О механических сердцах, азбуке Морзе и птицах

♫ Hans Zimmer - Cornfield Chase (OST «Interstellar»)

-. .- .-- ... . --. -.. .- .-.-.- / .-- ... . -- .. / ... .-- --- .. -- .. / ---. .. .--. .- -- .. / .. / ... .... . -- .- -- ..

Огромный склад озаряется люстрами, свисающими с потолка, как виноградные грозди с крупными, тепличными ягодами, и Антон почти сразу находит нужную ему громадную коробку. Выуживает из кармана инструкции, надевает очки, присаживаясь прямо на пол, и принимается распечатывать образец. Коробка отчего-то похожа то ли на гроб (Антон такие видел в документальных фильмах, датированных прошлыми веками), то ли на саркофаг (и вовсе начало времён!), из более-менее современного - только глянцевая наклейка "special model". Крышка из плотного материала приоткрывается, являя Антону содержимое, и Антон замирает, с удивлением и восхищением глядя на экспериментальную модель. Густые чёрные волосы цвета вороньего глаза, открытые, ясные серо-голубые глаза с вполне себе натуральным, человеческим зрачком, совсем не похожим на искусственный взгляд других роботов, пугающе неидеальные линии лица, типичная асфальтово-серая униформа всех андроидов - брюки, футболка и кроссовки с прочным шнурком. — Самая красивая модель, что я видел, — выдыхает мужчина, не удерживаясь и проводя по чёрным, как смоль, волосам, которые приятно щекочут руку. — Откуда же ты такой взялся, а, симпатяга?.. Зажимает кнопку на интерактивном пульте, дожидаясь, пока локатор на шее полу-андроида загорится синим. Улавливает тихое пиликанье и с восторгом наблюдает за тем, как робот приподнимается из коробки, принимая сидячее положение, и хлопает ресницами, словно освобождаясь от оков долгого самолётного сна. — Hello! Choose your language, please, — произносит полу-андроид своим электронным голосом, и Антон с изумлением замечает, что при разговоре у робота двигается кадык, что выглядит как-то слишком... по-человечески. — Hello, russian, — Антон устраивается поудобнее, подгибая под себя ноги и с нескрываемым интересом наблюдая за полу-андроидом, который почему-то не подаёт признаков жизни. — Russian, — упрямо повторяет учёный, хмуря брови, но у робота - лишь стеклянный взгляд, устремлённый в никуда. — I said: russian, — ноль реакции. Серо-голубые глаза, как у куклы. Застывший зрачок. — Да что ж такое, не внедрили, что ли?.. — сетует Антон, вспоминая, на каких ещё языках он сможет свободно управлять действиями полу-андроида. Трёт переносицу, натираемую очками, и делает ещё одну попытку: — Okay, let it be spanish, — ничего. — German. English. — Антон перебирает языки один за другим, даже смиряясь с заранее установленным, но полу-андроид, который по инструкции должен переключиться на одну из предлагаемых опций, остаётся недвижимым. — Chinese! — у мужчины постепенно сдают нервы, и он еле сдерживается от желания выбросить пульт и робота вместе с ним куда подальше. — Да вы что, смеётесь надо мной?! Азбука Морзе! — выпаливает он в отчаянии, на деле осознавая, что он ничего не смыслит в этих точках-палочках, однако робот, встряхнувшись, вдруг подаёт сигнал. — Accepted. .-.- / .--. .-. --- ... - --- / .. --.. -.. . .-- .- ..-- ... -..- / -. .- -.. / - --- -... --- .--- Взвыв, Антон подрывается на ноги, начиная расхаживать взад-вперёд и борясь с подступающими злостью и тревожностью. Зря научный сектор считает его самым ответственным сотрудником, если он с ничтожным роботом, с жалкой куклой разобраться не может. Неужели придётся просить кого-то, кто знает азбуку Морзе, перенастроить модель на один из известных ему языков?.. — Как вернуть обратно?! Как тебя переконфигурировать, а? Скажи на милость? — Антон останавливается, как вкопанный, глядя роботу прямо в кристально-чистые честные глаза расфокусированным взглядом, и невольно вздрагивает так, что волосы на голове шевелятся, когда тот вдруг оглушительно смеётся, одной ладонью прикрывая рот, другой - держась за живот. — Повёлся! — полу-андроид хохочет, в его серо-голубых глазах отражается игривый лукавый блеск, а Антон, отойдя от остолбенения, с яростью поджимает губы и, в два шага достигая несчастного робота, хватает его за грудки. — Вот только без рукоприкладства, — полу-андроид хитро выставляет руки перед собой в защитном жесте, поигрывая бровями, но Антон не ослабляет хватку, лишь сильнее сжимая ткань его серой футболки. — Я не виноват, что вас, русских, так легко обмануть... — Шутник недоделанный, знаешь, сколько нервных клеток я потерял за последние три минуты?! Я уже решил, что нам брак подсунули! — Антон почти переходит на крик, летящий вдоль полок и шкафов складских помещений, но вовремя одёргивает себя, наконец выпуская профессионального юмориста, и даже не замечает, что они оба так откровенно панибратствуют. А он-то, глупец, ожидал, что к нему со всем благоговением и на "вы"... — Восстановятся твои нервные клетки. А этот высокотехнологичный мир предлагает много способов это сделать, — полу-андроид, всё ещё посмеиваясь, чуть отодвигается назад, на более безопасное расстояние, и вдруг, сощурившись и взмахнув длинными ресницами, выдаёт с детской невинностью: — Спасибо, кстати. — За что? — хмуро спрашивает Антон, всё ещё немного злясь на этого чудака. И когда только искусственный интеллект успел достигнуть таких небывалых высот?.. — Как за что? Забыл уже? Ты назвал меня красивым. Симпатя-я-ягой, — полу-андроид в точности до децибела, до интонационной дуги копирует голос учёного и его манеру говорить, заставляя второго отпрянуть, словно на автомате. Антону хочется стереть холодный пот с лица от неловкости ситуации. Ещё чуть-чуть - и этот молодой человек своей развязностью его в могилу сведёт, расщепив на атомы. — Ты не забывайся. Всё-таки, я твой наставник, — Антон убирает инструкцию обратно в карман и снимает очки, протирая подуставшие глаза. — Без очков тебе лучше, — всё так же невинно бросает темноволосый робот, придирчиво оглядывая мужчину с ног до головы, и Антон еле держится, чтобы не цокнуть языком от досады. Этот юноша уже начинает ему надоедать. Надо как-то перевести тему, чтобы они не поцапались, как механические ротвейлеры, и не разнесли склад в пух и прах. — На комплимент ответил, значит. А на вопрос "откуда ты такой взялся" - нет, — "давай, электрическая кукла, установил правила игры - не отклоняйся от них", — расскажешь? — Санрайз-Манор, США, — пожав плечами и засунув руки в карманы брюк, докладывает робот. — Штат Невада. Ну сам понимаешь, Лас-Вегас, каньоны, Долина Смерти... Но это - раньше... Сейчас - ничего, кроме Долины Смерти. Всё стёрлось с лица Земли, кроме неё. Она вечная, — Антон понимающе кивает, ощущая затаившуюся под сердцем грусть, напрочь теряя остатки негодования, потому что перед глазами встают самые кошмарные картинки военных действий в Америке. Он видел ещё вчера по экстренным новостям - штаты исчезают один за другим. — Что до меня, — продолжает робот, параллельно знакомясь взором с обстановкой внутри помещения, — бывший солдат. Бывший человек. Антон снова машинально кивает и вдруг застывает, когда до него доходит смысл сказанного. — Бывший... кто? Человек? — ему кажется, что он ослышался, но робот подтверждает его предположение коротким кивком. — Попал под обстрел, был ранен, погиб. Но учёные из бункера под Винчестером успели забрать меня с поля сражения и перенести к себе лабораторию, где я и был прооперирован. Так что, можно сказать, заново родился! Только неприятно это всё: мне подарили ещё один шанс, чтобы в итоге отправить сражаться не на жизнь, а на смерть. — Антон на эту тираду невесело хмыкает, заламывая руки в локтях. И думает о том, что не завидует этому бывшему солдату. Бывшему человеку. — Так вот почему полу-андроид. — До Антона медленно, но верно доходит очевидное. Он поднимает глаза на робота, который тоже впивается в него взглядом, и поражается: в глазах у полу-андроида - совсем не механический, а самый настоящий бушующий океан. Океан, в котором невозможно распознать ничего, кроме зияющей темноты, расплёскивающий пенящиеся волны до небес. — Как я могу называть тебя? — Ну смотри: до операции я был американцем Мэйсоном МакКолом младшим. А поскольку меня занесло в ваши края... — он лукаво лыбится, подмигивая, — то я даю тебе право выбрать мне имя. Антон в замешательстве распахивает глаза, не зная, как выкрутиться. И лишь выдавливает из себя: — Давай я перечислю тебе русские мужские имена, а ты выберешь то, которое понравится. Идёт? — Идёт, — робот отклоняется к какому-то шкафу, облокачиваясь о него спиной, и скрещивает руки на груди, внимательно следя за учёным, нарезающим круги по полу. — Иван... — Ну и банальщина. Антон этот выпад никак не комментирует, лишь сжимая руки в кулаки от напряжения, что не укрывается от любопытного взгляда полу-андроида. — Александр, Борис, Евгений, Виктор, Арсений, Вячеслав... — Погоди-погоди. "Арсений", — бесцеремонно останавливает его робот, смакует это имя, перекатывая его по языку и пробуя на вкус. — "Арсений" звучит красиво. Мне нравится. Беру, — он улыбается во все тридцать два, и Антон, завершая свою процессию вправо-влево, непроизвольно улыбается ему в ответ, чувствуя, как от чужой улыбки в груди оттаивает что-то холодное. И от этого жара становится так непривычно, что Антон вновь хватается за грудную клетку по излюбленной привычке, сильно сжимая её кулаком. — Не поможет. Это называется "зарождающаяся симпатия", — новоиспечённый Арсений прерывает его бесполезные попытки успокоиться и поясняет, как маленькому ребёнку: — Я умею считывать эмоции. — А то, что ты меня раздражаешь с самого начала, не определил? — Определил. От тебя твоим раздражением за версту разит, — Арсений хихикает, отпинывая куда-то в сторону мешающуюся коробку, и, скрещивая ноги, как йог, присаживается на ковёр, хлопая по ворсу напротив себя. — Только это была импульсивная эмоция. Ненастоящая. — Он взглядом указывает Антону на место подле себя, словно говоря: "садись", и Антон нехотя подчиняется его предложению. — Вполне себе настоящая, — недовольно бурчит учёный, от нервозности вновь доставая очки и начиная протирать заляпанные пальцами и пылью стёкла. — Тебе объясняли, в чём преимущества таких, как ты?.. — спешит перевести тему он, и Арсений поддаётся на удивление легко и без пререканий, всплёскивая руками. — Время автономной работы и объём хранилища больше. Производительность выше. Все приказы и задания выполняются оперативнее в четыре с половиной раза. — Пока звучит восхитительно, — Антон задумчиво пялится вдаль, ещё раз перебирая в мозгах все характеристики. — Но не может же быть, что всё так просто. В чём загвоздка?.. — Не поддаёмся починке, — Арсений разводит руками, тоже устремляя отрешённый взор печальных серо-голубых глаз куда-то в сторону. — Я же гибрид, поэтому главный искусственный механизм вживляется прямо в настоящее человеческое сердце. По сути, они - сердце и механизм - обеспечивают друг друга. Если перемкнёт что-то одно - никакие другие запчасти не подойдут, совместимость 0%. Так что если отключусь, то отключусь навсегда. Антон от неожиданности громко вздыхает, тут же сообразив, что это как-то не особо прилично. И не особо тактично по отношению к горю полу-андроида. Глядит на Арсения с какой-то тоской, от которой сердце внезапно переклинивает. Будто шестерёнки перестают крутиться, не смазанные раствором. — Не бери в голову, — Арсений сощуривает глаза, почуяв неладное и явно не желая произвести такой эффект своим рассказом, пристально следит за Антоном, уставившимся в одну точку. — Так, Антон, — обращает он внимание на бейдж учёного, — Энтони, Антонио, чего завис? Кто здесь бесчувственная машина - я или ты? — Ты, — Антон посмеивается над всеми вольными интерпретациями своего имени, чувствуя себя в крайней степени нелепо. Вот нонсенс - его рассмешил робот. Кому расскажешь - покрутят у виска. — Ну ты не расстраивайся заранее. Я умирать не планировал. Скоро, может, и война закончится, — Арсений зарывается пальцами волосы, и Антон подавляет в себе желание сказать, что война, наверное, не закончится до тех пор, пока все земляне не вымрут к чёртовой матери. — Хотя знаешь, нам - нас всего шесть в разных уголках мира - сообщили, что такие, как мы, взрываются фейерверками, когда умирают. Но это они, наверное, выдумали, — он хмурится, и на его лбу пролегает тоненькая складка, которая в очередной раз поражает Антона своей правдоподобностью. — Во всяком случае, я в это не верю. По другим слухам, мы вообще в птичек трансформируемся. Если умру, будет шанс проверить! — А не боишься? Погибнуть во второй раз? — интересуется Антон и хочет ударить себя за этот вопрос, потому что ощущает себя так, словно заранее хоронит Арсения. — А чего бояться? Если уже один раз умер, — Арсений беззаботно улыбается, и в его глазах играют радостные смешинки. — Тем более умирать страшно, когда есть что терять. А мне терять нечего. Да и механическое сердце - не то же, что и настоящее. Оно не умеет... привязываться... любить... Оно, по сути, совершенно бессмысленное. Так - всего лишь аппарат. Ничего больше. Антон согласно мотает головой, не спеша разочаровывать Арсения тем, что любить здесь и живые сердца давно не умеют, протягивая руку то ли в знак знакомства, то ли в знак примирения, и, когда Арсений неуверенно отвечает на рукопожатие, изумляется тому, что рука у него - живая, тёплая и мягкая. — А ты что, ждал, что пожмёшь железное щупальце? — Арсений приподнимает брови, вставая с ковра и отряхиваясь - так по-человечески, по-бытовому, что Антон в очередной раз залипает на его движениях. — Пойдём, заведующий отделом химических субстанций, — Арсений снова обращается за помощью к бейджику и сам тянет замешкавшего Антона к дверям, без труда сдвинув мужчину с места. — Проведёшь мне экскурсию. Где проходят тренировки роботов? — В семидесятом павильоне, — рефлекторно отвечает Антон и вдруг притормаживает, не позволяя Арсению вести его дальше. — Слушай, я забыл спросить: а что ты произнёс, когда начал шифроваться азбукой Морзе? — Что? А, да ничего особенного. "Язык успешно настроен", — бесхитростно признаётся Арсений и еле удерживается от того, чтобы не рассмеяться в голос. — Что я чувствую сейчас? — Антон водружает на переносицу тёмные очки, пока Арсений, шагающий рядом, закусывает губы, тщательнейшим образом анализируя эмоции Антона. В последние недели это стало их любимой забавой - своеобразная игра в "угадайку", в которой Арсений всегда оказывался бессменным победителем. Уже вечереет, а закатное солнце-лампочка всё равно светит особенно ярко, словно сегодня Министерство Погоды забыло убавить интенсивность и вовремя нагнать на город сумерки. Признак надвигающейся на мир юной весны, которая, конечно, совсем не похожа на ту весну, осчастливливающую людей много веков назад. Но пластмассовые почки на пластмассовых деревьях дают о себе знать, неизменная голограмма пролетающих птиц издаёт чуть более громкое и чуть более весёлое чириканье, а с небес падают тёплые капли искусственного апрельского дождя. Антон раскрывает над Арсением гигантский водоотталкивающий зонт, позволяя полу-андроиду придвинуться чуть ближе и обхватить ручку пальцами, чтобы не попасть под струи, которые могут привести к замыканию системы. С момента их знакомства прошло уже полтора месяца, и за этот период к этому темноволосому, вечно шутящему по поводу и без, ершистому юноше невозможно было не притереться. Антону кажется, что он привык к Арсению лишь по той простой причине, что он вынужден сопровождать его на все тренировки, регулярно отслеживать химические показатели в его крови, время от времени устанавливать изменения в мозговых волнах. Но с каждым днём отчего-то становится всё сложнее - практически до нехватки воздуха в лёгких - игнорировать ощущение, что ему без Арсения уже никуда и никак. Не протянуть. Не выжить. Потому что бред это всё. Потому что любовь и истинная дружба не существуют на этой планете ни в одном из проявлений уже несколько сотен лет. Потому что не должно быть такого, что человек вдруг привязывается к роботу. Да так, что не оторвать... — М-м-м... — Арсений наконец подаёт голос и звучит так расслабленно и умиротворённо, словно сладко спал эти две минуты, а не разбирал все эмоции Антона по полочкам с предельной точностью. — Всё по стандарту, Антон: тревога за будущее. Страх за мир, который рушится. Тоска по лаборатории... Чёрт, откуда это в тебе? Ты там всё утро проторчал! — он удивлённо таращится на Антона, который лишь многозначительно ухмыляется. — Желание съесть что-нибудь сладенькое... можем устроить, кстати, — он бросает беглый взор на кондитерскую, расположившуюся неподалёку от них. — Там, вроде как, в меню эклеры с бальзамическим уксусом и с карамелизированной черникой, приготовленные на жидком азоте, появились. Хочешь? — Нет, не стоит оно того, — Антону тяжело в этом признаваться, но его желание просто двигаться по слякотной, дождливой улице, распугавшей весь изнеженный столичный народ, рука об руку с Арсением нещадно пересиливает безобидное желание полакомиться чем-нибудь. Только бы идти, куда глаза глядят, без цели и направления, наслаждаться запахами свежести и весны - пусть и созданными неестественным способом. Только бы с ним. — А я даже знаю, почему ты отказываешься, — Арсений поворачивается к нему, крепче вцепляется в зонт, почти накрывая руку Антона своей, и в его зрачках отражается нечто такое, от чего Антону становится до неприличия жарко. — Потому что помимо всего перечисленного ты ещё ощущаешь радость от того, что я нахожусь здесь, с тобой. И эта радость сильнее остального. Режущий по живому вдох застревает где-то в горле, и Антон поспешно отводит испуганный, стесняющийся взор, блуждая им по мокрому тротуару. Ну почему Арсений такой вездесущий и всезнающий?.. Слава Богам - пока это чувство определяется его искусственным интеллектом только как "радость", а не как... "любовь". Надо не дать этому развиться. Любой ценой. — Но, послушай, это же тотальный ужас, — Антон вздрагивает всем телом на выкрик Арсения, уже собираясь защищаться и искренне недоумевая, каким образом он вызвал такую реакцию, но Арсений гневно глядит уже совсем не на него, а на вишнёвый сад, по-хозяйски раскинувший ветви во все края. — Это что?! Это же не деревья, это жалкая имитация! Идиотская карикатура! Вот в Неваде, ещё лет десять назад... — он резко замолкает, понимая, что разворошил собственные воспоминания, которые отчего-то делают ему больно, и продолжает уже гораздо спокойнее, словно смирившись с чем-то: — Всего несколько сохранившихся экземпляров. Но настоящие, представь? Настоящие. С зелёными листочками, хлорофилловыми, вырабатывающими реальный кислород! А когда-то - лет двести пятьдесят назад - целые поля, луга, леса - с травой, с кустарниками, с деревьями, прислоняющимися кронами прямо к облакам... Ты можешь в это поверить? — Едва ли, — честно признаётся Антон и умолкает, уставившись на солнце-лампочку, поменявшее режим и окрашивающее небо в самые красочные броские тона. Арсений машинально переводит взор серо-голубых глаз туда же и неподдельно ахает, и на его губах вырисовывается детская восторженная улыбка-полумесяц. Нежнейшие оттенки фиолетового сливаются с багровым и золотым, и Антон и Арсений мысленно подмечают не без самодовольства, что только они и несколько рабочих, волей случая оказавшихся вне своих бетонных коробок, наблюдают за такой ослепительно красивой смертью дня, вдыхая чарующие ароматы выпечки, издаваемые кондитерской. — Интересно, лет двести назад люди такие же закаты видели? — шепчет Арсений, не в силах оторваться от палитры какого-то неведомого, но до безумия талантливого художника, и наконец переплетает их с Антоном пальцы - аккуратно, боязливо, с осторожностью, пока Антон притворяется, что, увлечённый закатом, ничего не замечает. — Да. Красивее даже. С солнцем вместо лампочки. С огненным шаром необъятных масштабов. — Правда? — Ага. Я в архивных книгах читал… — Как думаешь, есть ли вероятность, что мы снова застанем настоящее солнце? — Не знаю, — Антон сдержанно вздыхает, поддаваясь манипуляциям Арсения и разрешая тому взять его за руку. — Может быть, когда-нибудь выясним. "Я, по крайней мере, вижу настоящее солнце каждый день, — проносится у него в голове, и Антон искренне улыбается, глядя на наслаждающегося закатом Арсения, от удовольствия чуть ли не мурчащего. — Хорошо, что моё настоящее солнце умеет читать только эмоции, а не мысли". — Дим, привет, — хоть Антон фамильярность и не любит, но Дмитрий Темурович настоял на том, чтобы его называли не иначе как "Димой". Просто. Быстро. И время экономит значительно - всё-таки не два слога, а всего один. — Мне передали, у тебя механический щенок остался, а ты не знаешь, куда его деть. Мне как раз нужен один. В чужой служебной квартире царит сиреневый сумрак и одиноко мигает красным датчик пожарной безопасности, а жильца и вовсе не наблюдается. Антон складывает очки, зацепляя их за воротник, и, спотыкаясь об какие-то приборы, проходит вглубь помещения, двигаясь на ощупь. — Дим?.. — Проходи, Антон! Я в мастерской! — доносится до учёного хрипловатый голос, и он, расчистив себе путь, оказывается в затемнённой комнате. На полу - нагромождение железа и какой-то хлам, на стенах - плакаты с набросками и схемами, а посередине - сам Дмитрий и робот, стоящий неподвижно. — Что случилось, Дим? — Да вот, разбираю на комплектующие, — Дима как-то чересчур досадливо кивает в сторону своего андроида. — Забарахлил совсем. Полгода с ним мучался, никак не мог смириться с тем, что что-то неисправно. Уже даже на диагностику в Америку посылали - бесполезно. Вернули обратно, принеся извинения. "We regret to inform you that the model cannot be repaired", — пародирует он письмо иностранных коллег. — Тьфу. А я к нему уже привязался. Хоть и тормознутый, но свой. Родной. Лучший робот-ассистент из всех, что у меня были. Антон пристально окидывает взором его андроида - Сергея, для Димы - Серёжу. Плотно сомкнутые веки, закрытые глаза, длинные зафиксированные в одном положении ресницы. Застывшая электронная игрушка, сломанная ребёнком, без права на ремонт. Глупая маленькая смерть. И Антону вдруг становится страшно, до боли в грудной клетке страшно, что Арсений - его Арсений - может превратиться в такую же бездушную машину, в механическое тело, которое больше никогда не очнётся от своего кибер-сна, который и сном-то назвать трудно. Небытие. Вакуум. Бесконечность. Бессознательное ничто. Без всяких фейерверков в конце. — Твой, кстати, необычный какой-то, — Антон давно привык к тому, что Дмитрий меняет предмет обсуждения крайне проворно, но в этот раз упоминание его собственного робота чуть не сводит мужчину с ума. — Слишком… — Дмитрий подбирает слова и сдаётся почти мгновенно, — живой. Видел его на днях - совсем не похож на остальных. Взгляд, что ли, осознаннее гораздо. — Усовершенствованная версия, — лишь жмёт плечами Антон, прекрасно помня, что его ожидает за разглашение тайны. — Мороки с ним гораздо больше. Столько туда примочек напихали - не разберёшься, уже, если честно, даже немного пожалел, что решился взять его себе в помощь, — врёт, ничуть не краснея, и едва успевает спрятать от оборачивающегося на него Дмитрия свою наглую усмешку. — Ничего, как там раньше люди говорили? "Стерпится - слюбится"? — Антона пронизывает насквозь, как электрошоком, от такого заявления, но Дима не обращает на это ровным счётом никакого внимания, лишь с унылым, каким-то прискорбным сопением возвращаясь к своему андроиду, приглаживая его короткие тёмные волосы. — Жалко, конечно. Но что поделать... — он отводит глаза, и до дрожи растрогавшемуся Антону даже на секунду кажется, что Дмитрий готов заплакать, как дитя, которое узнало, что его любимая игрушка вот-вот упадёт в мусорный бак, но тот лишь угрюмо трёт виски подушечками пальцев и через мгновение уже утыкается взором в своего коллегу. — А ты чего приходил-то? — Я? — от пережитых эмоций Антон и сам забывает, как и зачем оказался здесь. — А, — трезвое мышление возвращается к нему, и он умоляюще складывает руки у груди: — Мне говорили, у тебя есть лишний щенок... — Бери на здоровье, — Дима машет рукой в направлении одного из ящиков, и Антон, чуть ли не взвизгнув от безудержного счастья, вытаскивает из содержимого маленькое железное существо, внешне напоминающее то ли колли, то ли шелти. — Разберёшься, как включить? — Разберусь, конечно. Я у тебя в долгу, — Антон прижимает щенка к себе, уже заранее представляя, как обрадуется подарку Арсений. Далеко не каждый андроид - лишь избранные единицы - имеют право иметь животных, а Антону, к своей удаче, удалось уговорить дирекцию позволить его подопечному завести собаку. — Пе-ре-стань, — укоризненно чеканит Дмитрий и прощается с ним рукопожатием, исполненным официальности, на что Антон ничуть не обижается, понимая, что сейчас предстоит сделать его коллеге. Он сам бы такого, скорее всего, не пережил бы. А потому минуты, которые он ещё может провести с Арсением, более чем дороги. Антон жмёт на экран наручных часов и быстро надиктовывает, филигранно скрывая ликование: — Несу тебе подарок. Угадаешь, что это, с трёх раз?.. ...Механический щенок вмиг заканчивает резвиться и скакать по комнате, вонзая в Арсения взгляд глазок-бусин, а Антона прошибает холодный пот, тут же выдающий с потрохами его трепет и шок, от которых у всех живых существ кровь бы в жилах застыла. — Что? Через сколько тебя посылают на фронт? — Через неделю, — ровно подтверждает Арсений, хотя Антон и осознаёт, что его холодность - совершенно поддельная. Сам он не может сохранять безразличие - это выше его сил, поэтому он, чувствуя накатившую слабость, оплетающую лозой всё сжавшееся от страха тело, безвольной тряпичной куклой обрушивается на кровать. Мир потухает, развопившиеся к вечеру сирены отходят на второй план, и Антон снова чувствует, как под рёбрами мерзко ноет - гораздо сильнее, чем тогда, четыре месяца назад - целых четыре, а не два месяца назад, - в метропортале. — Судя по тестам, я уже шесть недель как готов, меня просто пытались придержать до лучших времён. Обстановка на севере столицы накалилась, так что меня отправят в самые горячие точки. Да чего ты так паникуешь? — Арсений, на деле паникуя ничуть не меньше, берёт на руки механического щенка, чешет ему за ушком, на что животное довольно урчит, и, рухнув на постель рядом с Антоном, ложится с ним плечом к плечу, вслушиваясь в чужое сдавленное дыхание. — Я знаю, тебе сейчас кажется, что ты без меня не сможешь. Но это не так. — Тебе откуда знать?! — разозлившись, вопит Антон, и его голос высокочастотной пулей рикошетит от потолка, придавливая их обоих своим весом. — Прости, прости, я не хотел тебя напугать, — он вцепляется Арсению в локоть, дрожа и чуть не плача. — Просто это всё так неожиданно, так... невовремя. Что я не могу это принять. Как же я теперь - без тебя? — Антон, к своему стыду, заведомо уверен в том, что если Арсений отправится на фронт, то он его больше никогда не увидит. В очаги конфликта роботов всегда посылают бесчисленными партиями, ни один из андроидов ещё ни разу не вернулся живым. Вот только обычного андроида ещё можно залатать, а вот Арсения... Арсения всё это время растили на убой. Его участь сродни участи лабораторной птицы, которая не живёт, а существует, догадываясь наперёд, что один из неудачных опытов её убьёт. Антон затихает, не зная, что сказать. Вместо слов он лишь склоняется к Арсению, прижимаясь к нему так крепко, как может, и мечтает об одном: поцеловать его. Хотя бы в краешек губ, как это показано в мелодрамах древних людей. Хотя бы прикоснуться губами к ручейкам вен, вен, несвойственных роботам, на запястьях, нежно и терпко дотронуться до изгибов шеи, зарыться в волосы, задохнуться его присутствием рядом и остаться с ним навсегда - таким беззащитным, заранее обречённым на жуткую, адскую гибель. Слёзы подступают к глотке, но Антон старательно сдерживает их, ради себя, ради Арсения, который не заслуживает, чтобы заблаговременно оплакивали. — Антон… — сиплый голос Арсения звучит словно откуда-то издалека, и Антон не сразу догадывается, что ему это не снится, и с трудом разлепляет успевшие намокнуть глаза. — М? — Я тоже ощущаю это. — Что - это? — Любовь к тебе. — Антон глубоко смущается, заливаясь краской, внутренне умирает, захлёбывается оглушающими эмоциями, как солёной морской водой, и неловким движением пытается стереть краску с щёк. И вдруг останавливает сам себя. А какая разница? Арсений и так его насквозь видит. Ещё и чувствует то же самое. Раз так, то страх и конфуз - ни к чему. Он, чёрт возьми, любит его. Любит до мурашек, до посинения, до судорог, до озноба. Любит так, что мысль о том, что Арсений вдруг испарится, вынуждает выть в подушку и исступлённо скрежетать зубами. — Только телом робота это воспринимается как-то… необычно. — Почему? — Антон поднимается на локтях, чутко и ласково, со всей спрятанной в недрах души теплотой глядя на Арсения сверху вниз. — Как это воспринимается? — Как будто в меня влили горячее моторное масло, вернув к функционированию. Ой, да перестань задавать мне такие вопросы! — стушёвывается Арсений, как-то виновато ухмыляясь. — Свои чувства я идентифицировать не в состоянии. — Больше не буду, — усмехается Антон и тут же удивлённо поворачивает голову к Арсению, когда тот прикладывает свою ладонь к его груди, прямо к гулко стучащему сердцу, посылая по коже заряды тока. — Подожди секунду, — Арсений прикрывает глаза, и Антон видит, как под сжавшимися от усилий веками двигаются глазные яблоки, и не может даже предположить, что намеревается сделать Арсений. — Дай мне обе руки. Антон лишь в непонятках сдвигает брови к переносице, и Арсений, театрально вздохнув, сам берёт его кисти, одну ладонь Антона прикладывая к своему сердцу, другую - к его собственному. — Чувствуешь? — Что? — нахмурившись, Антон не сразу понимает, в чём дело. А когда догадывается, чуть не теряет сознание от эйфории. Их сердца бьются в унисон. Удар в удар, такт в такт. Сердце Антона стремительно ускоряется, и он ощущает, что сердце Арсения ускоряется тоже, отчаянно пульсируя в механической груди. — Я перенастроил своё сердце, — застенчиво и как-то растерянно шепчет Арсений, и Антон тает, млеет от его полуулыбки. — Теперь наши сердца всегда будут биться одновременно. Если ты, конечно, позволишь мне сохранить этот сердечный ритм. Сердце Антона совершает кульбит, заходит на виражи, и вместо внятной реакции Антон вдруг решает: была не была. Кто знает, сможет ли он сделать это потом? В конце концов, он проживает свою первую жизнь, Арсений - вторую, и ни у одного из них больше не будет других попыток. Чуть помедлив и заглянув прямо в обескураженные глаза Арсения, ответившие ему согласием, Антон наклоняется к нему, целуя, чувствуя металлический привкус на губах. Не кровь - полу-механические губы Арсения. — Некомфортно? — Всё в порядке. Просто не ожидал. Твоя кожа такая мягкая, а всё равно отдаёт металлом. — Издержки производства, — Арсений лучезарно улыбается прямо в поцелуй и притягивает Антона пальцами за подбородок. Они целуются никудышно, щупающе, абсолютно неумело, так, как в двадцать первом веке целовались неопытные тринадцатилетние подростки, - откуда же учиться, когда никто из твоих ближайших предков никогда этим не занимался, а дети производятся с помощью инкубаторов? - но в этот миг им обоим кажется, что если в сотрясающемся от войны мире действительно помимо науки когда-то существовало ещё и искусство, если документалки и старинные книги не врут на этот счёт, то поцелуй был одной из его форм. Потому что в их близости собирается столько хрупкой нежности и любви, что и Антон, и Арсений никак не могут разобраться в запутанной задачке: как остальные люди без этого живут? — Ты особенный, Антон, — жарким шёпотом произносит Арсений, соприкасаясь пальцами с Антоновой шеей, на что тот зажмуривается, коротко целуя Арсения в разгорячённый лоб. — Особенный для меня. И дело не в том, что ты руководишь мной, не в том, что ты ответственен за меня. Дело в том, что, пока все думают о войне, баталиях и статистике, пока все заняты планами по борьбе и убийствам, ты заботишься обо мне. Не знаю, прав ли я, но иногда мне кажется, что все люди вокруг нас двоих настолько фальшивы, что больше похожи на роботов, чем я сам. Даже больше, чем ребята, с которыми я тренируюсь. Один ты. Один ты здесь настоящий. Живой. Не одержимый ни победами, ни поражениями. И Антон наконец даёт волю эмоциям. Крохотная одинокая слеза сползает по его скуле, но не падает, потому что Арсений ловит её шершавым языком, тут же морщась от несостыковки ожидания и реальности. — Солёная... — Серьёзно? — Антон даже сам удивляется, стирая остатки влаги рукавом. — Я думал, она как вода. По сути, я только что совершил уголовное преступление, — он заговорщически понижает голос, и Арсений прыскает, ткнув его в бок, — да-да. Здесь же запрещено плакать почти на законодательном уровне - сочтут за сентиментального. — Любить, кстати, тоже запрещено, — подначивает его Арсений, негромко хохоча. — Сочтут за индивида с душой. А это, уж поверь, гораздо непростительнее слёз. Можно сказать, почти болезнь. Так что на нас теперь особо тяжкое, Тош. И Антону уже хочется завести старую песню о том, как это несолидно. Но отчего-то из уст Арсения это звучит слишком… правильно. Да и Арсений для него теперь значит слишком много. A special model. Особая модель. Скорее - особенная. Та, которой не найти замену, - корпи над вычислениями хоть десятилетиями. — Надеюсь, мы будем сидеть в одной камере, — отшучивается Антон, отгоняя мысли о том, что вскоре Арсения уже не будет в его жизни, хотя надежда на то, что он вернётся, ещё слабо теплится в груди. И эту несчастную неделю - этот жалкий клочок времени, которого до боли мало - хочется пронести в сердце и запомнить навсегда. "Кажется, оставаться для всех "Антоном", а не "Тошей" было действительно безопаснее", — засыпая, думает Антон, напоследок ласково целуя Арсения и переплетая их пальцы, чувствуя, как душа рвётся прочь из клетки рёбер, безудержно рыдая. "Кажется, у меня появилось то, что я боюсь потерять, умерев", — размышляет Арсений, охотно отвечая на поцелуй, приникая к Антону всем своим подрагивающим телом, охваченным электродами. Нарушающие тишину ночи сердца колотятся в унисон. Живое и механическое. Луна-лампочка глядит на них со снисходительной улыбкой-полумесяцем. Они прощаются на рассвете. Без поцелуев, без объятий - андроидов подрывают с постелей раньше, чем над городом зажигается солнце-лампочка, и Антон, провожая Арсения взглядом, прожигающим оконное стекло, будто лазер, почти скулит сквозь сжатую челюсть. Эспрессо покинуто стынет на кухне, и даже комнатный ассистент Филипп не берётся нарушать это беззвучное чужое страдание, которое пропитывает каждый угол, каждую ворсинку, каждую полоску на паркете. Антон ходит по кухне измученной безликой тенью, не замечая Илью, снующие взад-вперёд электромобили, новые поступления списков раненых и погибших в газетах, потому что знает, что рано или поздно в графе "Андроиды" увидит одно до рези знакомое имя, надписанное рядом с номером модели, который, конечно же, для отслеживания статистики важнее имени во сто крат. И никто даже не узнает, что в этой графе "Андроиды" случайно затесался тот, кто не должен там находиться, потому что когда-то он был по-настоящему живым. Чувствующим. Сражающимся, как человек, а не как машина. — Лучше бы я тебя никогда не встречал, — наконец отпивая заледеневший кофе, блёкло шуршит Антон, и Илья с недоумением отрывается от завтрака. — Что? Антон не отвечает, интуитивно нащупывая халат, криво, через одну застегнув пуговицы и нацепив заляпанные очки. За окном, громко крича, проносится голограмма птиц ("А давно ли там этот журавль?" — задумывается Антон), а солнце-лампочка сегодня, похоже, не собирается работать в полную мощность, проливая на и без того поникшую столицу сплошную ненастную серость. Дорога от жилого сектора до наблюдательного пункта растягивается в вечность, и Антон снова чуть не плачет, заходя в офис с огромным экраном-голограммой, потому что не готов увидеть смерть Арсения собственными глазами. Но правительство сказало: надо. И вот он здесь, утомлённый душевной болью и ожиданием неизбежного, сникший и невыспавшийся, бледный, как полотно, наигранно улыбающийся коллегам, рассаживающимся по местам и уже отслеживающим траектории передвижения роботов на мониторе. Антон замирает, как фигура, вырезанная изо льда, когда голограмма являет ему Арсения, пробирающегося сквозь толпы других роботов к базе с оружием. Замирает, когда до него доносится свист снарядов, несмотря на то, что звука у изображения нет. Замирает, когда пуля прорезает Арсению плоть в районе правой руки. Замирает, когда замечает, что красные точки на тёмно-зелёном фоне, отображающие роботов, исчезают одна за другой. Ирина, особо увлечённая процессом и Арсением, в частности, заранее пророчит ему золотые горы и новое почётное звание, подмечая положительную динамику образца, но мужчина не слышит ни слова из того, что она говорит. И в Антоне всё многоголосо орёт нестройным хором, грохочет и остервенело сопротивляется, как животное, угодившее в капкан, и он до крови прокусывает губы, чтобы они не дрожали и не шептали молитвы древних, в которых всё равно нет никакого толка. Голограмма Арсения уверенно двигается по направлению к самым горячим точкам территории, темноволосый юноша, одетый в военную форму, сражает наповал сразу нескольких врагов, а одним выстрелом и вовсе умудряется повалить на землю летающую тарелку, и Антону хочется завыть, рвя на себе волосы: "Не ходи туда, ни за что не ходи туда! Ты нужен мне, ты нужен мне здесь!" — Арсений!.. — невольно вырывается у него, когда на мониторе Антон замечает, что один из космических повстанцев целится прямо в его возлюбленного, и Арсений, словно расслышав его сквозь сотни километров, мгновенно уклоняется от пули какого-то особого сплава. — Арс! — Антону плевать, что на него один за другим оборачиваются его сослуживцы, он кричит что есть мочи, выбивая этот крик прямо из сжавшихся от ужаса лёгких, нервно теребит очки, стирает салфеткой пот со лба. В панике прослеживает за десятками пуль, летящими откуда-то сверху в других андроидов. И перестаёт дышать, ощущая, как он воздушным шаром лопается изнури, когда экран, словно в замедленной съёмке, демонстрирует ему падающего на землю Арсения, поднимающего в воздух слои песка и пыли. — Нет, пожалуйста, только не в сердце, умоляю, только не в сердце... Хоть бы стрелок промахнулся. Хоть бы не попал… Полоснул по груди, по ноге, по лбу - всё это можно спасти. Не механизм. Не сердце. Датчик Арсения ещё пару мгновений мигает на громадном голографическом экране, неуверенно колеблется, как свеча на озёрной глади. И окончательно пропадает с радаров, последний раз дрогнув красной точкой на зелёном фоне. Комната наполняется белым шумом, Антон чувствует, как его начинает трясти, как слёзы неконтролируемыми потоками струятся из глаз, и вцепляется в собственную грудь так сильно, словно норовит вырвать кровоточащее сердце из вмиг омертвевшей, сплошь почерневшей, как выжженная земля, груди. — Да ладно, что уж вы так расстраиваетесь, Антон, это же просто робот! — Ирина, хоть и знает гораздо больше остальных, всё ещё сохраняет конфиденциальность, от которой Антона уже нестерпимо тошнит, и утешительно гладит его по плечу, но Антон, зарываясь лицом в собственный пиджак, разражается безудержными хриплыми рыданиями и всхлипами, невзирая на ошарашенные взгляды коллег. Фраза Арсения, сказанная им в день их знакомства, из "можно сказать, заново родился" превращается в "можно сказать, заново умер". И Антон готов поклясться, что слышит, чувствует отдающийся набатом в ушах удар механического сердца Арсения, которое бьётся с его собственным - живым - в унисон. Томный, обжигающий изнутри, оглушающий, как взрыв, как чудовищная детонация, удар. Единственный. Последний. После которого наступает мёртвая тишина. Даже слёзы останавливаются, мгновенно пересыхая на щеках. Вместе со смертью Арсения останавливается всё. Слёзы. Время. Собственное сердце. Собственная жизнь. И Антон лишь чудом различает пробивающийся сквозь эту мёртвую тишину чей-то мужской вопль: — Фейерверк! Фейерверк! Фейерверк убил сразу тысячу четыреста пришельцев. Восемь УФО сбито! Но откуда?.. Антон, отнимая от лица насквозь промокший пиджак, обращает замутнённый, заблюренный, обессиленный взор к экрану, глядя на то, как небо над полем битвы обагряется ещё более яркой палитрой, чем тот закат, который они с Арсением наблюдали в начале апреля. Цветовые брызги взмывают ввысь, равномерно распределяясь искрами по почерневшему от дыма и копоти куполу небес, и на радаре снова - всего на секунду - появляется точка Арсения, словно подмигивая и снова пропадая в роковой неизвестности. — Не выдумали, значит. Не соврали, — сквозь слёзы, вновь брызнувшие из глаз, шепчет Антон, неспособный оторваться от этого фейерверка, повернувшего ход событий кровопролитной войны в пользу землян. Фантастические световые вспышки ослепляют его даже через монитор, и Антон не удерживается и добавляет, громко всхлипнув: — И всё-таки ты симпатяга, Арс. — Илья, а эта птица - крайняя - всегда здесь была? — Антон хмурится, параллельно почёсывая заскучавшего без внимания механического щенка за ушком, и откладывает газету. Со смерти Арсения прошло уже три дня, а в воспоминаниях всё так же поблёскивает фейерверк, и Антону кажется, что эта картина не испарится из его мыслей никогда. — Антон, ты не обижайся, но у меня уже дежавю, — слегка раздражённо произносит Илья, нанизывая на вилку лист шпината и заставляя Антона стушеваться. — Ты не заболел? Ты уже задавал этот вопрос про птицу. — Да нет же! — оправдывается Антон, подводя закатывающего глаза Илью прямо к окну и с полной уверенностью указывая на стаю. — Вот та, в нижней части. — Да, она была здесь всегда. Со старта программы, — возмущённо цедит Илья, раздосадованный тем, что его отвлекли от завтрака, а Антон фиксируется печальным взором на полоске от обуви на паркете. Может, гибель любимого человека настолько отравила его существование, настолько исказила его реальность, что он теряет память, сообразительность и внимательность и перестаёт замечать мир вокруг себя? Может, от того, что механическое сердце больше не бьётся в унисон с его живым, всё в жизни потеряло цвет и смысл?.. — А я уверен, что не было, — зачем-то говорит он, пожав плечами, будто пытаясь самостоятельно убедиться в своей адекватности. И словно в подтверждение его фразы крайняя чёрная птица отделяется от клина, перестаёт быть частью голограммы, становится вполне живой и осязаемой и устремляется прямо к их окну, и Антон, забыв, как дышать, приоткрывает форточку, впуская существо на кухню. Илья чуть не давится последним куском от неожиданности и широко распахивает глаза, почесав затылок. — Похоже, действительно не было. — Здравствуй, — чёрная галка укромно устраивается на тыльной стороне ладони Антона, взъерошив пёрышки и бросив на мужчин взгляд серо-голубых глаз, и Антон закусывает костяшки пальцев, чтобы не расплакаться. Вновь. Пятнадцатый раз за эти четыре дня. — Откуда ты, симпатяга? Птица, словно понимая человеческую речь, выставляет вперёд тонкую лапу с маленьким браслетом на ней, и Антон с трогательной улыбкой читает вслух: — "Nevada, USA". Птица ластится к его гладящим пальцам, чуть прикусывая кожу клювом, и Антон испытывает такую пронзительную, невыразимую, щемящую нежность, что слёзы сами капают из глаз, пугая Илью, который, однако, не произносит ни слова. Антон сглатывает, когда ощущает, что крошечное сердце птицы, сидящей в его руке, бьётся в унисон с его собственным, и для достоверности прикладывает свободную ладонь к груди. Тук. Тук. Тук. Девяносто ударов в секунду, говорит датчик на наручных часах. Ускоренное сердцебиение, надо бы сбавить. — Всего лишь совпадение, да, красавец? — интересуется у птицы Антон, покачивая её в руке. И мысленно разуверяет самого себя. Нет. Не совпадение. — С чего ты решил, что это самец? — нарушает их идиллию Илья, и Антон вздрагивает, успев забыть, что кроме них и чёрной галки здесь есть кто-то ещё. — Просто знаю. Птица, встрепенувшись, приподнимает крыло, и Антон замечает короткую записку, свёрнутую в свиток, на которой нет ничего, кроме точек и тире. — Чёрт, Арс, ты же знаешь, что я в этом ничего не смыслю! Фил, открой мне справочник по азбуке Морзе, — перед Антоном мгновенно возникает голограмма с буквами и их соответствиями, и он присаживается за стол, предварительно схватив с полки планшет и стилус. Илья, еле сдерживаясь от того, чтобы не покрутить у виска и молча окрестив Антона сумасшедшим учёным, хватается за новостную газету, стараясь не замечать этих двоих, с увлечением разбирающихся в каких-то знаках древних людей. Антон тщательно подбирает буквы под комбинации точек-тире, птица внимательно наблюдает за его действиями, прыгая вокруг, и даже один раз стучит клювом по столу, когда Антон путается и находит неверный символ. Несколько долгих минут - и ".-.- / .-.. ..-- -... .-.. ..-- / - . -... .-.- .-.-.- / .--. --- -....- -. .- ... - --- .-.- --.- . -- ..- .-.-.- / .. / .-.- / ... / - --- -... --- .--- / -. .- .-- ... . --. -.. .- --..-- / .-- ... . -- .. / ... .-- --- .. -- .. / ---. .. .--. .- -- .. / .. / ... .... . -- .- -- .. .-.-.- / .--. .-. .. .-- . - / .. --.. / -. . .-- .- -.. -.--" превращается в "Я/ЛЮБЛЮ/ТЕБЯ./ПО-НАСТОЯЩЕМУ./И/Я/С/ТОБОЙ/НАВСЕГДА,/ВСЕМИ/СВОИМИ/ЧИПАМИ/И/СХЕМАМИ./ПРИВЕТ/ИЗ/НЕВАДЫ". — Что у тебя там? — наконец не выдерживает Илья, когда Антон, уперевшись подбородком в кулак, с глупой улыбкой разглядывает надпись, снова и снова прочитывая её "от" и "до", словно силясь выучить наизусть, уже в течение достаточно долгого времени, но галка грозно гаркает на любопытного мужчину, отгоняя его от стола. — Всё-всё, понял, личное. Храните свои секреты, — Илья выставляет ладони в защитном жесте, возвращаясь на кожаный диван. Птица в последний раз прижимается маленьким чёрным тельцем к Антоновой руке, в последний раз сверкает глазами-бусинами и в мгновение ока выпархивает в открытую форточку, раззадорив залаявшего механического щенка, исчезая где-то в глубинах просыпающегося города. Антон, сжав в руках планшет с расшифрованным посланием, подбегает к окну, глядя галке вслед, и закусывает губы, вновь и вновь прокручивая в голове простые слова. "Люблю". "По-настоящему". "Навсегда". "Всеми чипами и схемами". Солнце-лампочка уже стоит высоко в небе. Пластмассовые деревья отряхивают неестественно зелёные пластмассовые листочки от капель ночного дождя, словно живые. Голограмма птиц просится по небу вновь, на этот раз - уже в другую сторону. И крайней чёрной птицы в этой стае ожидаемо нет. — Я тоже люблю тебя, — на грани слышимости произносит Антон, не отводя взора от птичьей стаи, и снова улыбается. Во все тридцать два. До ушей. Как психически нездоровый человек. Илья откровенно удивляется тому, что эта отбившаяся от стаи галка вызвала у Антона одновременно и безудержное счастье, струящееся электричеством из его глаз (и, подождите-ка, Антон что, опять плачет?..), и нескрываемую печаль, тесно граничащую с физической болью, раскрасившую их общую кухню в серо-голубой цвет. Но его, впрочем, это не слишком беспокоит. У него в голове - только ядерное производство, дым от пушек, ультразвуковые оружия массового поражения, интегралы и вычисления гигантскими столбцами. А это, разумеется, гораздо занимательнее чужих переживаний. И - раз уж на то пошло - значительно пленительнее механических сердец, азбуки Морзе и птиц.