Солнце все еще светит

      Первое утро, которое они встречают после войны… пустое. Не безрадостное, нет. Но… Как будто что-то вынули из груди. Как будто заслонили солнце, которое всю жизнь неприятно слепило глаза. Как будто заткнули шепот, который всегда отравлял мысли. Первое утро после войны Рон встречает в тишине. Он ходит по развалинам, памятникам последнему бою и обороне, памятникам павших. Он сбегает от семьи, сам того не замечая и весь день молчаливо помогает профессорам чем может. Рядом с ним Гермиона. У нее трясутся руки и неправильная улыбка, но Рон молчит и просто кивает на ее прыгающие с места на место мысли вслух.       Первое утро, которое он встречает в родной Норе, ощущается легче. На удивление. К обеду дома остаются только Рон с отцом, так и не нашедшие себе “срочных” дел, которыми заняли себя остальные. (Казалось, только они находили в стенах дома покой, а не напоминание об ушедших) Рон слышит свой вопрос отцу сквозь воду собственных мыслей, но тихий и четкий ответ проникает в его нутро без преград. У Рона нет никакого резона сомневаться в ответе, для его отца эта война была не первая. Высокий худощавый волшебник держит своего маленького мальчика, прошедшего через ад, в руках и обещает вещи, в которые сам не верит. Артуру было столько же, когда пламя битвы захлестнуло его самого. Он казался себе таким взрослым.       Первое утро, которое Рон встречает вместе с Гермионой наедине оставляет его с сжимающимся сердцем. Это первое утро когда до него доходит – выжили. Они выжили. Выбрались, закончилось, больше не будет. Они дожили, справились, добились. Гермиона просыпается от слез, капающих на ее макушку и аврорской (еще нет, но когда-нибудь-) хватки вокруг себя. Рон прижимается к теплой, такой живой, такой любимой Гермионе так, как будто каждый дюйм его кожи, не прикасающийся к ней, болит и горит огнем. Первое утро, которое они встречают наедине наполнено солнечным светом из окна и мягкими руками.