегает растянутая черная водолазка, видимо, уже ношенная кем-то. Никакой ткани для бедер и другой нижней части не нашлось, поэтому тело, касаясь ледяного пола, постоянно вздрагивало, только нагрев себе место. Кости так и выпирают наружу, словно готовясь уже порвать плоть и показаться свету… верней, его отсутствию. Вечно холодная комната лишь иногда обдавалась теплом, когда широкая дверь приоткрывалась, и из-за маленькой щелки выглядывало наглое, задиристое лицо истязательницы, вечно украшенное надоедливой ухмылкой. Свет также попадал только из-за помещения за стенкой, тусклый, но спасительный. Дрожь пробирала каждую клеточку тела, когда собственный, личный изверг приходил для того, чтобы оставить лишние парочку меток на своей кукле. Она была согласна на все. Любой удар, пинок, новое увечье, лишь бы другая не покидала ее никогда. Оставляла такой властный и доминирующий во всем взгляд только на ней, пристально следил, не оставляя возможности спрятаться даже в самый темный и дальний уголок бетонного помещения. Казалось, тяжелые каблуки всегда отбивали последние секунды спокойного отдыха, а звенящие на пальцах кольца чеканили ритм ударов. Эхом раздавалось это злосчастное трещание и тихий шепот желанных уст… “Unus, duo, tres…” Хлопок. Рука отпечатывается на бледной щеке, придавая ей здоровый, румяный оттенок. Лицом девушка впечатывается в стену, больно ударяясь носом, после чего кровь хлынет чуть ли не фонтаном из, казалось, привыкшего тела. Сосуды до сих пор не выдерживали сильной боли и, будто, кричали о помощи. Губы издают стыдливое “ш-ш” и тут же смыкаются, запечатанные чужими. Нехотя принимает ласку, воротя головой в разные стороны, но женщина выше не дает препятствовать, больно впивается острыми ногтями в нижнюю линию челюсти, вызывая новое шипение своей вещи. Девушка перестает сопротивляться, чувствует редкий жар по телу, радуется хоть малейшему теплу, смеет улыбнуться, за что, увы, получает ярко-красный след на шее от сжатия кожи рукой той, кто имеет возможность так небрежно обращаться с, казалось, такой маленькой и беззащитной Химеко. Хватает за крепкое, но изящное запястье, позволяет сама себе сжать его со всей силы, из-за чего истязательница уже сама шипит, удивленная и разозленная таким наглым поведением по отношению к ней. —О, малышка думает, у нее есть право на свободные действия, —язвит Кафка, отрываясь от губ своей куклы, сначала долго молчит, рассматривая красивое, словно помятое лицо девушки напротив, а после решительно говорит, —Только вот, права тебе здесь никто не давал. Их имею только я, как и кое-кого другого в этом месте, я думаю. Согласна, милая? —нарочно голос делается ниже на последних словах, вызывая испуг у беззащитного тельца. —Согласна, —еле слышный шепот не удовлетворяет здешнего изверга и рука сильнее сжимает горло, закрывая доступ кислороду, который так нужен живому телу, но Химеко думает, что достойна такого отношения, вернее, она позволила его и делает это до сих пор, —Да, я согласна, Кафка! —чуть ли не крик, такой отчаянный, словно просящий о помиловании, но у “Охотницы” совершенно другие планы на запуганного олененка в виде главы Звездного Экспресса. —Вот, говори громче, а-то не слышу, что ты там мямлишь себе под нос, —улыбается, брови издевательски смыкаются в верхней точке переносицы, показывая то, что женщине чертовски нравится такая реакции девушки, —А кого я имею? Права и… —И меня, —краснеет, образуя на своем лице что-то, похожее на алый закат, но смеет продолжить фразу, отвечая на вопрос, —Правильно же, правильно? —до сих пор сомневается, хотя понимает, что ответ верный, видя и слыша то, как Кафка заливисто смеется, а Химеко радуется внутри себя, что смогла вызвать такие невинные эмоции у своей хозяйки. —М-м, умничка, —за смышленость одаривает своего олененка смазанным поцелуем по щеке, глава Экспресса шипит, ведь отпечатанный рукой след побаливает, удар был достаточно сильным, след от персиковой помады остался на чуть румяной коже, —Оу, больно, да? Прости, —тянет окончание и нарочно делает голос выше, проявляя то, что совсем о своих действиях не жалеет, ни капли, —Догадываешься, чем я сейчас собираюсь заниматься с тобой, м? Химеко даже не успевает кивнуть, как тяжелая шпилька каблука прижимает ее хлипкое тело к ледяному полу и надавливает с такой силой, будто живот вот-вот проткнет и сделает в нем отверстие, через которое, опять же, будет течь алая жидкость. Женщина смотрит так надменно и властно, что внизу живота сразу предательски тянет, так сладко, приторно. Кукла смотрит на своего владельца так смиренно, покорно, делая бровки домиком, расширяя зрачки, ведь нависающая сверху фигура — любима. Жестока, но любима. Ответных чувств никто не ждал, да даже если бы они и были, неизвестно, правда ли это. Смотря на Кафку, можно было бы легко сказать, что любовь она могла легко спутать с такой вещью, как желание унизить. Растоптать и долго, долго измываться, проявляя желание к телу, а не душе. А Химеко покорно терпела все это, лишь бы быть рядом. Да, можно было назвать это зависимостью. Зависимостью от тяжелых увечий. Крах ментального здоровья давно никого не волновал, ведь он уже случился. Шпилька каблука крадется вниз, по животу, останавливается на пахе и давит сильнее, что вызывает у девушки снизу скулеж. Больно? Приятно? “Охотницу” это совершенно не тревожит, ведь для нее, Химеко — игрушка. Приказывает снять нижнее белье… удивительно, что оно вообще есть. Подчиняется. Стыдливо закрывается руками, все еще боясь показывать себя в неглиже, хотя, девушки так много провели времени вместе. Но одна из них не знала, сколько вообще его прошло. Дни? Недели? Кафка соизволит опуститься на корточки и посмотреть в глаза пристально, надменно. Удивительно, нежно гладит по подбородку и смотрит так ласково… нет, обман, наглая ложь. Второй рукой пробирается ниже и надавливает на клитор, после чего слышит сладкое “м!”. Улыбка растягивается чуть ли не до ушей. Говорит кукле встать спиной, та подчиняется, нехотя. Руки у ледяной стены, грудь прижата к ней же. Соски твердеют, то ли от холода, то ли от сильного возбуждения. “Охотница” слегка надавливает на спину своей вещи, чтобы та прогнулась. Кисти рук сначала невинно гладят бедра, после медленно ползут выше, к ягодицам, в это время Химеко мычит, чем показывает желание. Желание интимных прикосновений или окончания этого действия? Скорее всего, первое. Шепчет: “Быстрее, пожалуйста”. “Охотница” сжимает чувствительную кожу на одной из ягодиц, что приведет к новому синяку. Пробирается рукой под живот стоящей, придерживает слегка, наклоняется, чтобы шептать на ухо сплошной разврат. Глава Экспресса чувствует у себя на спине чужую грудь и неконтролируемо вздыхает, что не остается незамеченным. Пальцы аккуратно крадутся к чувствительной точке, к клитору, вновь. Уже не давят, а обводят круговыми движениями, которые сопровождаются томными вздохами и легкими стонами. Чувствуя через некоторое время естественную смазку на пальцах, Кафка понимает, что ее девочка полностью готова. Средний палец пробирается внутрь, во влагалище, проводит по одной из стенок и плавно начинает движение, с осторожностью и какой-то нежностью. Это не похоже на “Охотницу”, поэтому Химеко сначала удивляется, но после опирается головой о стену и царапает ее ногтями, больно сдирая оставшуюся вокруг них кожу. Хочет тронуть себя за твердые соски, но не решается сделать это без разрешения. Истязательница будто понимает и, наклонясь к уху своего олененка, чуть слышно шепчет: “Можно”. Это развязывает невидимые веревки вокруг запястий главы Экспресса, и девушка тянется к одной из своих грудей, но ее опережают. Кафка сама берется за одну из них и слегка мнет, будто успокаивая. “Господи, да что с ней такое?”, —думает красноволосая на такие действия. И правда, такая забота и ласка — редкость. Стоны и возгласы о продолжении заполняют помещение, отдаваясь дополнительным эхом в голове Кафки. Пальцы скользят то внутрь, то наружу, не давая Химеко никакого продыха. Тихие хлопки кожи о кожу также слышны, как и хлюпанье естественных соков. Последние пару толчков рваные, резкие, но добивающие. Красноволосая, прокусывая свою нижнюю губу до крови, сдерживает крик. Кафка, придерживая девушку, опускает ее вниз и слегка прижимает к полу. Смотрит на усталое тело рядом. Приобнимает, тихо шепчет. —Тише, малышка, тише, —вроде без улыбки, но так нежно, что Химеко начинает медленно таять, мило хмурит брови, а женщина напротив смеется, —Что такое? Не понравилось? —обычно этот вопрос не предвещал ничего хорошего, но сейчас об этом никто не думал. —Все хорошо, —говорит с придыханием, пытаясь набрать воздух в легкие, —не смотри, пожалуйста, —все еще прикрывает голые участки тела руками, до сих пор смеет краснеть и нагло что-то запрещать, на что “Охотница” только ухмыляется. —Что я там не видела, м? —глядит на паховую зону, издеваясь над своей куклой, —Не указывай мне, милая, —приближается и трется носом о чужой, Химеко краснеет еще сильнее. —Я не указываю, я просто прошу, извини, —при таком близком контакте их лиц, решается на то, чтобы кротко поцеловать, после чего смотрит на реакцию, боясь негативной. Удивление всплывает на лице Кафки, но та не злится, лишь делает ответное действие, начиная маленькую игру. Поцелуй, затем другой такой же. Химеко была рада такому дурачеству, ведь это хоть какое-то проявление странной любви.