Лики богини

      Колени предательски дрожали, в голове шумело, противная слабость и озноб не отпускали. Неужели это конец, и ничего нельзя изменить? Абсурд!.. Какое-то чудовищное наваждение! Стоит ему развеяться, и жизнь вернётся в нормальное русло!       Разум наотрез отказывался верить в происходящее, но реальность неумолимо и безжалостно брала своё — как тогда, в трюмах и котельных при осмотре повреждений «Титаника». Накатила волна беспомощности, хотелось куда-то срочно бежать, суетиться, исправлять… Напрасно. Поздно. Как он допустил… после всех своих клятв быть с Нелли и в горе, и в радости, пока смерть…       — Томас?       Нервно вскинувшись, он увидел Джоанну, всё ещё стоявшую в дверях. Надо же, совсем забыл, что не один здесь…       — Что-то случилось?       — Да. Случилось. Нелли подала на развод, — внезапно он заметил, что продолжает сжимать в кулаке уже бесполезную телефонную трубку, и с треском повесил её на рычаг. Джоанна плавной походкой проскользнула в кабинет и остановилась в шаге от Томаса.       — Развод? Но почему? Или она?..       — Ей всё известно про… про то, что у нас с тобой было. Доброхоты оповестили… Ещё до моего отъезда в Лондон, но мне тогда удалось… Но на самом деле не только из-за этого… Даже не представляю, что делать… — слова давались с трудом, горло будто что-то сдавливало. Он опёрся обеими руками о стол и бессильно опустил голову. Сейчас бы рухнуть в кровать лицом в подушку… или хотя бы на кабинетный диван. Но нельзя. При даме — нельзя. Исключено!       — Пока мы живы, будем кукарекать, — вдруг негромко изрекла Джоанна, глядя куда-то мимо него.       — Что?.. Кукарекать?! — на секунду Томасу показалось, что мисс Егер спятила. Однако, проследив за её взглядом, он увидел на другом краю массивного дубового стола воскресную газету, которую ещё позавчера начал было листать, да так и не закончил. «Пока я жив, я буду кукарекать!» — гордо провозглашал напечатанный изящным витиеватым шрифтом заголовок.       Джоанна развернула газету своими длинными холёными пальцами и продемонстрировала Томасу рисунок, явно карикатуру: двухколёсный экипаж, формой напоминающий то ли чайную чашку, то ли ночной горшок, тянули два пони. Этой колесницей управлял мужчина в экстравагантном костюме: фрак эпохи Регентства дополнялся шляпой в виде расправившего крылья петуха. На боку экипажа красовался тот самый афоризм, который был вынесен в заглавие статьи.       — Кукарекать… Боже…       Всё накопленное напряжение последних месяцев как будто только и поджидало момента, чтобы вырваться наружу. Томас разразился отчаянным истерическим хохотом, мало-помалу превратившимся в судорожную смесь всхлипов и стонов. Его буквально согнуло пополам, колени всё-таки подкосились, и он, закрыв лицо ладонями, медленно осел на пол.       — Томас! Что с тобой? — пальцы Джоанны вцепились в его плечи, и сразу за этим последовала чувствительная встряска. — Ты меня слышишь? Томас!.. Ну же… очнись! Посмотри на меня!       Еле-еле придя в себя и замолчав, он тяжело поднял голову. Плечи сгорбились, руки безвольно повисли. Джоанна возвышалась над ним бледным изваянием и с нескрываемой тревогой заглядывала ему в лицо.       Он, взрослый мужчина, малодушно сорвался, вдобавок — перед женщиной! Ещё немного, и разрыдался бы! Притронувшись к своим щекам, Томас нащупал несколько влажных дорожек. Стало невыносимо стыдно за свою слабость… Впрочем, сил не доставало даже на то, чтобы как следует себя отругать. Джоанна уселась рядом на пол, что-то ободряюще шепча, обняла его и прижала к себе, отстраняться не хотелось, её шёпот убаюкивал, а объятия были такими успокаивающими… Он утомлённо вытянул ноги во всю длину, пристроив голову на коленях Джоанны. Её руки мягко, но уверенно поглаживали его волосы и потихоньку спускались всё ниже, переходя на лоб, щёки, подбородок… Жёсткий воротничок перестал впиваться в шею, а узел галстука ощутимо ослаб, дышать сделалось легче, в голове постепенно прояснялось. Томас лежал с полуприкрытыми веками, безропотно отдавшись ласкающим прикосновениям, но когда Джоанна, осторожно расстегнув его жилет, потянулась к верхней пуговице рубашки, всё-таки уловил, что дело начинает принимать рискованный оборот.       Слегка скосившись вниз, он увидел, что мисс Егер продвигается дальше: следующая пуговица уже выскальзывала из своей петельки. Бога ради, что она затевает?.. Пора вмешиваться!       — Постой… — он дёрнул рукой в протестующем жесте.       Зрачки Джоанны сверкнули кинжалами, она молча перехватила его кисть и прижала к полу, и не успел Томас сообразить, что происходит, как обнаружил себя распростёртым на ковре. Она наклонилась совсем близко к его лицу, её дыхание показалось Томасу почти обжигающим, он не мог отвести от неё взгляда… «Какие необычные глаза… серо-синие, тёмные… точь-в-точь Атлантика ночью…» — от жутковатого сравнения он внутренне вздрогнул и хотел отодвинуться, но она мигом преодолела разделявшую их пару дюймов и приникла к его губам своими — так же мягко и настойчиво, как чуть раньше его ласкали её пальцы. И точно так же, несмотря на растерянность, он поймал себя на желании, чтобы это длилось как можно дольше.       Запах её парфюма обволакивал — пряный, смолисто-терпкий, при этом парадоксально холодноватый. Она прижималась к нему всё плотнее, захватывала ртом его губы, и его обдало жаром, когда её язык скользнул по его дёснам, требуя большего.       Остановиться! Немедленно! Однако мудрые приказы мозга отвергались заупрямившимся телом. Кое-как переборов себя, он приподнялся и сел, опершись одной рукой о ковёр, а другой деликатно, но непреклонно отстраняя от себя Джоанну.       — Что-то не так, дорогой?       «Всё не так!» — подумалось Томасу, но вслух он этого не сказал, а поспешил встать на ноги.       — Извини, я, кажется, напугал тебя. Не справился, эмоции взяли верх… Это было непростительно с моей стороны. Обещаю, такого больше не повторится, — он изо всех сил старался придать голосу спокойствие и размеренность.       — Не повторится? — Джоанна, переведя дыхание, слегка облизнула губы. Тёмные брови изогнулись, приострённый подбородок вызывающе вздёрнулся.       — Не повторится, — он предупредительно протянул ей руки, чтобы помочь подняться.       Встав с пола, она неохотно выпустила его ладони, поправила подол зелёного платья и, похоже, вознамерилась что-то сказать, но этому помешал дворецкий, возникший в дверях:       — Обед готов, сэр. Можно подавать?       — Да, Беннет, в малую столовую, пожалуйста.       Дворецкий, почтительно кивнув, удалился, а Томас вдруг осознал, что выглядит совершенно неподобающе: волосы взъерошены, одежда в полном беспорядке. И Беннет это, конечно, заметил, он всегда всё замечает. И на пороге он появился как-то очень вовремя, они с Джоанной как раз успели подняться… А если он видел, что творилось в кабинете? Дверь-то была распахнута настежь! Незаметно подошёл, заглянул внутрь и решил дождаться более удобного момента. Беннет, несомненно, человек надёжный и будет держать язык за зубами, но если в кабинет заглядывал кто-то ещё из слуг?.. Впрочем, всё это лишь подозрения, без всяких фактов. А о разводе прислуга в любом случае пронюхает. Но хотя бы будет шушукаться об этом только в своём тесном кругу, за стены особняка ничего не просочится.       Томас застегнул рубашку и начал возиться с воротничком. Зеркала в кабинете не имелось, действовать приходилось наощупь, застёжка упорно отказывалась поддаваться его пальцам. Джоанна неотрывно наблюдала за его тщетными усилиями, улыбаясь всё шире и шире, и, наконец, с кокетливым смешком осведомилась:       — Не нужна ли тебе помощь, радость моя?       Томас бросил на неё раздосадованный взгляд. Опять все эти «дорогой» и «радость моя» в его адрес! Любит же она поддеть его! Но, право же, помощь с этой дурацкой конструкцией ему и впрямь нужна, так что нечего изображать из себя надутого брюзгу, вроде тех, из белфастского Совета порта. Вспомнив об этом сборище старых ворчунов, он невольно хихикнул, на что Джоанна отреагировала вопросительным взмахом бровей.       — Да, никак не совладать с этим кровожадным монстром-душителем. Сгинуть бы тем, кто придумал эту моду! Помоги, будь добра! — он сложил ладони в шутливом молитвенном жесте.       Её пальцы тягуче прошлись по его шее, очерчивая контур воротничка. Несколько секунд — и застёжка была побеждена. Не удовольствовавшись достигнутым, Джоанна аккуратно подтянула его распущенный галстук и вдруг начала озираться по сторонам.       — Что случилось? Ты что-то потеряла?       — Твою булавку. Не помню, куда я её дела…       Томас окинул беглым взглядом стол и ковёр: булавки не обнаружилось. Возиться сию минуту с поисками не хотелось, да и не единственная у него эта булавка, в конце концов.       — Не беспокойся, я её потом отыщу. Или горничные найдут при уборке.       Джоанна в ответ кивнула, улыбнулась и принялась неторопливо, сверху вниз, застёгивать его жилет. Опять она подобралась слишком, не в меру близко, настолько, что он снова чувствовал тепло её дыхания, тонкий аромат духов… но прерывать её занятие казалось невежливым, так что Томас терпеливо и внешне невозмутимо ждал, когда она закончит со всеми пуговицами.       Её пальцы чересчур замешкались на самой нижней пуговице, над поясом брюк. Пару мгновений она как будто о чём-то раздумывала, но в конце концов с протяжным вздохом вставила пуговицу в её законное место и подняла глаза на Томаса.       — Готово. Твои чудища укрощены.       — Спасибо, избавительница! А теперь не будете ли вы столь любезны проследовать со мной в столовую?       — С удовольствием, радость моя! — Джоанна опёрлась о предложенный локоть.       Нет, ему действительно следует быть сдержаннее! Дал слабину, позволил себе потерять остатки самообладания в присутствии этой женщины — и тут же очутился в её объятиях на полу кабинета! Удивительно, сколь ловко ей удаётся вовлекать его в свои игры… Вот и сейчас пора прекращать всё это двусмысленное озорство. В прошлый раз их безумная авантюра зашла непозволительно далеко — и стоила ему семьи. Или семейный корабль и так был обречён и пошёл бы ко дну и без торпеды в виде Джоанны? Учитывая всё его предыдущее манкирование чувствами Нелли и нанесённые ей обиды…       Малая столовая особняка дяди Уильяма всегда нравилась Томасу гораздо больше, чем главная — помпезная, давящая, с громоздкой мебелью и тёмным деревянным декором. В противоположность ей, малая, именовавшаяся также «лазурной», являла собой воплощение лёгкости и изящества. Молочная белизна стен подчёркивалась бирюзовыми пилястрами, обивка мебели, шторы и ковёр были выдержаны в пастельных голубых и светло-зелёных тонах. Свет свободно проникал через высокие окна, выходившие на южную сторону, в небольшой сад.       Дворецкий, подав закуски, безмолвно занял положенное место возле буфета, а Томас вдруг сообразил, что поговорить о делах насущных за обедом толком не получится — подобные речи не для чужих ушей. Он прекрасно знал, что на правах хозяина обязан развлекать даму, коль скоро пригласил её в гости, и потому лихорадочно пытался найти безопасную тему для беседы, но, как назло, ничего подходящего не приходило на ум. К тому же, он никогда не блистал искусством великосветской болтовни ни о чём. Не заводить же разговор о погоде!       Молчание затягивалось и становилось неловким. Джоанна время от времени одаривала его колкими и вопрошающими взглядами, в которых Томасу чудилось язвительное: «Ты что, язык проглотил вместе с едой?». Надо было срочно исправлять положение, и, не придумав ничего лучшего, он поинтересовался:       — Ты долго собираешься пробыть в Лондоне? — и тут же мысленно укорил себя за нелепый вопрос. Естественно, она не покинет Лондон, пока тянется расследование крушения! А когда оно окончится — одному Богу известно, раз уж сам глава комиссии лорд Мерси не в состоянии назвать даже приблизительные сроки!       — Мне пока сложно строить планы — слишком много обстоятельств, от меня не зависящих, — ответила Джоанна после секундной заминки.       — Необычно для тебя! Мне казалось, у тебя всё под неусыпным контролем.       — Если бы! Сколько ни контролируй, постоянно всплывает нечто непредвиденное — пусть и не обязательно плохое. Впрочем, ты и сам знаешь.       — Как «Отче наш», — Томас помрачнел и умолк, пристально изучая содержимое своей тарелки. Всплывает… или выплывает из темноты. Да, он знал, что всего не предусмотришь. Всегда знал. Но словно бы некий злой гений счёл урок неусвоенным и, начиная со столкновения «Олимпика» с «Хоуком», наносил ему удар за ударом, снова и снова напоминая об этой прописной истине. И та роковая апрельская ночь — последняя для столь многих — была апофеозом, но, как выяснилось, не завершением. Беды продолжали сыпаться, точно из ящика Пандоры. Хватит ли у него сил выдержать?..       Пауза вновь сделалась неприлично длительной. Плакаться в юбку мисс Егер, жалуясь на вселенскую несправедливость, Томас не имел ни малейшей охоты: не мужское это поведение — вываливать на женщину свои горести! В поисках более уместных предметов для обсуждения он задумался: чем, помимо работы, интересуется Джоанна? И внезапно осознал, что она для него загадочна, будто сфинкс. Её семья, прошлое, увлечения — сплошная тайна за семью печатями. Что же сподвигло её податься в журналистику? Он уже открыл рот, чтобы задать этот вопрос, но она опередила его:       — Хорошая нынче погода, не правда ли? И вчера была довольно-таки недурная. А завтра ожидается вообще отличная. Жаль, конечно, что именно воскресенье выдалось дождливым, — в её тоне отчётливо прозвучали ехидные нотки.       Томас понял намёк и сконфуженно улыбнулся:       — Прости меня, пожалуйста. Mea culpa, я сегодня совершенно никудышный собеседник и дрянной кавалер. Признаю свою вину и постараюсь её искупить чем могу.       — Ловлю на слове, — Джоанна лукаво подмигнула. — Я придумаю для тебя взыскание… чуть позже. А погода действительно хорошая. Но возможно, ты жаждешь обсудить какие-нибудь высокие материи, вроде философии Ницше, просто стесняешься сказать мне об этом?       — Ницше? Уволь! Каюсь, я ни разу не открывал ни одного его произведения. Правда, слышал, что он был несколько… не в себе.       — Даже в сумасшедшем доме побывал, — подтвердила Джоанна.       — Получается, современное общество сотворило себе кумира в лице умалишённого? Куда мы катимся! — посетовал Томас, но тотчас вспомнил аналогичную реплику мисс Хардмит и едва не прыснул со смеху.       — Столп современной философии — сумасшедший! Как символично, — Джоанна саркастически хмыкнула. — Сумерки идолов, закат цивилизации! Впрочем, всё это ерунда по сравнению с тем, что ты, наконец, смеёшься. Хотя бы над Ницше.       — Ницше не причём. Мне вспомнилась одна дама, с которой я имел несчастье познакомиться на пароме, когда плыл в Ливерпуль. Точнее, это и знакомством-то не назовёшь.       — А чем, если не знакомством? — взгляд мисс Егер блеснул острой заинтересованностью.       — Гремучей смесью душеспасительной проповеди и шабаша ведьм, щедро приправленной вымогательством, — и он поведал трагикомическую историю своего общения с миссис Хэдли и мисс Хардмит. Рассказ то и дело прерывался — то сам Томас, то его слушательница начинали покатываться со смеху. После финальной точки, вволю отсмеявшись, Джоанна вытерла повлажневшие глаза салфеткой и хитро уставилась на него:       — Да уж, я была права, тебя решительно нельзя оставлять одного. Обязательно найдутся какие-нибудь назойливые дамы, рвущиеся прибрать тебя к рукам. В итоге, выходит, тебя спасла эта молодая мисс? Или ты её?       — Пожалуй, мы с ней спасались общими усилиями. Но мне повезло, что благотворительные дамы не настигли меня ещё и в поезде, иначе, боюсь, попал бы во все газеты.       — Ты и так во всех газетах.       — Но, слава богу, не в хронике происшествий. И от всей души надеюсь впредь не привлекать к себе внимание газетных борзописцев, — вымолвил он, не задумываясь, и сразу спохватился: Джоанна ведь тоже журналистка! — Извини, я вовсе не имел в виду тебя…       — От моего внимания тебе никуда не сбежать, даже не мечтай! — поддразнила она его.       Управившись с чаем и десертом, они перебрались обратно в кабинет. Бумаги на расторжение брака валялись на столе в том же беспорядке, в каком Томас оставил их, уводя Джоанну обедать, и он мысленно отвесил себе затрещину, уже который раз за день. Прямо младенческая беспечность с его стороны! Что мешало какой-нибудь пронырливой горничной засунуть туда свой любопытный нос?..       — Ну вот мы и одни, — констатировала мисс Егер, с довольным видом устраиваясь в кресле перед камином. — Можем начинать секретничать.       Ни приносить дурные вести, ни заводить щекотливые разговоры категорически не хотелось, но было необходимо… всё как всегда.       — Взгляни, — Томас с удручённым вздохом передал ей пачку бумаг.       Джоанна быстро пролистала документы. Выражение лица её было сосредоточенно-деловым, но в какой-то миг оно сменилось на удивлённое.       — С чего она взяла, что у нас с тобой связь уже три с лишним года?       — Ты появилась на верфи одновременно с началом постройки «Титаника». А я слишком часто задерживался на работе допоздна. Нелли ни разу не упрекнула меня ни единым словом, хотя, возможно, и тогда сомневалась во мне. Ну а теперь твёрдо убеждена, что моя занятость служила лишь предлогом, дымовой завесой, чтобы без помех обманывать её. Я как мог уверял её, что она ошибается, но всё без толку.       — Но откуда она вообще выведала?       — С ней разоткровенничался Генри Харланд. Возжелал «открыть ей глаза».       — Харланд… Тот, что тоже работает на верфи? Племянник покойного Харланда?       — Он самый.       — А он-то с какой стати полез не в своё дело? Я полагала, вы друзья. Выходит, ошибалась.       — Так вышло, что мы оба одновременно посватались к Нелли, и она выбрала меня. Мы с ним остались друзьями, насколько это возможно в таком случае, он подарил серебряное блюдо на нашу свадьбу, но ты же понимаешь…       Повисла тишина. А ведь Харланд трепетно любил Нелли все эти годы. И безо всякой надежды — до недавнего времени. До того момента, как он, Томас, повёл себя словно последний идиот! Преданный поклонник дождался-таки своего часа!       — И ты не намерен как-то на это… реагировать?       — В отношении Харланда? — он недоуменно приподнял брови.       — Да.       — Каким образом? Мстить ему, что ли? С верфи выгнать? — он устало усмехнулся. — Я никогда в жизни никому не мстил. И не собираюсь.       — Да, ты ведь даже Мюира не вышвырнул за ворота пинком. А жаль. В Нью-Йорке он едва не облизывался, стоило завести речь о тебе. Как представлю, что он пытался поцеловать тебя… — Джоанна возмущённо фыркнула.       — Умоляю, не напоминай! Мне до сих пор гадко при одной мысли об этом! — Томас беспокойно сцепил кисти рук. Обручальное кольцо сверкнуло обвиняюще, он поспешно отвернулся. — Нелли бы узнала рано или поздно. Не от Харланда, так от кого-то другого. Длинные языки разнесли уйму фривольных баек по всей верфи и дальше…       Томас, осёкшись, прикусил губу и непроизвольно поёжился. Здесь, в Лондоне, он успел подзабыть о разлетевшихся по Белфасту непристойных сплетнях. Может быть, в его отсутствие шумиха сошла на нет? Но при известии о разводе огонь пересудов неминуемо запылает с новой силой. К тому же, явно не только Нелли лицезрела его фотографии с мисс Егер в газетах…       — Кстати, ты что-нибудь решил насчёт нашего усатого псевдометаллурга? — прервал его мрачные думы вопрос Джоанны.       — Пока нет. Мюир подождёт. Не могу сегодня о нём больше думать, и так муторно. И сначала переговорю с дядей Уильямом.       — Подождёт, никуда не денется — чем ещё ему заниматься в Блэкуолле, — по лицу Джоанны промелькнула тень злорадства. — Итак, Хелен считает, что ты изменял ей чуть ли не со свадьбы, и требует, чтобы ты это признал? Иначе угрожает скандалом в суде?       — Именно. Точнее, она хочет, чтобы мы оба всё подтвердили. Тогда суд пройдёт тихо и втайне от публики. И без нашего присутствия. Прошу прощения, что пришлось заводить обо всём этом речь, но выбора не было — ты указана в качестве соответчицы.       — Если бы указали кого-то другого, я закатила бы тебе сцену ревности, — сложившаяся ситуация, казалось, забавляла Джоанну. Томас чуть нахмурился: что тут смешного? Однако от комментариев воздержался.       — Нужные бумаги на твое имя могут отправить почтой сюда, в Дауншир Хауз, а я затем передам их тебе. Это будет удобно?       — Вполне. Я предпочту обойтись без лишних сложностей, так что ничего оспаривать не стану. Тем более, доказательств у них определённо хватает.       — Более чем хватает, — подтвердил он с мрачной уверенностью. — Да, вот ещё что: нам наверняка присудят оплату судебных издержек, но ты можешь не беспокоиться, я это возьму на себя…       Томас замолчал, снова поразившись нереальности происходящего. Развод с Нелли! Как уложить это в своей голове? И какого лешего он сидит тут и несёт всякий вздор о Харланде, бумагах и судебных издержках, когда надо сражаться что есть силы! Но с кем?.. Затевать войну за благосклонность Нелли — с самой Нелли? Чистой воды нонсенс. Она прозрачно дала понять, что все лимиты её доверия к нему исчерпаны, что она его больше не простит и быть с ним отныне не хочет. Его любимая Нелли!.. Что же он натворил… не без помощи женщины, вальяжно расположившейся в соседнем кресле. Он долго испытывал Нелли на прочность, но всё имеет свой предел — она закономерно не выдержала… Теперь настало время собирать камни. Ах, если бы Джоанна не окликнула его там, у телефона! Оставался бы хоть мизерный шанс переубедить Нелли… или это лишь его пустые иллюзии, самообман?.. Он измученно откинулся на спинку кресла.       — Томас, у меня впечатление, что я тут к глухому взываю! — явно сердитый — и, судя по недовольству, отнюдь не первый — оклик вернул его к реальности.       — Извини, я немного… — он виновато поднял глаза, не зная, чем реабилитироваться за очередную оплошность.       — Я заметила, — насупившись, раздражённо процедила Джоанна.       — Ещё один пункт в длинном списке моих сегодняшних прегрешений перед тобой. Прости, пожалуйста, — Томас готов был сквозь землю провалиться от неловкости. Она помедлила пару секунд, затем прищёлкнула пальцами:       — Если ты всерьёз настроен загладить вину — пообещай мне кое-что, — металлические нотки в её голосе сплавились с бархатной вкрадчивостью.       — Что же?       — Сперва пообещай.       — Должен признаться, я не сторонник обещаний вслепую. Опасаюсь пообещать что-нибудь заведомо невыполнимое, — Томас настороженно замялся. Во что ещё эта затейница попытается его втянуть?       — То, о чём я тебя попрошу — точно выполнимо, причём без особых усилий, — заверила мисс Егер.       — Хорошо. Обещаю, — сдался он.       — Скажи, ты когда последний раз был в театре?       — Ох… Сходу и припомнить не могу, — вопрос откровенно поставил его в тупик. — А что?       — Ты, вероятно, в курсе, что в Лондоне сейчас гастролирует русский балет?       — Трудно быть не в курсе, когда афишами обклеен весь город. Но мне, честно говоря, было не до театров уже… — он запнулся, прикидывая срок, — в общем, достаточно долго. А весь минувший год — в особенности.       — Догадываюсь, — она сочувственно кивнула и продолжила: — Я давно хотела побывать на их спектакле, но как-то неудачно всё складывалось. А в этот раз, наоборот, удачно — и я, и они одновременно в Лондоне. Так что я не собираюсь упускать свой шанс. И хочу, чтобы ты составил мне компанию.       Томас в замешательстве молчал. Он понимал, что самым благоразумным будет максимально сократить всякие контакты с Джоанной, но — слово уже прозвучало, обещания надо выполнять. Да и отвергнуть подобное приглашение, сделанное дамой, само по себе крайне неучтиво, а уж если провинился перед ней — тем паче. Под прицелом её горящего взгляда он пытался найти сколько-нибудь убедительные отговорки для отказа, но тщетно. В итоге, смирившись с неизбежным и натянуто-вежливо улыбаясь, он произнёс с воодушевлением, которого на самом деле не чувствовал:       — Замечательная идея. Конечно, буду очень рад. И когда ты хочешь пойти?       — Думаю, в воскресенье на следующей неделе было бы идеально. Но это необязательно, да и мало ли весь зал уже распродан или у тебя уже планы на этот вечер. Я остереглась брать билеты заранее, не поговорив с тобой.       — Хорошо. Ты предпочла бы партер или ложу?       — Ложу, — отозвалась она после недолгого раздумья. — В партере вечно невыносимая теснота и чьи-то головы впереди.       — Я забронирую и сообщу тебе.       — Договорились! А теперь мне пора идти, не хочу больше докучать тебе моим несносным обществом, — Джоанна встала с кресла, Томас вскочил следом:       — Ты вовсе не докучаешь… Просто столько всего навалилось… Извини, — он сокрушённо развёл руками. Что ж за напасть такая сегодня, за что бы он ни взялся — всё идёт наперекосяк! Болван, каких свет не видывал!       — Успокойся, я понимаю, у тебя день не задался. Отдохни, радость моя, — фраза прозвучала с неожиданной теплотой, без малейшего намёка на иронию.       — Позволь мне хотя бы проводить тебя до отеля. Или вызвать такси, — предложил он.       — Спасибо, но откажусь. Хочу немного прогуляться. Не переживай так сильно, дорогой!       Томас, ещё раз мысленно обругав себя, помог ей надеть пальто и вышел проводить её на крыльцо особняка.       — Береги себя, мой драгоценный! — её руки порывисто обвили его шею и плечи, губы приблизились вплотную к его губам, и не успел он опомниться, как Джоанна уже страстно целовала его.       Ошарашенный, он даже не пытался высвободиться и спохватился, лишь когда мисс Егер отпустила его и, проворковав: «Скоро увидимся, радость моя!», буквально упорхнула со ступенек и скрылась за углом.       Томас беспокойно огляделся по сторонам. Две молоденькие горничные, явно наблюдавшие всю эту сцену, срочно отвернулись и сделали вид, что поглощены болтовнёй друг с другом. Кэбмен ухмылялся в усы. Седобородый джентльмен в цилиндре сохранял непроницаемый вид, его дама нахмурилась и осуждающе поджала губы: «Ох уж эта современная молодёжь, что за распущенность!»       Он сконфуженно покраснел — раньше ему никогда и ни с кем не доводилось целоваться прилюдно, — и поспешно ретировался в дом.       Пора было заняться непосредственными обязанностями, которые — в виде писем с верфи — поджидали его в гостиной. Как-никак, с поста директора-распорядителя Томаса никто не увольнял, и работать за него тоже никто не будет, да и сам он никогда бы такого не допустил. Забрав письма с журнального столика, он направился в кабинет.       Адвокатские бумаги, убранные в отдельную папку, скрылись от посторонних глаз в одном из ящиков стола. Привычно разложив перед собой стопку рабочей документации, пачку чистой бумаги и письменные принадлежности, Томас счёл, что в кабинете темновато, потянулся к выключателю настольной лампы и по пути случайно задел воскресную газету, по-прежнему лежавшую на краю столешницы. Газета свалилась на пол «кукарекающей» статьёй кверху, заголовок поманил своим бесшабашным задором, и Томас, заинтригованный, не устоял перед искушением.       «9 февраля 1809 года Королевский театр в Бате был переполнен: в роли Ромео готовился предстать перед почтеннейшей публикой известный всему городу эксцентричный богач и актёр-любитель Роберт Коутс.       После первого выхода Ромео зрительный зал оторопел, но когда первоначальный шок прошёл, отовсюду раздались взрывы хохота, не стихавшие до конца спектакля. Насмешки возбуждал и гротескный костюм Коутса — особенно красные панталоны, которые во время представления лопнули по шву, — и его, мягко говоря, специфическая актёрская игра: по свидетельствам очевидцев, Коутс «читал каждую строчку неправильно и передвигался по сцене в такой нелепой манере, что даже стоял неловко».       На протяжении всего первого акта зрители не были уверены, что спектакль не является умышленной пародией на Шекспира, но к началу антракта зрительный зал был единодушен: это не сатирический розыгрыш, всё происходит на полном серьёзе! Понеслись громогласные издёвки, крики и возгласы "Вон! Вон!"»       Фантастическое самомнение! Или фантастическая глупость? Хотя эти две вещи прекрасно друг с другом уживаются. Удивительно, как мнение человека о самом себе может отличаться от постороннего. Или это и правда была шутовская буффонада, имевшая целью эпатировать общество?       «Когда действие возобновилось, аудиторию ожидали ещё большие потрясения. В сцене на балконе Коутс прямо во время страстного монолога Джульетты нюхал табак из табакерки, затем подошёл к ложам и предложил табак зрителям. Когда Ромео в скорби и печали должен был унести тело Джульетты, Коутс «вытащил её из гроба, словно мешок с грязным бельём», после чего отбросил в сторону. Перед сценой смерти Ромео Коутс достал шёлковый платок и аккуратно вытер им подмостки, а ошеломлённой публике пояснил, что «не намерен пачкать свое новое бархатное платье об эти грязные доски».       Хохот, свист, шиканье и крики «Вон!» сопровождали все дальнейшие театральные выступления Коутса, прозванного язвительными острословами «Ромео», однако это его совершенно не обескураживало. Если он не мог уломать управляющего какого-либо театра ангажировать его, то пускал в ход подкуп».       Бывают же люди, любой ценой стремящиеся попасть в эпицентр внимания толпы! Самому Томасу нездоровый ажиотаж, творящийся вокруг его персоны, был совершенно не по вкусу, и он всячески старался от него укрыться, но не слишком в этом преуспевал. Грела надежда, что скоро навязчивый интерес к нему поутихнет, наконец, и можно будет вздохнуть свободнее. А пока что не проходило ни дня без телефонных звонков, писем и телеграмм от самых разных изданий, с предложениями крупных сумм за интервью. На улице за ним тоже неоднократно увязывались газетчики и праздные зеваки, и только угроза позвать полисмена помогала избавиться от преследования.       «Реакция зрителей бывала настолько бурной, что директора театров на всякий случай заранее вызывали на спектакли полицию. Но Коутс пропускал мимо ушей издевательские шутки, выкрикиваемые из зрительных залов, и, по общему мнению, получал огромное удовольствие от своей дурной славы…»       «В 1810 году «Таймс» писала о Коутсе, что он «попеременно ныл и ревел, как методистский проповедник, до начала 4-го акта, когда терпение публики исчерпалось и занавес опустили. Герой, не теряя самообладания, вышел на авансцену, утверждая, что его будут слушать до конца, и его были вынуждены унести со сцены силой». Ничто не могло заставить его прекратить актёрствовать».       Смешно! Вот бы и ему, Томасу, хотя бы вполовину такую уверенность во всём, что он делает… Опять грозным напоминанием подступило видение ледяной океанской воды, плескавшейся у самых ботинок, — настолько реальное, что он украдкой взглянул вниз, на пол, и удостоверился, что никакой воды там, естественно, нет, а есть только узорчатый ковёр. Впрочем, когда уверенность ничем не подкреплена, развязка будет ровно та же, что у этого «Ромео». Как описывалось далее в статье, в результате все остальные актёры бесповоротно отказались играть с Коутсом, а театральные менеджеры перестали пускать его на сцену даже за большие взятки.       На шарлатанстве и самонадеянной профанации далеко не уедешь. Грош цена той уверенности, которая не зиждется на знаниях, выучке, опыте… И почивать на лаврах нельзя, иначе быстро превратишься в косного и невежественного ретрограда. Что избавляет от одних проблем, неизбежно породит другие, доселе неведомые. Придётся искать пути их решения… бесконечное движение, поиски, пробы, сомнения, ошибки… Невежество хоть и блаженство, но недолгое и только для самого невежды.       «Его оригинальный каррикл стал столь известен в Лондоне, что обеспечил Коутсу ещё одно прозвище: «каррикл» Коутс.       Форма этого транспортного средства походила на раковину гребешка; снаружи он был выкрашен в красивый насыщенный красный цвет и нёс геральдический знак своего владельца — петуха в натуральную величину с распростёртыми крыльями, а над ним девиз: «Пока я жив, я буду кукарекать». Ступенька для входа в экипаж также была выполнена в виде петуха. Салон был богато декорирован, всё сооружение стояло на лёгких рессорах и двух высоких колёсах. Каррикл неизменно был запряжён парой безупречных белых лошадей».       Потешный тип, ничего не скажешь! Но при всём при том абсолютно безобидный: чудачества этого клоуна-денди никому и ничем не навредили. Любопытно, он искренне заблуждался и мнил себя великим актёром? Или всё-таки намеренно превращал театральные представления в фарс? Так или иначе, быть героем скандалов ему явно нравилось. И, как ни крути, зрители добровольно, будучи в здравом уме и твёрдой памяти, расхватывали билеты на его спектакли, чтобы всласть повеселиться. И сейчас, сто лет спустя, Томас читает о Коутсе в одной из ведущих британских газет. А что через сто лет напишут о нём самом, если напишут? Наверняка про «Титаник». Пропади она пропадом, такая слава!       Каждый должен заниматься своим делом? Томас был убеждён с юных лет, что строить корабли — его призвание, дело всей жизни, и что в итоге? Чем он лучше этого «Ромео»? На выступлениях горе-актёра если кто и умер, то разве что от безудержного хохота! Да, любой другой лайнер, окажись он на месте «Титаника», после подобного столкновения продержался бы на плаву на порядок меньше. Но это понимание нисколько не облегчало грызущую боль…       «Пока я жив, я буду кукарекать». Что ещё, собственно, остаётся! Видимо, не так уж и глуп был этот Коутс! Томас с тяжёлым вздохом вернулся к бумагам.       Служебные заботы быстро затянули, и он заметил наступление вечера лишь по приходу дворецкого, уточнившего, можно ли подавать ужин. С делами судостроительными на сегодня было покончено, Томас остался доволен проделанной работой, что в последнее время случалось с ним нечасто. Само сознание, что хоть какие-то проблемы он способен урегулировать, уже подействовало целительно. Он встал из-за стола, потянулся всем телом и отправился ужинать в ту же столовую, где днём обедал вместе с Джоанной.       Джоанна… Что на неё сегодня нашло? Снова взялась за старое? Она в открытую переступила некую границу, о которой, как казалось Томасу, они молчаливо условились, и это будило в нём опасения, покамест смутные и неясные, но тревожащие. Тот поцелуй на крыльце, на глазах прохожих — к чему такое демонстративное проявление… симпатии? Дружбы? Чего-то иного? Но почему он не больно-то ей противился, позволяя и целовать себя, и раздевать?.. Да и кто, как не он сам, по собственной воле пригласил мисс Егер в Дауншир Хауз, прекрасно зная, что останется с ней один на один? Не дал ли он ей тем самым невольный сигнал, что готов возобновить их отношения?       А те её неотступные домогательства в Белфасте! Неужто она не отдавала себе отчёт, что в его директорском кабинете кто угодно мог застигнуть их с поличным? Или… может, именно на это она и рассчитывала? Специально подстраивала всё так, чтобы об их связи проведала вся верфь? Но с какой целью? Скомпрометировать его? Чтобы молва достигла ушей Нелли?..       «Что за несусветная чушь! Взбредёт же такое в голову!» — Томас ощутил жалящий укол совести. Хорош гусь! Возвёл напраслину на мисс Егер, приписал ей какие-то наполеоновские планы и коварные замыслы… Не многовато ли он о себе воображает? Давно ведь уяснил, что скромность принципиально не числится в списке её качеств, иначе не достигла бы она таких высот на журналистском поприще. Она всегда действует согласно своей натуре, таков уж её характер — смелый, целеустремлённый, истинно американский. Вопросы репутации её волнуют, только если дело касается карьеры. Она хотела заниматься с ним любовью — и без тени смущения добивалась желаемого, наплевав на условности. А он… он поддавался её напору, пусть потом и запоздало корил себя. «Грехи ведомые и неведомые» — этот был ведомый…       Разве это Джоанна проигнорировала годовщину свадьбы? Разместила те фотографии в газетах? Вечно пропадала на работе, принося в жертву семью, и в довершение всего нарушила брачные клятвы? Всё случившееся — его рук дело, и никого другого. Ему и расплачиваться. Больше никогда Нелли не встретит его дома, не обнимет, не будет спать с ним в одной постели. И дома тоже нет, семьи нет… одна беспросветная пустота. Совсем как в тёмном океане… Когда он возвратится в Белфаст, даже в глаза ей смотреть не посмеет!       А какого цвета они — глаза Нелли? Он несколько минут терзал свою память, но вспомнить, к своему стыду, так и не смог. Да уж, замечательный муж, прямо-таки образцовый! И как Нелли великодушно прощала его все эти годы! У него хватало времени, энергии, внимания на всех и вся — кроме жены. И дочери.       Эльба. При мысли о ней Томас едва не застонал. Эльба останется с Нелли, он это обещал и слово своё сдержит. Но часто ли он сам тогда сможет видеть дочурку? Раз в неделю?.. А если Нелли снова выйдет замуж? И переедет куда-нибудь к мужу, как переехала в Англию его любимая сестра Нина после свадьбы с Хиндом?..       «Хватит!» — жёстко одёрнул себя Томас. Нечего разводить панику! Разнылся тут! Он обязан что-нибудь придумать, и он придумает. Непременно! Пока мы живы, будем кукарек… Вот чёрт! Крепко же треклятый девиз впечатался в память, теперь постоянно будет вылезать — к месту и не к месту. Неотвязный, под стать своему автору, этому петушиному Ромео…       Из воспоминания об упорном, хоть и бездарном, лицедее-самоучке спонтанно родился порыв перечитать «Ромео и Джульетту». Допив вечерний чай, Томас раздобыл в дядиной библиотеке томик Шекспира и, улёгшись после ванны в постель, под тихий шелест страниц перенёсся в вымышленный мир стародавней Вероны. …Я умерщвлён суровым тем обетом, Хотя живу и говорю об этом.       Иллюзорные, созданные лишь фантазией гения люди и их страсти увлекали и околдовывали. Строки, впервые прочитанные много лет назад, сегодня раскрывались перед ним по-иному — глубже, многограннее, острее до болезненности. Клянусь луной, что точно серебром Осыпала верхи деревьев этих…       Повинуясь внезапному импульсу, он отложил книгу, подошёл к зашторенному окну и раздвинул занавески. Был одиннадцатый час, жизнь в Белгравии, и днём-то не бурная, к этому времени замирала. Опустилась тишина, почти как за городом. Уличные фонари уже зажглись, хотя было довольно светло — конец июня, как-никак. Томас некоторое время задумчиво постоял у окна, а потом по-мальчишески забрался с ногами на подоконник.       Диск луны висел на темнеющем небе, формой своей указывая на скорое полнолуние. А та тысячу раз проклятая ночь выпала аккурат на новолуние, словно сами небеса ополчились против них… Хоть бы тоненький серпик месяца — и чёртов айсберг заприметили бы раньше. Сумели бы увернуться… Неужели теперь до конца своих дней он, глядя на луну, будет вновь и вновь тоскливо возвращаться к «Титанику»?.. Но звёзды, помнится, сияли ярко, неправдоподобно ярко. Вот бы сейчас взглянуть на звёзды… Залезть на крышу и смотреть на ночное небо в телескоп, в доме он наверняка есть, надо уточнить у дворецкого. Интересно, Джоанна когда-нибудь смотрела в телескоп? Может, позвать и её?..       Господи, что за ахинея! Позвать мисс Егер любоваться ночью звёздами! Эталонный бред, хоть в палату мер и весов помещай! Особенно после всего, что случилось сегодня… и что могло случиться. Если бы он не пресёк её поползновения, во что бы это вылилось? Очевидно — в то, что уже много раз приключалось между ним и Джоанной. И всегда, несмотря на все доводы рассудка, доставляло ему ни с чем не сравнимое наслаждение… Такое, что при одном воспоминании о её ласках внутри моментально пробудилось пламя и поползло к низу живота. А какие всё-таки у неё удивительные глаза… и руки, и губы, и…       Довольно! Он ведь и правда был на волосок от того, чтобы уступить ей — и это на полу, после новостей о разводе, тягчайшего объяснения с Нелли и своей истерической вспышки! Ни в какие ворота не лезет! Пора взяться за ум, в конце концов! Томас тряхнул головой, старательно прогоняя нескромные мысли о Джоанне. Она, бесспорно, красавица, но его это волновать не должно никоим образом. Мало ему имеющихся неприятностей, что ли? «Титаник», Мюир, горы неотложной работы, комиссия, репортёры. А теперь, вишенкой на торте, ещё и развод.       Весьма опрометчиво с его стороны — согласиться на этот совместный поход в театр. Но он был прижат к стенке и накрепко связан обещанием, без малейшей возможности уклониться. Делать нечего, придётся пойти. Главное — не столкнуться в театре с кем-нибудь из знакомых… Повезло, что Джоанна пожелала билет в ложу — в партере не спрятаться от досужего любопытства, все видны как на ладони.       Глаза неудержимо слипались. Томас слез с подоконника, вернулся обратно в постель и нырнул под тёплое одеяло. Подушки радушно приняли его в свои мягкие объятия, и на грани между сном и явью целая карусель причудливых образов замелькала перед сомкнутыми веками. Мюир в дырявых красных панталонах был дворецким и подавал на обед кастрюлю расплавленной стали, помешивая варево кочергой. Джоанна в облике леди Годивы, оседлав конёк крыши, нежно поглаживала телескоп. Невесть откуда взявшийся петух захлопал крыльями и истошно закричал голосом мисс Хардмит: «Куда мы катимся!». В окно влетела Нелли и похвасталась, что завтра выходит замуж за Ромео Коутса. «Ну и пройдоха же этот Коутс! И когда он умудрился окрутить Нелли? Уши ему пообрываю!» — вознегодовал Томас, но картинка вновь сменилась: Джоанна плыла по воде на огромной морской раковине и под звуки невидимого оркестра распевала во всё горло: «Пока мы живы, будем кукарекать!»       — Как скажешь, радость моя, — пробормотал Томас и окончательно погрузился в царство Морфея.