Ужасный, кошмарный, отвратительный, очень плохой день Хан Джисона

                    — Будет весело! — Феликс солнечно улыбается, уверенно кивая вслед сказанным словам, пока фраза тяжелым грузом опускается на хрупкие плечи Хан Джисона.       Ведь это самая опасная фраза на свете. У Джисона мурашки бегут по спине, когда он ее слышит. Потому что так начинаются все самые провальные курьезы в его жизни.       Эта фраза ознаменовала то, что Хан Джисон приглашен на празднование повышения того самого Ли Феликса. И Джисон не особо горел желанием пойти, но Феликс...       Феликс его единственный друг, яркий, милый... А еще коллега. Отказаться не получалось со всех сторон.       — Джисон-и, пожалуйста... — глаза Феликса сверкают чистотой и почти что слезами. Боится, что Хан всё же откажется и предпочтет провести вечер после работы в объятиях одеяла. И Джисон был готов... Потому что это его идеальный вечер! Но эти глаза...       Феликс сегодня в голубых линзах, поэтому взгляд еще ярче и глаза так сверкают... Джисон просто не может сопротивляться светлому веснушчатому чуду, которое вьется вокруг него и довольно мурчит, стоит с губ скатиться тихому "ладно".       — Спасибо! Спасибо! Спасибо! — Феликс басит и сгребает Хана в объятия, утыкаясь носом в темную макушку, стискивает крепко до болезненного покрякивания. Но Хан всё равно стучит его ободряюще по руке и улыбается. Друг же.       — Ликс, давай вернемся к работе, — Джисон посмеивается вместе с парнем и наливает им обоим по кружке кофе, прежде чем разбрестись по кабинетам до самого вечера.       — Давай сюда! Точно сюда!       Феликс тянет кутающегося в пальто Джисона в очередную открытую дверь. Вечер наступил очень быстро, а вместе с ним пришло и осознание одной простой вещи: 14 февраля в ресторан просто так не попадешь. О чем ни Феликс, ни Джисон, конечно, не подумали.       — Извините, у нас все столики заняты, — администратор поправляет очки на высокой переносице и надменно смотрит на два вытянувшихся лица, чьи обладатели, ссутулившись и вздохнув, без лишних разговоров делают шаг обратно. За порог.       Очередной забитый ресторан остается позади.       — Феликс... — у Джисона сердце сжимается, когда он видит, как Феликс кусает губы от нервов и обиды. — Ну Феликс...       — Прости, я должен был позаботиться обо всем заранее, — Ли хмурит брови и зло пинает кружащиеся снежинки. Джисон хочет его спрятать, потому что Феликса защитить хочется. От всего мира. Когда два года назад им представили паренька из австралийского филиала, то Джисон и подумать не мог, что в том веснушчатом молодом человеке, плохо говорящем по-корейски, но хорошо соображающим в интерфейсах и программных обеспечениях, он найдет своего лучшего друга.       — Всё хорошо, Ликс, — Джисон пытается нацепить на лицо квадратную улыбку, но зубы начинают постукивать от холода, поэтому получается только вызвать у Ли еще больше беспокойства.       Но тут взгляд Джисона находит вывеску. Она, правда, немного тусклая, подсветка барахлит, а сам вход где-то в узком переулке, но Джисон уверенно тащит вздыхающего Феликса туда, потому что слово "еда" в названии убеждает в том, что удачу можно попытать еще раз.       — Столик на двоих?       Фраза, вызывающая учащенное сердцебиение у обоих. Они наконец-то нашли место, куда их пустят!       Джисон с Феликсом с удовольствием следуют за официантом, провожающим их вглубь полутемного помещения. Возможно, в этом виноваты несколько перегоревших лампочек, но никого это не волнует. Потому что места есть, даже очень много, судя по тому, что большинство столиков пустует.       — Джисон, — Феликс цепляется за рукав друга и шепчет напряженно на ухо. — Может, нам не стоит здесь есть? Как-то не очень тут...       — Да брось, Ликс, — Джисон подмигивает, беря Ли под руку, чтобы не отставал от бодро шагающего впереди официанта. — Здесь тепло и, я уверен, очень вкусно! Да и к тому же... У нас с тобой желудки такие, что и камни переварить смогут! Мы что, не сможем справиться с...       — Вот, ваш столик, — официант тормозит у маленького деревянного стола и смахивает вафельным полотенцем несколько крошек. — Ваше меню.       Он протягивает усевшимся парням две заламинированные бумажки, и у Джисона капелька пота скатывается по виску.       — Греческая кухня? — Хан смотрит удивленно на непонятные буквы перед ним, за которыми спрятаны такие же непонятные названия блюд, и переводит взгляд на такого же опешившего Феликса.       — Ты знаешь что-нибудь про Грецию? — Джисон прикрывается меню и шепчет Феликсу, который лишь пожимает плечами и мотает головой.       — Только про Зевса, Афину и прочих, — Ли боязливо смотрит на нависшего над ними официанта. Джисон прослеживает его взгляд и ежится от того, как сильно сведены брови у мужчины. Но все присутствующие понимают, что никуда они отсюда уже не денутся. И дело вовсе не в строгом и довольно неприятном официанте. А в том, что в животе урчит, а снег за окном валит. И вновь шататься по улицам уже не хочется.       — Что бы вы посоветовали? — Ли прочищает горло и с умным видом смотрит в непонятное меню. Джисон даже не пытается, потому что оно без картинок, а названия ему ни о чем не говорят.       — Сегодня могу порекомендовать клефтико из баранины, — официант закатывает глаза, видя абсолютное непонимание на лицах перед ним. — Это мясо на кости, которое долгое время томилось. Подается с овощами. Наш повар отлично его готовит.       Феликс кивает, соглашаясь на это, а Джисон неуверенно косится на официанта, который тут же схватывает его вопрошающе-беспомощный и немного побитый взгляд. В принципе, если за жалостью последует помощь в выборе, Хан и не против.       — Могу предложить вам каракатицу со шпинатом, — официант чиркает в блокноте заказ Феликса и смотрит поверх блестящих очков на Хана. Кажется, остается только согласиться.       Джисон никогда не ел каракатиц, но морепродукты он любит. Поэтому слабо кивает, тут же морщась, когда официант отходит.       — Он стремный, — Хан боязливо шепчет, а Феликс согласно кивает.       — Зато тут тепло.        И Джисон не может не согласиться.       Особенно когда им приносят сладкое вино и они пьют за Феликса, улыбки постепенно возвращаются на их лица, а ресторан, пусть и полупустой, и со стремным официантом, пугает уже меньше.       — Фу...       Хан морщит нос, когда перед Феликсом ставят его блюдо. Дымящееся мясо пахнет странно и довольно резко, потому Феликс настороженно тычет в него вилкой. Хан с замиранием сердца следит за тем, как Ли отковыривает кусочек и подносит его к сжатым губам. Секунда, и мясо исчезает во рту Феликса, который осторожно начинает двигать челюстями. Сначала он хмурится, и Джисон вместе с ним, но затем...       — Ммм! — у Феликса глаза распахиваются и загораются. Он тут же тянется вилкой к мясу и отрывает еще один кусок, куда больше, тут же запихивая его в рот. — Боже! Твою мать!       Феликс жует быстро и сглатывает, вновь принимаясь орудовать вилкой.       — Вкусно? — Джисон всё еще настороженно принюхивается.       — Сам попробуй! — Феликс тут же накалывает кусок мяса для него и направляет вилку к чужому рту. — Попробуй же!       Ли почти рычит, настойчиво запихивая в рот мясо, и Джисон поддается, хотя жует все же с опаской. Но тут на языке взрываются вкусы, и он тоже распахивает глаза.       — Вау! — Джисон сглатывает слюну и жадно смотрит на тарелку перед Феликсом.       — И не говори! — с огромной улыбкой Ли продолжает есть, кормит Хана. И, кажется, жизнь налаживается. Потому что по телу разливается тепло, а улыбки не сходят с их лиц.       — Ваша каракатица, — официант сухо хмыкает на их довольные лица и ставит блюдо на стол.       — Спасибо! — парни с набитым ртом тут же набрасываются на оказавшуюся перед ними новую тарелку. Возможно, Хан Джисон теперь фанат греческой кухни. Хотя кто бы мог подумать, что в это 14 февраля он найдет новую любовь?!       — Ого! — Феликс первым пробует и закатывает глаза от удовольствия. Джисон тут же следует его примеру, отправляя в рот склизкий кусочек выловленной из лужи шпината каракатицы.       Вкус тоже яркий, взрывается на языке. И Джисон продолжает жевать, наслаждаясь необычным послевкусием и теплом блюда. Аж дыхание перехватывает, прямо за горло хватает цепко, насколько вкусной оказывается случайно найденная еда.       — Хан? Джисон-и?..       Это последнее, что слышит Джисон, перед тем как провалиться в темноту.       Когда Джисон приходит в себя, то первое, что он видит, — слепящая глаза лампочка, но ее тут же перекрывает заплаканное трясущееся лицо Феликса.       — Хан-и? — голос тоже дрожит, и Джисон мычит, пытаясь дотянуться до горла. Жмет его почему-то.       — Успокойтесь, пожалуйста, — холодный незнакомый голос привлекает внимание Феликса, но Джисон перестает за ними следить, переключаясь на вой сирен. Каким-то краешком сознания он понимает, что они в машине, но свет в голове тут же отключается, и он вместе с ним.       Следующий раз, когда Хан открывает глаза, оказывается более продолжительным.       — Джисон? — голос Феликса, отзывающийся на его кряхтение, слышится раньше, чем Хан открывает глаза.       — Ликс? — горло дерет от слов, а голова гудит. Но Хан все равно с присущим ему упорством разлепляет веки. Мир уже не трясется, а стены пугают своей белизной. Лицо Феликса всё такое же заплаканное, и на Джисона накатывает паника. — Что случилось?       — Ттты... — Феликс глотает без остановки набегающие слезы и стучит зубами. — Ты... Ты внезапно стал хвататься за горло, закатил глаза и стал задыхаться...       Джисон хмурится, пытаясь просканировать свое тело. Его подташнивает и горло дерет, но чтобы терять сознание... Раньше он никогда.       — Я подумал, что ты подавился, — Феликс продолжает дрожать, и Хан нащупывает его руку, сжимая слабо. Больше сил нет, но успокоить хочется. — Но в скорой сказали, что это реакция на аллерген, анафилактический шок и отек.       — Аллерген? — Джисон хмурится, вспоминая, на что могла быть такая реакция, пока Феликс быстро растирает слезы по щекам, стараясь успокоиться. У Хана в жизни не было аллергии.       — Ккартица. Сссказззали, что наверняка она, — рыдания все же побеждают, и Феликс снова плачет. — Пппрости, это я во всем виноват!       — Ликс... — Джисон приподнимается на постели, наконец обращая внимание на обстановку. Он в палате, даже уже в больничной одежде. За окном темнющая ночь, а за дверью нет мельтешащих людей. Наверное, уже очень и очень поздно.       — Они смогли привести тебя в чувство и промыли желудок, вкололи лекарство. Ты не помнишь? — Феликсу удается взять себя в руки и выговорить слова. — Ты спал несколько часов. Ой!       Джисон не успевает попросить друга успокоиться, как тот вскакивает на ноги и вылетает из палаты.       Хан ничего не понимает, а голова снова начинает гудеть, хотя он всеми силами прогоняет сонливость, но глаза все же прикрывает.       — Доктор, он пришел в себя. Всё теперь будет хорошо? — вместе с тихим шелестом отодвигающейся двери палату снова заполняет приглушенный обеспокоенный голос Феликса.       — Сейчас посмотрим, — очевидно, это врач. И Джисон хмурится, не разлепляя веки, потому что голос кажется знакомым.       — Господин Хан? — врач подходит ближе, и Хан чувствует холодные прикосновения к коже, отчего распахивает глаза.       — Ай! — он смотрит на запястье, попавшее в плен пальцев, и переводит взгляд на их хозяина. Черноволосый, смотрит колко, и Джисону очень хочется закрыть глаза, но почему-то он не может отвести взгляд. Лицо кажется таким знакомым, но мысли в голове мешаются одна с другой, поэтому сил хватает только на то, чтобы кивнуть и прошептать "нормально" на вопрос о самочувствии.       — Ну что, доктор Ли? — Феликс снова оказывается рядом, хотя Джисон уже плохо соображает, почти что вновь проваливаясь в сон.       — Оставим до следующего дня, понаблюдаем. Утром проведем еще парочку процедур и возьмем кровь. Если всё будет в порядке, то отпустим, — голос ровный и такой спокойный, что Хана убаюкивает моментально. Хотя "парочка процедур" и звучит довольно зловеще, но Джисон предпочитает подумать об этом потом. Утром.       — Спасибо, доктор, — Феликс кланяется мужчине и покидает палату, бросив последний обеспокоенный взгляд на задремавшего Джисона.       — Не беспокойтесь. Мы позвоним вам, если что. Но Хан Джисон в надежных руках, — врач улыбается, и Феликс бы нервно вздрогнул от этой улыбки, но все мысли заняты другом. Поэтому он вновь кланяется и прощается с доктором, опять рассыпаясь в благодарностях.       А больница погружается в сон.

***

             — Доброе утро, господин Хан!       Джисон подскакивает на постели, больно бьется о поручни больничной койки, пугаясь и ойкая.       — Чтоб тебя! — Хан шипит, испуганно крутит головой, пока не сталкивается глазами с чужими, черными, а потому добавляет сухо:        — Извините.       Это врач зашел в палату. Джисон с трудом, но припоминает, что тот же, что и ночью его проверял. Но вот извинения от этого искренними не становятся, потому что нечего пугать и орать. Хан искоса смотрит на расплывающегося в хитрющей улыбке мужчину, и невольно подбирает одеяло ближе к груди, стараясь прикрыться, хотя он и полностью одет. Но не особо уютно как-то с этим доктором.       Джисон силится вспомнить, знает ли он его имя, потому что лицо все же кажется очень и очень знакомым, но беспокойный врач опережает его и выдает новый поток громких слов, граничащих с ором.       — Как себя чувствуете, господин Хан Джисон? — он улыбается до собравшихся в уголках глаз морщинок, четко произносит слова, но подбирается к его постели хищно, пристально оглядывая.       — Нормально, доктор... — Джисон пытается разобрать, что на форме написано, но врач крутится, куда-то исчезает. Поэтому вспомнившееся из вчерашнего их разговора с Феликсом "доктор Ли" беспомощным шепотом остается вместе с Джисоном на больничной койке.       — Это замечательно! — врач выскальзывает из кабинета, но вскоре возвращается к нему с тележкой, на которой побрякивают всякие инструменты. — Готовы?       Хан хмурится. Не нравится ему чужой энтузиазм, особенно когда улыбка становится довольно-хитрой, будто у кота, обожравшегося сметаной, а еще родинка на носу кажется Джисону совсем-совсем знакомой.       — К чему? — но есть более серьезные проблемы. Джисон недоверчиво косится на инструменты и воркующего над ними врача.       — Как "к чему"? — мужчина закатывает глаза и цокает языком, параллельно измеряя давление Хану. После получения нужных результатов, врач продолжает, радостно объявляя:        — К клизме, конечно!       У Хана глаза стремительно расширяются, когда он слышит это. Страх сковывает все тело, пуская дрожь. Джисон боится, что сейчас опять потеряет сознание, но врач оказывается рядом с ним. А его ладонь на лопатках. Держит уверенно и не дает отключиться.       — Ну чего же вы? — он слишком близко, родинку на носу Хан отчетливо видит, а глаза теперь не черные, а шоколадные, смотрят вот только всё так же задорно. Джисон сглатывает туго, быстро дыша, потому что сердце внезапно начинает очень уж нервно-скоро стучать. А врач тем временем не отпускает, прижимая к себе, и от этого Хану еще неуютнее. Щеки красными становятся, взгляд бегает, и он все же видит имя на форме. Четко.       Ли Минхо.       Джисон снова хмурится, отчаянно вспоминая, почему он знает это имя. А он уверен, на сто процентов уверен, что знает.       — Не переживайте, господин Хан, — голос Минхо становится мягким, обволакивающим, и Хан чувствует, будто его погружают в теплую ванну, туманя разум. И, к своему ужасу, Хан поддается, прикрывая глаза. Сам не понимает реакции своего тела, но тонет всё глубже с каждым вдохом, особенно ощущая горячее дыхание врача на щеке.       — Или вы боитесь боли? Не бойтесь, клизма это совсем не больно. Я буду очень осторожен, — Минхо шепчет в самое ухо и хрипло посмеивается, а Хан распахивает глаза, дергаясь всем телом. Ведь он наконец-то вспоминает, что происходит. Они в пустой, залитой зимним светом палате, где пахнет лекарствами и чистотой. А он жмется к врачу после того, как опытным путем выяснил, что у него сильнейшая аллергическая реакция на каракатицу. И ему собираются...       — Давайте, господин Хан, это нужно сделать. Полное очищение организма. Чтобы точно ничего не осталось. На всякий случай, — Минхо сам отстраняется от него и стягивает одеяло, путая все мысли Джисона таким поведением и задорным подмигиванием.       — А кто будет проводить это...? — Джисон косит на столик с медицинскими инструментами, и холодок проходится по коже. Хотя там, кажется, ничего похожего на клизму и нет. Но ему-то откуда знать?! Как-то так вышло, что жизнь он свою проживал, может быть, не очень умно, но зато достаточно счастливо, чтобы обойтись без клизмы. На его девственную задницу до этого покушался только любимый и переживший многое вибратор. И ему этого хватало! Расширять опыт не особо хотелось, но, видимо, судьба-злодейка-сука решила иначе.       — Клизму-то? — а вот Ли Минхо всё не успокаивается, пока Джисон уже забыл про заданный вопрос и мыслями ушел в сокрушение по своей задничной девственности. — Я, конечно! Давайте, пойдемте в процедурный.       Минхо уверенно и крепко, но вместе с тем бережно подхватывает Хана под руки и помогает нацепить на голые ступни больничные тапочки.       — Вот так, господин Хан, — врач держит его осторожно, помогая сделать первые шаги и отойти от постели. — Головокружение есть?       Он прижимает крепко к себе и заинтересованно смотрит в глаза, отчего Джисону хочется ответить "да" на вопрос. Потому что голова кружится, кровь стучит, а еще он усиленно думает, почему врач кажется таким знакомым. Очень...       Но загадка остается без ответа, пока его выводят из палаты, а Минхо через каждые три шага справляется о его самочувствии.       — Вот так, — Ли закрывает дверь процедурного кабинета и поворачивается к сидящему на кушетке Джисону с ослепительной улыбкой. Хан же вздрагивает и ноги к груди поджимает, обхватывая коленки. Страшно.       Пока Минхо тем временем радостно насвистывая порхает по кабинету, с прищуром заливая воду в какую-то штуковину. Только сейчас до наблюдающего за всем этим Джисона доходит, что это за штуковина.       — Снимайте штаны, господин Хан, — вода шумит, пока Минхо ее набирает, а его голос звучит так буднично, что это почти что возмущает. Краснеет Хан знатно уж точно. Как можно быть таким равнодушным и спокойным, призывая к таким вещам?!       — Давайте, господин Хан, — Минхо поворачивается к нему и хмурится, понимая, что тот еще одет. — Вода остынет, и поверьте, с холодной всё намного хуже.       Джисон вспыхивает, но тянется к резинке пижамных штанов. Минхо же смотрит неотрывно, пугая и смущая еще сильнее.       — Вы могли бы отвернуться, пожалуйста, — Джисон шепчет, мнется на месте, но, к его удивлению, Минхо тут же отворачивается. Становится немного спокойнее.       — Ложитесь, пожалуйста, на бок, спиной ко мне. Ноги согните и подтяните колени к груди, — Минхо спокойно дает инструкции, которые Джисон в точности исполняет. Вот только легче от этого не становится.       — Готово, — Хан шепчет, ведь ужасно смущается и боится. Вперивается взглядом в серую стену, но это не помогает, ведь звуки из-за спины пугают, поэтому он сильно жмурится. Может быть, так всё исчезнет и пройдет быстрее?       — Всё хорошо, господин Хан, — голос Минхо ближе, и Джисон готов поклясться, что в нервных мурашках-пупырышках у него даже задница. Какой же позор... И очень плохой день.       — Господин Хан? — Минхо почти над самым ухом, и Джисон жмурится сильнее. Какой же невозможный врач, но попросить другого уже как-то совсем неловко: перед этим ведь уже разделся.       — Ммм? — Хан отказывается сильнее участвовать в диалоге. И так страшно.       — Расслабьтесь, пожалуйста, чтобы не было боли, — Минхо будто мурлычет, и это никоим образом не способствует расслаблению. Врач странный.       — Не могу, — Джисон протискивает слова сквозь стиснутые зубы и сильнее обхватывает колени пальцами, прижимая к себе.       — Ну же, — Минхо настаивает, и тут Джисон почти взвизгивает, потому что ягодицы касается холодная ладонь. — Крошка Хан-и, успокойся.       Хан дергается всем телом, а его ягодицу мнут, расслабляюще поглаживая. Но это не имеет никакого смысла и эффекта, потому что сердце у Джисона вот-вот из горла полезет.       Только один человек в его жизни называл его "крошка Хан-и".       — Минхо?! — Джисон пытается перевернуться на спину, но сильная рука ему не дает этого сделать, давит на лопатки, а потом возвращается на ягодицу.       — Ну наконец-то, вспомнил, — Минхо хрипло посмеивается, но тут же возвращается к заднице Джисона и оттягивает одну половинку, приставляя конец клизмы к отверстию. — А теперь расслабься, крошка Хан-и. Я всё сделаю.       Джисон делает глубокий выдох, чувствуя вторжение, но позволяет Минхо сделать свою работу, потому что на него обрушиваются воспоминания.       Только один человек звал его "крошкой Хан-и", много-много лет назад. В то время Джисону было двенадцать, у него были брекеты, он был в летнем лагере и в его отряде был Ли Минхо. Старше на два года, бойкий, громкий, острый на слова, но почему-то опекающий Джисона и защищающий от всех, в том числе и от злых насмешек. Тот самый Ли Минхо, с которым был первый поцелуй на крыше маленького домика. Ночью, пока все спали, а Минхо вытащил Хана из теплой постели, утащил есть чипсы, привезенные родителями, смотреть на звезды и предложил поцеловаться. Хан согласился. Просто потому что интересно... И, может быть, совсем чуть-чуть еще и потому, что Минхо довольно-таки красивый. И добрый. Чуть-чуть.       Было прикольно, забавно, бабочки в животе даже вскружились, как Минхо его держал и нежно прижимал к себе.       — Хен, — Джисон краснел щеками и тяжело дышал, но смотрел на чужие поблескивающие от слюны губы. Не знал, как попросить еще.       — Расслабься, крошка Хан-и, — Минхо ущипнул его легко за щеку и посмотрел задорно из-за навалившейся на глаза челки. В то время такая стрижка была очень популярной. — Хен всё сделает.       И Минхо вновь прижался своими потрескавшимися губами к его.       Тогда Джисон был опьянен новым чувством, ходил счастливый до конца смены, а после, уже дома, плакал горячими слезами без Минхо, с которым даже не додумался номерами телефонов обменяться. Сначала он горько плакал, но потом...       Потом Джисон постепенно забыл, а больше в лагерь не ездил: родители переехали по работе в Малайзию и вернуться в Корею получилось уже только в старших классах. Но вот только все свои поцелуи Хан сравнивал... Сравнивал с тем самым, на крыше, под звездами и с соленым привкусом запрещенных чипсов на губах.       — Вот и всё, крошка Хан-и, — Минхо снова сжимает ягодицу, а Джисон дергается, приходя в себя.       — Ой, — Хан чувствует много... Много разных чувств, которых он предпочел бы не чувствовать, но, видимо, такова его судьба. И чувство такой наполненности ему не особо нравится.       — На твоем месте, — Минхо отстраняется, приступая к очистке инструментов, а заодно дает Хану возможность нацепить штаны. — На твоем месте я бы поторопился добраться до палаты. У тебя минуты четыре. Не больше.       Джисон широко раскрывает глаза, впитывая информацию. Очень хочется посмотреть на Минхо подольше, сопоставить с тем Минхо, которого он помнит, которого не видел двенадцать лет, но в животе очень угрожающе и громко урчит.       — Три минуты, — Минхо усмехается, но быстро меняется в лице и смотрит обеспокоенно. — Помочь дойти?       — Я сам, — всё, что может пропищать Джисон, хватающийся за живот и ретирующийся в свою палату, где его ожидает слишком много новых ощущений.       Спустя много минут Хан краснеет, вздыхая и охая, когда моет руки и наконец-то добирается до койки, на которую валится изнуренно. Чувство, что на его задницу была совершена атака, упорно не покидает его и даже укореняется.       Хан тянется к сокровенному обесчещенному месту и растирает правую половинку ладонью, бережно мнет, но краснеет, вспоминая, чьи руки еще недавно касались ее. Осознание от встречи с Минхо, тем самым Ли Минхо, наполняет каким-то неловким теплом, с которым он не успевает справиться и разобраться, потому что дверь его палаты снова открывается.       — Господин Хан, — медсестра входит с подносом в руках, и Джисон уже инстинктивно подтягивает одеяло к подбородку. Опасное это дело — работник медицинского учреждения с подносом. Угроза заднице. — Ваши лекарства.       Джисон щурится, ожидая подвоха. Но девушка протягивает ему стаканчик с таблетками на донышке и бутылку воды.       — И это всё? — Джисон недоверчиво окидывает ее взглядом, на всякий случай даже за спину заглядывает.       — Да, — медсестра улыбается, и у Хана немного становится легче на сердце, а задница расслабляется. — Вам нужно пить как можно больше воды, и через пару часов вам дадут специальный ужин.       — Хорошо, — Джисон все же слабо улыбается ей в ответ, боясь довериться сильнее. — А Минхо... То есть доктор Ли еще придет?       Джисон сам себя уверяет, что уточняет только в интересах своей задницы. Чтобы понимать, грозит ли ей еще что-то.       — О, у него сейчас прием, а потом его смена заканчивается. Но к вам зайдет доктор Пак, вечерний обход его, — девушка улыбается.       — А, хорошо, — Хан моргает потерянно, наблюдая за тем, как она покидает палату.       Мысль, что Минхо к нему больше не зайдет, пару раз туго прокручивается в голове, вызывая какой-то тоскливый налет на сердце, но Хан не находит сил придать этому значения, потому что изнуренное за последние сутки тело требует сбежать в лечащий сон, в который Джисон проваливается до самого вечера, легкого ужина и сухой беседы с доктором Паком.       По результатам которой Джисона ставят перед несколькими фактами: каракатиц ему больше не есть, на всякий случай запастись антигистаминным в каждую сумку, чтобы были под рукой, несколько дней понаблюдать за собой и выписаться завтра утром с соблюдением постельного режима и диеты на ближайшую неделю. В остальном — жить будет, и очень даже хорошо, если избегать встреч с каракатицами.       Джисон поблагодарил его, кивнул, подтверждая, что всё запомнил, и сообщил обо всем тут же Феликсу, сходящему с ума уже сутки.       А затем вновь наступил сладкий сон. Такой теплый и мягкий, что Хан бы хотел, чтобы он никогда не заканчивался. Но в какой-то момент Джисон всё же выпадает из него, чувствуя, что ему слишком жарко.       Когда он разлепляет веки, то за окном уже густая ночь, вокруг тихо, разве что сопение на ухо нарушает спокойствие. И тут Джисон дергается, но не особо успешно, ведь он в объятиях. Крепких таких, очень цепких.       — Мгхмхм, — в шею Джисону горячо ворчат и сжимают в объятиях сильнее. Но Хан не сдается, пихает локтем, кажется, попадая в живот, и с кряхтением выпутывается, чтобы перевернуться и нос к носу столкнуться, конечно же, с Ли Минхо, который продолжает ворчать сонно и пытаться притянуть его к себе.       — Да что ты делаешь?! — Хан шипит, толкая мужчину в грудь, но безрезультатно: тело остается на кровати, а Ли Минхо продолжает спать.       — Ну ты гад! — Хан щурится, кусая губы, злобно шипит, когда подносит палец к прямому носу и с силой щелкает по нему. Может быть, жестоко, но очень действенно: чужие шоколадные глаза тут же распахиваются, а розовые губы тут же приоткрываются в удивлении.       — Вот черт... — Минхо сначала дергается, а потом резко расслабляется всем телом, фокусируясь на негодующем Джисоне перед собой. — Прости, крошка Хан-и.       Ли сдерживает зевок, морща нос в этой попытке, и тянется всем телом, тихо постанывая.       — Что ты здесь делаешь? — Джисон смотрит в упор, совершенно не думая о том, что ни один из них не предпринимает попытки встать и покинуть постель.       — Да я зашел тебя проверить, после окончания смены, — Ли всё же зевает широко, и Джисон, как хороший не-социопат, следует за ним, вяло трет еще полусонные глаза. — И ты так сладко спал, что я не устоял. Прости, так чертовски устал. Дежурство было каким-то бесконечным.       Джисон вспыхивает, но затем смотрит на круги под шоколадными глазами Минхо, на впалые от усталости щеки, и прикусывает язык. А еще так не вовремя вспоминает, что в лагере Минхо частенько засыпал вот так рядом с ним, потому что Хан сам просил. Чтобы не страшно было...       И это был один из самых спокойных снов в жизни Хана.       Джисон часто моргает, молчит, а на Минхо, ждущего ответа, не смотрит.       — Ладно, — Хан сам не знает зачем, но поворачивается к старшему спиной. — Но только сегодня. Я устал, так что не хочу с тобой разбираться. Потом.       — Спасибо, крошка Хан-и, — Минхо усмехается тихо, но придвигается ближе, накрывая Джисона одеялом, а сам укрывается своим халатом, прижимается осторожно, и у Джисона внутри становится спокойно. Все тело расслабляется, хотя еще секунду назад он резко почувствовал себя таким уязвимым: внезапное осознание всего произошедшего за последние сутки обрушилось на него, схватило за горло, а страх иного исхода поедания каракатицы заставил сердце учащенно биться от ужаса. Джисон бы очень не хотел иного исхода...       — Знаешь, — Минхо сжимает его крепче, а Джисон открывает глаза, следя за заглядывающей в окно желтой луной. Сердце грохочет, но голос у Минхо мягкий и спокойный. — Мне всегда было интересно, Сон-и, как же мы встретимся с тобой вновь.       Минхо проводит носом по шее Хана, очень сонно и почти невесомо, но Джисон чувствует, и коварные трепетные мурашки разбегаются от того места, где секунду назад было дыхание Минхо. Джисон не мечтал об их встрече, но...       Но только сейчас Хан понимает, что всегда сравнивал всех с Минхо. С той заботой и чувством безопасности, которыми он окутал его за те три недели в лагере. И с тем, как сердце стучало от первой любви.       — А я никогда не думал об этом, — Хан зачем-то шипы пытается нарастить, просто потому что, наверное, очень странно спустя двенадцать лет вот так вот запросто проваливаться в человека. Откуда он знает, какой из себя этот взрослый Минхо?..       — Значит, я думал за нас обоих, — Минхо смеется со своих же слов, что-то еще бормочет, но совсем неразборчиво. И Джисону кажется, что он все же уснул, поэтому осторожно проводит пальцами по костяшкам Ли, касается пальцев, чувствуя кончиками собственных холод чужих рук. А потом накрывает ладони Минхо своими, стараясь согреть, но дергается весь и шипит злое "черт", когда Минхо усмехается горячо ему в шею, а его голос вновь крошит тишину палаты:       — И я очень рад, что наша встреча наконец-то состоялась, Сон-и, — Минхо сам берет его ладони, обхватывая цепкими пальцами, гладит. И Джисон позволяет, пряча красные щеки в подушку. — Жаль только цена у этой встречи велика. Что ж...       Минхо драматично вздыхает и замолкает, а Джисон уже и забыл про сон: ждет продолжения и губы кусает.       — Придется тебя теперь не отпускать, чтобы ты чего еще не набедокурил, крошка Хан-и, — Минхо сжимает его еще крепче, и Джисон чувствует, как внутри расползается давно забытое чувство защищенности.              

***

      — Как ты мог опять проспать?! — голос Феликса оглушает через динамики, и Джисон, который только-только взял в руки телефон, недовольно морщится и машет на устройство, хотя собеседник этого и не видит. Вместо ответа Феликс получает "ммм" и сброшенный звонок.       Хан трет глаза и кутается в одеяло сильнее, утыкаясь носом в теплые подушки. Так хорошо и тепло, что выползать не хочется, и страшные угрозы Феликса, который его все равно прикроет перед начальством, Джисон всерьез не воспринимает. В конце концов он работал без выходных, чтобы закрыть проект. Имеет право отоспаться после сдачи. Или хотя бы прийти на час позже на работу. Или два.       Чудом выбравшись из-под одеяла и добравшись до душа, Хан трет глаза и шлепает босиком в сторону кухни, где спасительно сверкает в лучах утреннего солнца кофемашина. Одно нажатие, и светлую кухню наполняет запах кофе, приятно смешивающийся с утренней весенней прохладой, стремительно липнущей к разогретому после ванной телу.       — Ох, — Джисон глубоко дышит и утыкается носом в чашку, когда машинка перестает жужжать. Проснуться не особо помогает, но горьковатый запах теплого кофе приятно щекочет рецепторы, отчего Хан, все еще отказывающийся полноценно разлеплять глаза, довольно улыбается, делая первый глоток.       — Доброе утро, крошка Хан-и, — вкрадчивый шепот в ухо заставляет его от испуга выплюнуть кофе и обрызгать белоснежную растянутую футболку для сна.       — Ты совсем?! — Хан тут же просыпается, стряхивая в раковину горячие капли с кожи. И возмущенно поворачивается к нарушителю его утреннего спокойствия, который слепит улыбкой, бережно отставляет кружку от греха подальше и запечатывает поток отборного мата крепким поцелуем. Джисон сначала противится, но быстро сдается, опуская руки на сильные плечи и уже разморенно мыча в поцелуй.       От Минхо пахнет утром, просыпающимся городом, весной, которую он собрал по пути домой с дежурства, немного усталостью, парой чашек кофе, которые он выпил за ночь, но еще очень сильно пахнет домом, любовью. Минхо.       Джисон приоткрывает глаза во время поцелуя, чтобы не пропустить, как Минхо сводит брови от напряжения и интенсивности, как каштановые пряди сталкиваются с длинными трепещущими ресницами, а морщинка пробегает по высокому лбу, когда Ли старается углубить поцелуй. И Джисон позволяет, охотно пропуская язык, пока чужие руки нежно и тепло оглаживают его талию.       Джисон любуется им, но вздрагивает, когда Минхо резко открывает глаза и с хитрым прищуром смотрит на него.       — Подглядываешь, крошка Сон-и? — Минхо отстраняется, оставляя напоследок поцелуй на кончике носа. И тянется отхлебнуть горячего кофе, пока Джисон недовольно пыхтит.       Хан просто ненавидит, когда Ли так делает: прерывается, раззадорив, и ведет себя так, будто ничего не было, будто не его язык сейчас был в его глотке и не его руки нетерпеливо сжимали ягодицы Джисона сквозь боксеры.       И это всё после того, как они почти неделю не виделись и нормально не проводили время вместе!       Джисон не просто возмущен. Он негодует. Он в бешенстве.       Их отношения были стабильными с самого первого дня, и уже больше года Хан жил в счастье. За исключением последней недели, потому что проект свалился на голову, выжав все соки, а у Минхо были сложные и долгие дежурства, из-за чего их графики совершенно не совпадали: когда Минхо возвращался домой, Хан уже был на работе, а когда Хан приползал обратно после убийственного дня, Минхо уже в халате осматривал пациентов.       И это еще одна причина, по которой Джисон сегодня проспал.       Он ужасно соскучился.       — Ты решил издеваться надо мной, когда это первое наше совместное утро за вечность?! — Джисон оскорбленно вздергивает нос и выхватывает у Минхо из рук кружку, делает несколько глотков и демонстративно выливает в раковину остатки. Кофе хороший, но нечего отвлекаться.       — Всего лишь неделя, малыш, — Минхо ерничает, выбешивая сильнее. И Джисон знает это, но вспыхивает моментально. Минхо умело вертит им. Всегда.       — Так, значит, я могу идти на работу? — Джисон скрещивает руки на груди, отчего футболка натягивается и открывает бицепсы, которые тут же привлекают внимание Минхо. Старший тяжело сглатывает, а глаза темнеют. Хан про себя победоносно хмыкает. Не только у Ли Минхо есть козыри.       — Никуда ты не пойдешь, крошка Хан-и, — Ли хищником подбирается к нему, но Джисон старается держать лицо, хотя колени уже подкашиваются. Сложно сопротивляться, когда все тело хочет растечься перед Минхо и позволить ему всё.       — Это мы еще посмотрим, — Джисон иногда сам не понимает, зачем он делает некоторые вещи. Но все равно давит Минхо на плечи, стараясь отстранить от себя и с гордым видом прошагать в сторону ванной.       — Сон-и, — но Минхо не дает пройти и трех шагов, он настигает его у столешницы, обнимая крепко со спины, сильные руки, обтянутые белоснежной и немного помятой после смены рубашкой, окольцовывают талию, а горячее дыхание мажет по загривку, пуская мурашки в разные стороны. — Сон-и-и-и...       Минхо шепчет его имя, губами вдавливаясь в шею, подбирается к уху, сильнее сжимая в объятиях.       — Я никуда тебя не отпущу, крошка Хан-и, — укус мочки заставляет Хана дернуться, но Ли не дает ему шевелиться сильнее, вдавливает напряженнее в столешницу, наваливаясь со спины. Руки ползут на бедра, достигая открытой кожи, мнут ткань боксеров, задирая их выше.       — Минхо, — Хан тяжело дышит, но не закрывает глаза, хотя тело расслабляется и податливым пластилином ощущается в руках Ли. Джисон хватается за край столешницы, стараясь прогнать жар. Он не хотел, отчаянно не хотел сдаваться так быстро.       — Вот так, — но Минхо не останавливается в сухих поцелуях, всё интенсивнее и напористее клеймя шею прикосновениями. — Хен здесь. Я сделаю тебе хорошо.       — Хе-е-е-н, — услышав это обещание, Хан запрокидывает голову, отчего Минхо тихо усмехается между поцелуями. Джисон пыхтит, чувствуя свое поражение в борьбе за инициативу, и окончательно размякает.       Чувствовать Минхо становится первостепенной потребностью.       — Ты такой красивый, Сон-и, — Минхо мягко давит на лопатки, вынуждая опуститься грудью на поверхность стола, сильнее сверху придавливает своим весом, зная, что Хану это нравится, и в поцелуях и поглаживаниях не останавливается, задирает футболку, открывая себе вид на рельефную спину и острые позвонки.       Джисон шипит от коснувшегося спины холода, а живот судорожно поджимается, пока Хан хватает воздух губами, ведь холод заменяется прикосновениями горячих губ и ладоней. Ли оглаживает всё его тело, методично покрывая каждый участок, каждую родинку поцелуями, иногда прикусывает с гаденьким тихим смешком, от которого Хан закипает, но не успевает дойти до точки взрыва, потому что Минхо добирается до кромки боксеров, которые незамедлительно стягивает. И только сейчас Хан понимает, что старший стоит на коленях позади него.       — Что ты соб... — вместо завершения фразы Джисон стонет, когда Минхо прикусывает открывшуюся половинку, а другую нежно гладит.       — Исполняю обещание, — горячую со всех сторон и во всех смыслах улыбку Минхо можно почувствовать кожей, отчего Хан невольно дергается вперед, но крепкая хватка и быстрый поцелуй в ягодицу не дают ему это сделать. — Оберегаю твою задницу. Я должен проследить, чтобы с ней всё было хорошо. А раз я не видел ее целую неделю, то...       Джисон стирает набежавшие от волнения капли пота со лба и смотрит через плечо на сидящего у его ног дьявола, сжирающего его темными шоколадными глазами. Минхо облизывается и подмигивает, переводя взгляд с лица Джисона на его тело. И Хана пугает то, насколько еще более хищным становится взгляд.       — То ты что? — Джисон шепчет, прикрывая глаза, когда ладони возвращаются к касаниям. Игнорировать возбуждение очень сложно. Его всего трясет.       — То я должен провести тщательный осмотр, крошка Хан-и, — в голосе Минхо очень много смеха, и Хан уверен, что старший сейчас еще и глупость какую-нибудь скажет вдовесок, но горячее дыхание прямо между половинками его очень отвлекает. — Доверься доктору, мой хороший.       — Мерзость, — Хан кривится на ту самую глупость. — Ох...       — Переставай болтать, крошка Хан-и, — Минхо покрывает поцелуями то одну ягодицу, то другую, обхватывая тело Хана сильнее и вжимая в свое лицо. — Хочу слышать твои стоны.       — Ты пока ничего не сд... сделал, чтобы я стонал, если только от скуки, — Джисон жмурится, чувствуя укус, пускающий разряды по всему телу, но заткнуться не получается. Собственный член, касающийся неприятно края столешницы и марающий ее каплями предэякулята, попадается на глаза, стоит ему сокрушенно рухнуть на каменную поверхность. Ведь Минхо целует всё глубже, раздвигая ягодицы руками, и всё же касается розового отверстия кончиком языка, медленно обводя по самому краю. Мычит довольно, пока первый стон срывается с губ Хана.       Джисон очень скучал по Минхо.       — Вот так, — Ли ужасно болтливый, и это раздражает, но Хана трясет от того, что его продолжают касаться. Минхо широко лижет дырочку и сильнее разводит ягодицы для лучшего доступа, припадает губами к колечку мышц, жадно втягивая нежную кожу, пока Хан хватается до побелевших костяшек за край стола, потому что потряхивать от возбуждения начинает. Минхо же продолжает, аккуратно и медленно проталкивая язык, раздвигая самые края дырочки.       — Очень хорошо, малыш, — Ли отстраняется с очередным поцелуем, и из Хана вырывается скулеж, когда он не чувствует новых прикосновений.       — Минхо... — Джисон приподнимает голову и снова жалобно хнычет, но ничего не происходит. — Хен?       Хан уже хочет повернуться и посмотреть, куда делся старший и что происходит за его спиной, но его держат крепко за талию, а поясницу размеренно и методично покрывают поцелуями, шепча сладкие комплименты, от которых кружится голова.       — Сладкий Хан-и, — Минхо почти урчит, когда губами вновь спускается к отверстию и проходится языком широкой полоской до самых яичек, поочередно целуя каждое. А затем Хан слышит щелчок, после которого по кухне разносится терпкий аромат корицы.       — Это еще что? — Хан ерзает, но Минхо легко шлепает его по правой ягодце.       — Потерпи, Сон-и.       И Джисону очень не нравится его тон: слишком игривый, но поразмышлять особо у него не получается, ведь к губам у его ануса добавляется палец, который слишком легко входит. Хан догадывается, что Минхо его смазал.       — Ты купил новую смазку? — Джисон принюхивается еще раз, чувствуя, как в воздухе раскрывается еще и аромат имбиря: такой смазки у них точно не было.       — Угу, — Ли урчит, медленно вводя палец в раскрывающееся отверстие, дышит шумно, и Хан вместе с ним, возбуждаясь еще сильнее, хотя он думал, что достиг своего предела.       — Что за... — Джисон хмурится и тихо стонет, остро ощущая, как палец двигается интенсивнее, а вместе с ним и тепло разливается по телу, от самого ануса.       — Нравится? — Минхо кусает губы, наблюдая за тем, как палец легко скользит в раскрывающемся отверстии, а Хан дергается от усиливающихся ощущений.       Минхо стоит огромных усилий, чтобы не стонать на всю квартиру, когда он видит, как очередная капля смазки срывается с твердого члена Хана и летит на пол, становясь частью маленькой лужи, которая уже успела натечь. А сам Хан нетерпеливо расставляет ноги немного шире, стараясь принять больше и глубже.       — Пп... Почему так тепло? — Джисон дышит часто, наслаждаясь скольжением и разрастающимся жаром вместе с чувством наполненности, которое усиливается, стоит Минхо добавить второй палец. Запах пряностей дурманит разум, особенно вместе с жадными поцелуями и непрекращающимися прикосновениями.       — Смазка с согревающим эффектом. И возбуждающим, — голос у Минхо трескается, он даже не пытается ухмыльнуться, весь поглощенный тем, как Джисон с громким стоном охотно принимает в себя его пальцы и насаживается на них, хныча от очередного толчка навстречу.       — Как тебе, милый? — Минхо завороженно шепчет, стараясь ускориться, чтобы доставить мечущемуся Хану еще больше удовольствия, двигает кистью, постепенно ускоряясь, и на пробу сгибает пальцы, массируя нежные стенки.       — Бля-я-ять, — Джисон прогибается в спине. Он уже не понимает, дело ли в недельном воздержании, в смазке, в кофе или параде планет, но ему кажется, что он в жизни не чувствовал себя настолько нуждающимся и опьяненным возбуждением. Хотя нет. Джисон точно знает, в чем дело.       — Минхо! — Хан вскрикивает, когда его парень попадает по простате и целенаправленно массирует железу.       — Думаю, нравится, — Минхо шепчет, полностью поглощенный происходящим. С жадной улыбкой впитывает каждый вздох и стонет вместе с Ханом, когда тот дергается от очередного точного прикосновения пальцами. — Невероятный Сон-и.       Ли прижимает пальцы к простате, растирая усиленно, пока Хан хнычет от жара во всем теле и пульсации, от множества прикосновений и рвущего на части желания. Он сам удивляется тому, каким жадным становится.       — Хен, хочу кончить, — Джисон вновь капризно прогибается в спине, самостоятельно нетерпеливо насаживаясь, когда старший вновь вводит в него несколько пальцев и снова трахает ими в быстром темпе.       От бесконечного жалобного скулежа член Минхо дергается, а дыхание схватывает. Он в последний раз толкается пальцами и целует покрасневшую задницу, чтобы выйти из продолжающей сжиматься дырочки и грубо перевернуть Джисона лицом к себе.       — Раз хочешь, — Минхо впивается в искусанные губы поцелуем и прижимает Хана за бедра к себе, урча от ощущения упирающегося в бедро твердого члена, который трется о его джинсы. — Значит, получишь, крошка Хан-и.       Ли целует еще раз, окончательно одурманивая Джисона, который отчаянно и несдержанно покусывает его губы, хватается за шею, пальцами в волосы забирается, в нетерпении путая пряди. А Минхо выдавливает еще немного смазки и разрывает поцелуй, вновь падая на колени, чтобы припасть распухшими губами к подрагивающему влажному члену.       Минхо не медлит — сразу пропускает головку в рот, а пальцами охватывает у основания, спускается влажной от смазки рукой до мошонки, сминая яйца и перекатывая их между блестящими от субстанции пальцами, смазывая усиленно, пока осторожно пропускает головку всё глубже в глотку.       — Ммм, — Хан запрокидывает голову назад, открывая Ли вид на влажную от пота шею и подрагивающий от напряжения кадык, дергающийся от каждого нового музыкального стона. — Черт, хен...       Джисон одной рукой держится за столешницу до побелевших костяшек, а вторую опускает на черную макушку Ли, давит нетерпеливо на затылок, подталкивая взять глубже, и Минхо мычит довольно, расслабляя стенки и беря еще больше. Ему нравится, как Джисон сходит с ума, как стонет громко и почти воет, когда смазка начинает действовать, разогревая кожу пениса и мошонку, а губы Минхо продолжают скользить по набухшим венам, язык кружит вокруг маленькой щели, чтобы потом вновь опуститься на длину.       — Я сейчас, — Джисон кусает губу, не в силах договорить, и хватается за голову Минхо обеими руками, быстро двигая бедрами и толкаясь несколько раз глубоко, глубже, чем Минхо может принять. Но Ли терпит, сглатывая судорожно, отчего Хан окончательно теряет себя и с долгим стоном кончает, выплескиваясь сильными, тугими толчками в глотку Ли.       — Черт, черт, черт, — Хан продолжает кончать, закатывает глаза и крепко держится за голову Минхо, который глотает и шумно дышит носом. Джисон не дает отстраниться, но затуманенным взглядом находит его лицо, бережно пальцами стирает выступившие слезы в уголках глаз старшего и снова стонет, когда Минхо в последний раз сглатывает остатки спермы и снимается с его члена.       — Прости, — Хан осторожно вытирает каплю слюны, смешанной со спермой, с губ своего парня и зачесывает растрепавшиеся волосы Минхо назад. — Прости, хен, я с ума сошел...       Минхо лишь ухмыляется, хотя и морщится от того, как саднит горло, но уверенно поднимается с колен. Его штаны натянуты в области паха, и Хан не может оторвать глаз от ширинки — во рту слюна скапливается очень быстро и очень хочется опуститься на колени. Теперь его очередь.       Но у старшего свое виденье ситуации — он прижимается губами к губам Хана, переплетая языки и передавая вкус его спермы. Но Джисону это нравится, как и нравится долгий, развязный поцелуй, от которого у него голова вновь кружится.       — Увидимся вечером, крошка Хан-и. Я взял отгул, — Минхо отстраняется от него и вытирает ладонью рот, буднично сообщая это. Хан же хлопает глазами, тянется обратно к чужим губам, не веря своему счастью, но его лишь щелкают по носу и щиплют легко за возбужденный сосок сквозь футболку. — И я завершу осмотр. Поэтому возвращайся скорее.       Минхо подмигивает и, прежде чем Джисон что-либо осознает, скрывается в ванной, закрывая дверь на замок и включая воду.       Хан же с воем падает обратно на столешницу.       Как он собирается дожить до вечера?!       Но телефон, оставленный у кофемашины, настойчиво вибрирует, сообщая об очередном звонке Феликса.       — Черт! — Хан отлепляет себя от стола и уносится собираться, иногда злобно поглядывая на дверь ванной. Ворчит что-то про месть и грозные планы, но сам себе улыбается, стоит ему представить, что они наконец-то проведут время вместе. Много времени.       Улыбка не сходит с лица Джисона весь день, а еще он тоже берет отгул, чтобы залюбить своего парня до самого рассвета, и даже совсем не думает о мести Ли Минхо. Разве что, может быть, совсем чуть-чуть... Поэтому покупает смазку с охлаждающим эффектом.       Правда, забывает обо всем, стоит ему перешагнуть порог их дома. Ведь он тут же утопает в хитрых шоколадных глазах, нежных губах, выцеловывающих его шею и вытягивающих из него все ответы про загадочный пакет в руках, который Хан старался спрятать за спиной.              Месть у Джисона не получается. Зато вот любовь...