Древняя кровь

       Перерождение своего света Брок чувствовал всегда. То есть… если мир был для него светел, если было где-то внутри ощущение покоя и знания, что его примут любым, значит, был его свет жив. Без него наступал хаос. — Охолонь, друг, — говорил Джек. — Ты уничтожаешь всё, чего коснешься. Брок и не спорил. Брок пытался понять, почему сейчас для него мир казался темнее и злее. Понимание не приходило, и он просто старался никого не убить. — Это происходит циклично, — сказал однажды Джек. — Ты то зол до невозможности, то становишься спокойным и рассудительным. Думай, что меняется. Брок думал недолго, сказал хмуро: — Свет умирает. — И рождается месяцев через девять-десять, — прикинул Джек. — Так? Брок тогда посмотрел на него ошарашенно, неверяще, выдохнул, головой мотнул и больше сказал, чем спросил: — Мой свет живой. — Найдем его? — уточнил Джек. Они нашли в глухой деревушке. На поиски, правда, ушло еще два цикла — странно-коротких. Свет был… человеком в рождении своем, но пела и бесновалась в нем нелюдская кровь. Он был мелким и хилым в новом своем рождении, смотрел с прищуром, с вызовом, прятал в рукаве нож и готов был броситься в бой. — Если вы от людей Сивого, я сказал, что вдова платить не будет, и она не будет платить, — сказал он. А сам напрягся, чуть наклонился, готовый ринуться в бой — последний для себя, наверняка, но себя он не жалел и жалеть не собирался явно. — Свет мой, — сказал Брок, — я за тобой. Парнишка растерялся, наморщил нос недоуменно, а потом посмотрел на Брока внимательно и сказал: — Мне снились твои глаза. Ты мой. И Брок пропал. Просто пропал — и всё тут. Это был его свет, его часть души, тот, кто просто взял и забрал его себе. — У него характер отвратный, он дерется по любому поводу, а еще пьет так, что не споить, — сообщил Джек. По шее он-таки получил. А Брок остался со своим светом. Просто взял и остался, несмотря на трон в Холмах, несмотря на надменных сидов, думающих, что ему, рожденному слабым, слабым остаться и суждено, а потому не место ему на троне, а в Холмах место — у самой поверхности, подальше от Сердца. — Они глупы, — сказал на это его свет. — Ты — можешь и будешь вести за собой. — Ты говоришь так, потому что я твой и ты пытаешься меня успокоить, — ворчал в ответ Брок. Свет его, упрямый, не спорил почему-то, только щурился как-то нехорошо. А потом Брока назначили старостой деревни. — Ты это, — мял в руках шапку бывший староста, — людей Сивого прогнал, за нами присматриваешь, забор вдовушке поставил, детвору строишь и к порядку приучаешь. Не откажи, а? Брок не отказал, но со света своего спросил, а тот, воробушек задиристый, вскинулся весь, ответил яростно: — Тебе еще нелюдей вести! Потренируйся на людях сперва. Мы хоть живем недолго. — Вы, — повторил Брок, а потом посмотрел на свой свет. Тот слепил его их любовью, и в любви этой сложно было разглядеть то, что Брок должен был давно понять. Его свет был человеком. Смертным. Да, бушевала в нем кровь нелюдская, но пробудить ее — почти наверняка убить носителя. И Брок ушел. Он вломился в библиотеку Холма, перерывал сотни книг, пытался вызнать, как ему спасти свое светлое счастье, искал и не находил, теряя время и мгновения с тем, кто его душу освещал. — Ты вернулся, — улыбнулся его свет. — Я думал, что совсем тебя обидел. — Я не знаю, что ты, — ответил Брок. — Я знаю, что ты всегда возвращаешься, что душа твоя перерождается в новом теле. И сколько нам с тобой отведено в этом твоем рождении — мне не ведано. Но я клянусь тебе, свет мой, я буду искать тебя каждый раз, когда ты умрешь, чтобы родиться вновь. Слышишь, Стефан? — Слышишь, Стив? Стив сморгнул, посмотрел на Баки, спросил: — Что? — Ты опять бредишь, — нахмурился Баки. — Жар не спал? — Мне уже легче, — улыбнулся Стив. — Я посплю еще. Он закрыл глаза. Ему снился… кто-то. Кто-то, кто всегда был где-то там, далеко, но и близко, за самыми ребрами. Жаль, что это только сны.