Джедаи

Никто никогда не понимал этих странных отшельников. Они жили в своей твердыне, казавшейся чем-то древним и ничуть не вписывавшимся в живой сверкающий Корусант. Башни гордо возвышались будто бы над всем миром, несмотря на то, что вокруг было полно небоскрёбов и побольше, стремились вверх, будто бы нарочно показывая, что они не такие, как все, что они — лучше, но это раздражало совсем не так, как круглое плоское здание Сената, где тоже заседали «граждане повыше». Они держались особняком, они не бродили среди улиц бесцельно, не озирались на случайных прохожих и не глазели на цветастые баннеры, совершенно игнорируя соблазнительные предложения о продаже какого-нибудь «такелажника» по сходной цене. Они не думали о том, чтобы напиться вдрызг в кантине из-за жизненной неудачи, провести ночь в компании с лекку очередной девицы лёгкого поведения или проиграться на крупную сумму, чтобы за взысканием долгов послали охотника за головами. Их, конечно, можно было встретить у барной стойки, но от этой безукоризненной осанки, резко выделявшейся среди сгорбленных, пропахших перегаром спин, от открытого, как бы невзначай бросаемого по сторонам взгляда в противовес затуманенным алкоголем и кальянным дымом глазам, а ещё от ровного голоса, звучавшего слишком спокойно в гомоне пьяных выкриков, за парсек несло чем-то неправильным, и их сразу вычисляли, даже не взглянув на пояс под плащом. Какой бы расы они ни были, им было не место среди простых смертных. Но они, в общем-то, и не жаловались. Никто никогда не понимал этих бескорыстных недотёп. Они без единой мысли в ту же милисекунду бросались разнимать драку, догонять вора, успокаивать ребёнка, останавливать сошедшие с рельс вагоны, бежать за кем-то в пожар, переводить не пойми откуда взявшуюся на транспортной полосе старушку на другую сторону, разгребать завалы, ища малейшие признаки жизни, прятать от дождя под своим плащом дрожащего тука и прикрывать торговцев от внезапно нагрянувших бандитов. Даже если их не просили, не звали, они врывались со своей добродушной наглостью и выручали; и никто им ничего не давал взамен, облегчённо вытирая лбы, потому что они всё равно яро протестовали, тем более, когда уже отчаявшиеся было бедняки им подносили в награду последнее, что имели, привыкнув к бесцеремонным охотникам за наживой. Они творили эти дела за «просто так» и глупо терялись на долгие минуты, когда их спрашивали, почему. Они не понимали, как иначе. Не имели ни малейшего представления, как можно не примчаться со всех ног на помощь, как можно не сделать всё возможное и невозможное, как можно не приложить все имевшиеся усилия, чтобы кому-то не было плохо. А им только крутили у виска. Они раздумывали хмуро и бормотали, что у них же была Сила, в конце концов, и они помогали, потому что имели на то способности. Но многие считали их дураками, ведь с такой-то силой можно было достичь гораздо большего. Никто никогда не понимал этих без света светящихся существ. Они прямо искрились, даже когда шли куда-то со сдвинутыми бровями, сердитые, и, может, обиженные, и иногда опечаленные, но теплота во всяком случае выливалась у них через край. Потому что столько любви, сколько было в них, не могло уместить в себя ни одно сердце, ведь они любили всё и всех на свете: и маленькую бабочку, и свирепого ранкора, и планету-город, и кристальные озёра, и луч рассвета, и лики лун, и каждую-каждую жизнь. Они не убивали даже самых отпетых негодяев, потому что это просто противоречило природе — они не смели лично обрывать нити Силы, так как в ней тогда всё взрывалось от боли, и они это чувствовали и страдали сами. Если же кто-то ненароком попадался под разгорячённую в схватке руку, они потом проводили часы в одинокой медитации, открывая новые пути токам духовных артерий. Они, конечно, любили всю Галактику, но любой, слышавший истории про них, знал, что они не могли привязываться — это выражение настолько укрепилось в сознании общества, что они у кого-то в первую очередь ассоциировались лишь с недоступными монахами, а вовсе не с доблестными рыцарями. Никто не знал, можно ли вообще было жить так, и потому удивлённо спрашивали, как им это удавалось. А те вместо ответа рассыпались звонким смехом, прикрывая ладонью рыжую бороду, тряся небесного цвета лекку, растягивая зелёные губы в извечной улыбке, подмигивая рассечённым шрамом правым глазом, покачивая бело-полосатыми монтраллами. В той старой книге было написано, что нельзя жертвовать жизнями многих ради одной-единственной, — однако такого ведь никогда и не случалось, но только не потому, что сухих догматов все они строго придерживались. Чёрта с два можно было бы держать в узде их, чья неимоверная тяга к жизни струилась по всему Храму, — только неразумные одиночки позволяли неизвестно чему и зачем сковывать себя. Лучшие же из них были дерзкими и безрассудными порой, потому что только так и можно было спасать эти тысячи жизней. Потому что, когда становился выбор между кем-то одним и целым миром, когда нужно было выбрать, кому умереть, — они все прекрасно понимали, что делать этого не имели права, поэтому смело шагали вперёд и жертвовали собой, ухмыльнувшись напоследок. Никто никогда не понимал этих невозможных, невозмутимых, легко ступающих и вечно всех спасающих джедаев. И один из них, неожиданно осознав, что не может никого спасти только лишь своей жертвой, тоже вдруг в один день перестал понимать.