Открытки из Пустыни

С вершины наблюдательного пункта восточнее Дар аль-Шифа вся Пустыня открывалась как на ладони. Был тут и оазис, плоским блюдцем распластавшийся под ногами, и пирамида Дешрета, и пронзенная молниями вечная буря над Гюрабадом. Левее, в долине Дахри, развалился гигантский голем. Его обшивка серебрилась под тусклым светом луны. Над самым высоким скальным плато низко парила гарпия. Сделав еще круг, она приземлилась на вощеную перчатку. Покачнулась в пальцах миниатюрная первозданная конструкция, активировалась ее сердцевина. Как загипнотизированный, Атия уставился на нее. Только когда птица подала голос, наклоняя голову, он наконец отвязал от лапы свернутый пергамент. Внимательно прочитав содержимое, он вскинул руку. С первым взмахом крыльев за спиной потемнело пространство, разрываемое когтями Бездны. Не надо было даже разворачиваться, чтобы кожей почувствовать неестественный холодок. — Что они забыли в нашей Пустыне? — низко проговорил Атия, комкая пергамент. — Полагаю, ищут беглецов, обокравших Академию, — поклонилась фигура сзади. Поначалу огромная, — с отростками и рогами — она быстро уменьшилась до человеческих размеров. Атия краем глаза заметил, что фигура была одета в кимоно. — Они слишком осмелели на чужой территории. Лезут не в свое дело. Дозорные пишут, что наш отряд повалил какой-то чурбан из Бригады Тридцати! Один! И хоть сумерских вояк поколотили другие группировки, но… — Этого недостаточно, верно? — Верно. Нужно поставить их на место, выдворить из пустыни, пока божество не вернуло полную силу. Мы должны быть первыми, кто отыщет его после векового сна. — А если божество не захочет принять твою помощь? Что тогда, Атия? Снова покачнулась и угасла миниатюрная Первозданная Конструкция. Атия был очарован технологиями царя Дешрета. Почему-то ему казалось, что они могут быть ключом к пониманию поступков древних. Он медленно повернулся и уставился на мужчину. В свете луны его глаза поблескивали жадностью. — Тогда нам останется только заполучить его могущество силой. Мужчина напротив ухмыльнулся. Вокруг него продолжала слабовато клубиться энергия Бездны, хоть он и походил на человека. Подойдя ближе, он положил когтистую лапу на плечо Атии, который сейчас был значительно выше. Скользнул вниз шелковый рукав кимоно, столь сильно контрастирующий с монструозной рукой, что не могло не привлечь внимание. Атия покосился на него, не желая пересекаться взглядами с существом. — Ты ведь начал зазывать в банду добровольцев. За чем дело стало? — Это все еще разрозненные кучки людей. Да, предыдущий глава Длани Дешрета умер, но… — У тебя достаточно харизмы, чтобы повести за собой целую армию. Думай шире, Атия. Разве это не то, чего ты хотел? — Разбить Академию. Вернуть рай в Пустыню, — пробормотал Атия, хмурясь. Его сознание плыло по туманной реке, не слушаясь. Что-то незримое вползало в этот туман, сочилось ядом. — Именно, — пророкотал извне чужой голос. — У тебя хватит сил, чтобы повести за собой не просто банду. Освободительную армию, Атия. — Я смогу объединить разрозненные группировки. — Атия широко раскрыл глаза, в которых пустыня сливалась в сплошное пятно. — Смогу подчинить Бога. — А когда ты один станешь властвовать над всей Пустыней, Орден Бездны отворит двери для потерянных душ. И проклятье, что до сих пор высасывало силы из вашего Народа, станет всеобщим спасением. Я помогу тебе. Мне нужно лишь твое согласие. Воспаривший в мечтах, Атия вздрогнул. Сквозь морок тумана на минуту продрался человеческий страх. Он пригляделся, не до конца веря, что перед ним — могущественное существо, выходящее за рамки этого мира. И прямо сейчас оно предлагало неплохую сделку. — Но… как Марана сможет помочь? Мужчина холодно усмехнулся и кивнул на раскинувшуюся перед ними пустыню. — Джинны. Мне известно, что в Пустыне еще остались серебристые бутыли, в которые ваш царь, Аль-Ахмар, заключил непокорных духов. Мы заставим перерабатывать проклятье Мараны в чистую энергию, питающую механизмы. И тогда… О, дорогой мой Атия, тогда вы избавитесь от страшной болезни, а мы получим источник бесконечной силы. Лицо Атии исказила предвкушающая улыбка: — Вся Пустыня падет перед нами.

─────────

Утром Бокуто проводил до входа в каньон, где они разделились. Там же Коноха перестал чувствовать чрезмерное напряжение, боясь сболтнуть лишнее. Как только спины Бокуто и пленников скрылись за поворотом, Коноха обернулся к Дайшо, демонстрируя недюжий утренний энтузиазм. Дайшо в восторг не пришел и, не останавливаясь, побрел дальше. Пришлось Конохе нагонять торопливого проводника. Они дошли до Дюны Магмы в относительном спокойствии. Карта не врала, и одна из нескольких малых пирамид действительно оказалась в обозначенной точке. Вход в руины сторожили молчаливые сфинксы и парочка назойливых первозданных конструкций. Коноха начинал привыкать к дракам с ними. Преодолев их, они вошли внутрь и настороженно замерли. По центру располагалась громоздкая площадка, к которой с потолка спускались причудливые символы. В центре лежала неактивная конструкция, в несколько раз больше и замысловатее обычных Первозданных. Коноха приподнял брови и, прежде чем сорваться с места для изучения, крутанулся к Дайшо. — Это Архитектор, алгоритм полуизвечной матрицы, — пояснил Дайшо, принимая ленивую позу для созерцания, — опасная штука, если ее потревожить. Пока она не включила режим маскировки, мы можем ее видеть, но будь осторожнее. Стоит только подойти ближе, как он пропадет из поля зрения. — Почему его так назвали? — Эта конструкция раньше строила пустынные царства. Но все когда-то приходит в ненадобность. За века его забыли и оставили сторожить Дюну. Коноха не нашел слов, любуясь сложным исполнением и письменами. Он прошел вперед, осторожно спускаясь в песок и обходя платформу по кругу. Каждая грань, каждая плоскость алгоритма была произведением искусства. Если на чашу весов поставить с одной стороны голема, а с другой — Архитектора, то ни одна из них не сможет перевесить. Хотелось подойти поближе, но предостережения были еще свежи в памяти. Вдруг он вызовет тем самым землетрясение или другие разрушения? Откровенно говоря, ему не хотелось снова драться. — А что будет, если он включится? — бросил через плечо Коноха, остановившись возле жаровни и оперевшись на нее плечом, чтобы удобнее было зарисовывать. — Ничего хорошего, — послышался голос сбоку, — он активирует матрицу. Эдакую клетку, из которой обычному человеку не выбраться. А кроме нее пронзит насквозь веществом, которое ученые Академии так и не смогли описать. Тебе оно надо? Коноха покачал головой. Он не знал наверняка, увидел ли Дайшо, но ответа так и не последовало. Они провозились так несколько часов, разгуливая по Дюне и разговаривая о том о сем. Дайшо отошел в другой угол, присев на корточки и занявшись своими делами. Коноха не мешал. В конце-концов, свою работу Дайшо выполнял отменно и нечего было к нему приставать лишний раз. Когда последний эскиз был готов, Коноха вернулся к проводнику. Ему что-то не нравилось то ли в рисунке, то ли в самой машине, но понять бы, что именно… — Хорошо, — рассуждал он вслух, — если големы руин работают на Азотите, то на чем работают матрицы, алгоритмы? Не могут же они на силе веры работать, в самом деле. Дайшо, сидящий к нему спиной с чем-то светящимся, отряхнул руки и поднялся. — У них нет внутреннего источника питания. Они работают от энергии Джиннов, заключенных внутри. Коноха знал о джиннах совсем немного, и то из короткого рассказа джинна из пера. Он не думал, что кого-то из них могли заключить в машины и использовать подобным образом! — Как так? Что вообще особенного в Джиннах, что они могут поддерживать конструкции? — Пойдем, — Дайшо махнул рукой в сторону выхода. — Это долгая история. Коноха последовал за проводником, с облегчением замечая, что жара снаружи спала и небо окрасилось лиловыми цветами заката. Он терял счет времени каждый раз, когда добирался до Конструкций. Дайшо его ни разу не торопил, обладая воистину титаническим запасом терпения. Хотя за такую плату любой бы помалкивал. Когда походные принадлежности были разложены, а костер возле Дюны разведен, скрытый от назойливых ветров постаментом сфинкса, Коноха повторил вопрос: — Ну так что? Дайшо, сидевший возле костра, бросил на него пытливый взгляд. Как и вчера, язычки пламени плясали отсветами на его лице. Конохе показалось на секунду, что в глазах мелькнул неестественно-яркий свет и потух. Бред. Наверняка снова привиделось. Проморгавшись, он присел рядом, и только тогда Дайшо начал рассказ, протянув походный паек: — Придется начать сильно издалека. Видишь ли, народ Пустыни в древности верил, что каждая душа после смерти попадает в Дуат. Это такая река смерти, у истоков которой стоит Царь Ибисов. Нет, не перебивай меня. — Дайшо предупреждающе поднял ладонь, когда Коноха собрался раскрыть рот, вспомнив, как о нем говорил Куроо. — Перед тем, как душа попадает туда, ее заслуги и грехи взвешиваются на весах с пером праведности. Если чаши весов равны, то душа попадет в цикл перерождений. А если же человек за свою жизнь совершил множество злодеяний, чаша перевесит и душа развоплотится. Она больше никогда не вернется ни в Дуат, ни в мир людей. Дайшо сделал паузу, отпивая воды. Коноха не мешал, тихо рассматривая синеющую в темноте пустыню, которую за алым полукругом костра едва можно было различить. — Но были и те, кто смог перехитрить Царя Ибисов. Дети Лунной Богини, джинны. Обладая эфемерными телами, магической мощью и горделивыми душами, они отрицали понятие физической оболочки. За свое существование они могли сгубить целое царство или дать жизнь новым формам. Говорят, однажды на суде перо свалилось с чаши весов, пытаясь взвесить тяжесть грехов Джинна. Так они и не попали в Дуат, оставшись в нашем мире бессмертными духами. Это значило, что они могут бесконечно поддерживать существование тех или иных вещей. Трагедия забрала жизнь Лунной Владычицы и ее дети долго печалились. Хитрый Аль-Ахмар пообещал им вернуть божество в обмен на служение. Связанные контрактом, Джинны были заточены в серебристые бутылки. А спустя много лет один из человеческих царей волей праматери Джиннов создал машины-узилища. Их было сотни тысяч, обитавших в каждой песчинке, в каждом оазисе. Остались единицы. — И с тех самых пор Джинны поддерживают все эти конструкции? — Именно. Жаль, мы не понимаем их нынешнего языка. А то бы узнали кучу интересного о прошлом, о котором никому не известно. — Хоть это и выгоднее по сравнению с элементальной энергией, однако бесчеловечно, — рассудил Коноха. — Почему в пустыне настолько низко ценят мораль?.. Дайшо прыснул со смеху, прикрыв рот рукой. Вдоволь насмеявшись, он выставил ладони за спину и откинулся назад, растягиваясь. Вмиг покрасневшему, как спелый заоблачный перчик, Конохе так и хотелось вдарить ему покрепче. — Ты посмотри вокруг, дурень. Это пустыня, здесь каждый борется за жизнь. Ни о какой морали не может быть и речи! Даже когда милостью Лунной Владычицы все было покрыто оазисами, люди изо дня в день сражались за жизнь. Жестокость в крови у пустынников, это ни отнять ни прибавить. Коноха пропыхтел что-то нечленораздельное и умолк. Жившие здесь люди так сильно отличались от привычных мондштадтцев, что голова шла кругом. Совершенно другой уклад, другие порядки… Вспомнились необычные сны, преследовавшие в последнее время. Те самые, которые бередили душу, страшили. Чего только стоили рабские условия в древней пустыне! — А расскажи еще что-нибудь, — попросил Коноха, у которого, как назло, веки снова начали слипаться. — Что угодно. — Хм? — Дайшо вопросительно наклонил голову, с неудовольствием замечая, как Коноха растягивается на походном лежаке. — Ну раз так, сам напросился. Коноха активно закивал, еще не зная, что же для него приготовили. — Когда-то давно жил богатый шах, любимец всего города. Было у него много дочерей и сыновей. Одни только отпрыски едва могли вместиться в огромном зале дворца. Дворец построили на славу: со множеством потайных ходов и лабиринтами внутри. Задумал как-то шах устроить пир в честь помолвки дочери. Она была горда и своевольна, вся в мать. Выдали ее замуж за бойца и завоевателя королевств. Только вот домашний очаг и ложе королевы не устраивали ее. Она замыслила избавиться от престола, как если бы могла выбирать, садиться на него или нет. Для этого она подослала на пир убийц. Одни думали, что это были маги, другие — неграмотные слуги феллахин. Убийцы решили прибегнуть к хитрости и пробраться в зал, наполненный тремястами празднующих. Долго они плутали в замке, набитом ловушками и пыточными камерами с ядовитым газом. Множество этажей преодолели злоумышленники, из доброй сотни едва ли остался десяток. Они поднесли празднующим сладчайшее вино, напитанное мускусным медом. Отрава в напитке была медленной, и лишь только гости отпраздновали, как она подействовала. Но даже когда корона с грохотом упала с мертвого чела правителя, убийцам не суждено было выбраться живыми. Новый царь, тот самый воитель, который по воле случая отсутствовал на пиру, отыскал всех убийц и поквитался с ними, окунув в бочки с кипящим медом. Медленно засыпавший Коноха хотел было возмутиться такому страшному фольклору, но губы его уже не слушались и он только недовольно пошевелился, хмурясь. Его ждали объятия джинна, принесшие очередной замысловатый сон.

☽◯☾

Суфьяни пригласили в богато украшенную просторную комнату. Госпожа Мавиле лежала на тахте и читала книгу, словно не замечая слугу, замершего возле черного входа. Ее расслабленный вид оставался обманчивым до тех пор, пока она не поманила рукой. Суфьяни сделал невольный шаг вперед. Звякнули тонкие цепочки на ногах, тревожа нежный слух. Она отложила книжку и внимательно осмотрела его, подмечая, что мальчик за пять лет вырос в улыбчивого с хитринкой юношу, который мог затейливо складывать слова как в дифирамбы, так и в хлесткие оплеухи. Волосы значительно отросли, так что служанки заплетали их в косу до лопаток. Их инкрустировали неброскими цепочками, извивающимися от обруча. Суфьяни все так же стеснялся заботы служанок, поэтому стыдливо молчал, ссутулившись. В этот раз Госпожа дала волю в выборе одежды, так что Суфьяни наконец смог подобрать ткань и покрой, подобающие высокопоставленному рабу. Госпожа удовлетворенно кивнула, одобряя выбор, и он почувствовал себя чуть увереннее. После того, как он отвоевал место среди привилегированных слуг, Басма стала учить, как вести себя в присутствии знати. В свободное от работы время она ходила в городской архив и брала по томику раз в несколько месяцев. Первой книгой Суфьяни стал этикет. Он тогда и читать толком не умел, так что по книге научился азбуке и чтению, а со временем и письму. Пару раз он видел самого господина Арефа: высокий, в летах мужчина, он казался мудрецом, а не дворянином. Господин лично подметил его качества в разговоре с гостями, сославшись на молодого благовоспитанного слугу, знающего свое место. С тех пор стражники перестали над ним подтрунивать, а служанки заговорили о скором повышении. Некоторые из них бросали на Суфьяни двусмысленные взгляды, которых он откровенно побаивался. Почему? Просто место в его сердце уже было занято малышкой Латифой, которая с тех пор выросла и похорошела, превратившись в юную девушку. Они еще стеснялись друг друга, но все чаще и чаще проводили время вместе, то прибирая поместье, а то и вовсе убегая на тайные свидания. Хоть они так и не признались друг другу ни в чем серьезном, Суфьяни был уверен, что любит ее. Спустя три года Госпожа Мавиле пригласила его в личный кабинет. Она выглядела усталой, но торжественной. — Подойди, — велела она. Суфьяни повиновался и сделал несколько приглушенных шагов. За три года он успел выучить, как двигаться без лишнего шума, ведь незаметных рабов ценили на вес золота. Наконец Госпожа развернулась к нему целиком и протянула корешок книги. Суфьяни нерешительно вознес руки, низко преклонив голову. В них легла родословная семейства Дайтири, к которому принадлежали госпожа Мавиле и господин Ареф. — Встань. — Как и в первый раз, голос ее был медово-нежным, завораживающим. — Дòлжно будет знать тебе, что с этого момента тебя зовут Аль-Суфьян… У него сердце пропустило пару ударов. Такую приставку давали только достойным мужам. Тем, что никогда не знали рабства. — …И с этого момента ты становишься моим личным слугой. Это значит, что ты разделишь свободу своего господина. Наверстай упущенное и вызубри не только эту, но и остальные книги, которые я сочту нужными. Если управишься на приемах с гостями, я позабочусь о том, чтобы тебя отправляли на городские проекты как доверенное лицо семейства Дайтири. Лицо Суфьяни побелело, как мел. На минуту он запнулся, затормозив с подготовленной хвалебной речью. — П…Премного благодарю, о великая госпожа Мавиле. Да осияет вас вечный свет царя Аль-Ахмара! — он склонил голову еще ниже, сгорая от радости и стыда одновременно. Коноха почувствовал, как к горлу подступает несвойственный ему радостный писк. Юношеский голос несвоевременно начал ломаться. Госпожа Мавиле кивнула и отпустила его. За дверью поджидала Басма. Он не сдержался и радостно помотал головой, чем вызвал добродушный смех: — Ну что, ибни, совсем стал взрослым и смышленым, а? Говорила же я тебе, скоро будешь лучшим из нас! Только теперь Коноха стал отдаленно понимать, кого же на самом деле звали ибни, и от этого сердце почему-то сжималось болезненно-нежно. — Басма, если бы не вы, я не смог так далеко зайти! Глаза Суфьяни светились от счастья. Басма довольно улыбнулась и потянула его за собой в комнату для прислуги. Там уже собрались и капитан стражи, и Латифа, и другие близкие слуги. Суфьяни удивленно заморгал при виде стольких людей и поспешил присоединиться к застолью. — Смотри, они все приготовили тебе большой падисаровый пудинг. Строго говоря, мы думали, что будем отмечать только Саис, но и в честь твоей новой работы тоже поднимем бокалы! Они праздновали, веселясь до упаду. Вечером, когда ночь накрыла Гюрабад мрачным покрывалом, в небо стали взмывать тысячи огоньков. Магические, волшебные, светящиеся, как тысячи диковинных фей, устремившихся в небо. Суфьяни даже позволил себе вольность обнять Латифу, наблюдая пиршество цветов на синем холсте сумерек. Коноха в этот момент почувствовал внутри нехороший укол ревности, но что он мог, в сущности, поделать? Это было представление джинна, разыгранное специально для него, и приходилось играть по чужим правилам. На следующий день личный сомелье госпожи Мавиле отвел Суфьяни на отдельную террасу. Рядом расположилась печка с раскаленным песком, а в ней — несколько приборов. Суфьяни усадили на стул рядом. — Гляди, — кивнул сомелье, — я научу тебя, как правильно варить кофе, чтобы он не приобрел ненужную кислость и был столь же насыщенным, сколь виноградная лоза. Это особый гюрабадский напиток, который переняли у нас и другие царства. Запомни мои слова как следует, мальчик. Практика у сомелье тянулась неделями: как правильно держать приборы, при какой температуре кофе нагревалось достаточно, в чем слуги перемалывали большие зерна. Аромат напитка настолько нравился Суфьяни, что хотелось пробовать еще и еще. Он запомнил, как правильно варить и подавать кофе господам, за что его все чаще и чаще звали на господские застолья в качестве знатока кофе. Суфьяни был вне себя от счастья. Суфьяни становился значимым. Через несколько лет ему позволили отправиться в город. Был ли то несчастливый случай или просто случайность — он не мог точно сказать. Как и прочие рабы, он не ведал о происходящих в высших кругах событиях. Лишь отдаленные слухи доносились во время застолий знати. Он был шокирован увиденной картиной. Многое изменилось за это время в Гюрабаде — и не узнаешь прежний невольничий рынок. Суфьяни вместе с еще несколькими слугами шел мимо одной из главных площадей, когда его внимание привлек шум. Люди столпились перед выступом, на котором удерживали с десяток рабов-феллахин. Все они были в одеяниях низших слуг, самых бедных и бесправных среди прочих. Стражники с мечами на изготовке стояли поодаль, ожидая команды, а перед ними — большие чаны по количеству пойманных. К ошейникам рабов тянулась цепь, затерявшаяся в основании помоста, там, где прятался основной механизм. Суфьяни остановился. Что тут на самом деле происходило? Толпа зашепталась активнее, и он прислушался. Среди гула сплетен расползался слушок о преступниках, которые за одну ночь сумели умертвить трехсот наследников великого Ормазд-шаха, правителя Гюрабада. Корона шаха, не выдержав груза ответственности, упала столь громко, что произвела неслыханный шум. Грохот подле дворца стоял такой, что содрогнулись и стены, и жители. Поговаривали, что из дворца в ту ночь вылетела птица без когтей, и скорбный плач разносился над пустыней. Поговаривали даже, что среди рабов-феллахин присутствовало несколько магов Мазендаранского оазиса. Они подгадали момент, чтобы подлить в чаши достойных сынов шаха мускусный мед с ядом скорпиона.Так скончались могучие воины на славном пиру. Последняя сплетня особенно резанула по ушам. В этот момент на выступе появилась новая фигура. Палач зачитал смертный приговор: именем милостивого Кисры-Парвезравана, нового царя Гюрабада и доблестного героя, виновникам даруется смерть. Каждый, кто возжелал упиться властью, получит свой сладкий напиток. Все оказалось куда хуже, чем Суфьяни мог представить. Стражники активировали мечи, в которых таилась древняя сила, дарованная Аль-Ахмаром. Они наполнились энергией пиро, разжигая пламя по периметру клинка. Заплясали лезвия, отступили надзиратели. Огонь перешел на масляный круг, очерчивающий выступ. Рабы оказались заперты в смертельной клетке, из которой не было выхода. Забурили чаны. Суфьяни принюхался и понял, что кипел жидкий мед. Расправа воистину страшная. Загремел механизм под платформой. Цепи потянули рабов за ошейники к земле и хоть они и упирались, головы их с каждым мигом становились все ближе к чанам. Громко выкрикиваемые проклятья ничтожеств, посмевших тягаться с царями, разносились над всей площадью. Толпа зароптала. Кто-то прикрыл глаза, другие же напротив смотрели в оба. Лица приговоренных оплавлялись от кипятка, на кожу налипала тягучая смесь. Она слазила кусками оплавленной плоти, обнажая ошпаренные мышцы. Кровь стекала с глазных яблок прямо в чаны. Проклятья сменились на вопли и вой, отчаянные в своей звериной сути. Суфьяни зажмурился, но голоса — хрипло стонущие, ревущие на все лады, — вцепились ледяными пальцами в душу, поселились в его голове помимо воли. Это события послужили ему напоминанием, как низко на самом деле ценится жизнь раба. Каждый из них, родившись в неволе, там же и умрет. Различались только вариации смерти. Кому-то доставалась легкая и спокойная смерть в господском доме, а кому-то за проступки назначали страшное наказание, от которого нутро леденело. И не приведи Дешрет, если сам Суфьяни когда-либо оступится и повторит урок, преподнесенный новым царем и славным героем Гюрабада, Кисрой-Парвезраваном. Урок, окутанный мёдом лжи и предательств.