Push & Pull

― Да как ты, блин, это делаешь?! ― Сугуру честно держал себя в руках до поры до времени, однако сейчас у него чуть ли не пар идет из ушей, когда он проваливает очередную попытку приладить полосатый оби на своей талии. ― Нет, ты просто безнадежен, ― хохочет во весь голос Сатору, веселые слезы искрятся на кончиках его светлых ресниц. ― Я впервые вижу кого-то, кто не умеет носить юкату. Ты какой-то неправильный японец. ― Пошел ты, ― бурчит ему в ответ Гето, заново разматывая осточертевший кусок желтой ткани и борясь с навязчивым желанием показать придурку неприличный жест. Сам господин Совершенство уже одет в свою парадную юкату, задорно болтает выдохшуюся колу в жестяной банке и безуспешно старается спрятать свою ехидную улыбку за нежно-голубым утива. Выходит у него, конечно, так себе. Сугуру награждает друга хмурым взглядом, но врать себе бессмысленно: юката сидит на Годжо безупречно. Темно-синяя хлопковая ткань с изящным градиентом удачно оттеняет его бесстыжие голубые глаза и белоснежные волосы, черный оби с ненавязчивым узором и гладким шнурком крепко сидит бедрах, создавая правильный и красивый силуэт. Даже круглые стеклышки его нелепых очков поблескивают на кончике носа с внезапным очарованием глубокой синевы. Ему чертовски идет. В отличие от кое-кого. Сугуру с неохотой отрывает от него взгляд и опускает голову, рассматривая дурацкий длинный пояс между своих пальцев. Он носил традиционную одежду лишь в детстве, всего пару раз, когда ходил с родителями на летние фестивали. Обилие слоев, завязок, поясков и правил ношения душили его что тогда, что сейчас. Гето вздыхает и с виноватой улыбкой вешает надоевший оби на спинку стула, разводя легкие полы кимоно в стороны. По обнаженной коже тут же ползет вечерний сквозняк. ― Я сдаюсь, я пойду в джинсах. ― Эй, ну нет, так не пойдет, ― Годжо ловко перехватывает его руку. ― Мы что, зря в прокате очередь отстояли? Ты же знаешь, Нанами меня живьем сожрет. ― Я ценю ваши старания, правда, но я совершенно не понимаю, как надеть эту штуку и не выглядеть при этом как городской сумасшедший, ― мягко ворчит Сугуру, возясь с жестким воротом одеяния. Он настроен решительно и бескомпромиссно, но Сатору вдруг смеряет его отчаявшуюся полуголую фигуру пристальным взглядом. ― Вообще-то, ― задумчиво постукивает пальцем по подбородку он, ― дома я частенько носил традиционную одежду. Сугуру поднимает на него голову, отрываясь от своего бесполезного копошения и немедленно вскидывая тонкие брови в немом удивлении. «Дома». Это слово из его уст он слышал от силы пару раз, так что у него не было какого-то определенного представления о том, как жилось наследнику одного из трех великих шаманских кланов. Должно быть, это здорово: личная прислуга, дорогие вещи, еда высшего качества и море свободного времени. Так он думал, пока не узнал Сатору получше. Что-то все-таки оказалось не так. Сугуру догадался об этом по тому, как неохотно Годжо делился с ними воспоминаниями из детства, предпочитая юлить и отшучиваться; по тому, как странно напрягались его плечи, стоило кому-то из учителей упомянуть в неосторожном разговоре его семью; по тому, как он ровным счетом ничего не смыслил в людских отношениях, будучи слишком ослепленным собственным могуществом. Благо, он выбил из него все это дерьмо еще в первый год обучения. Впрочем, это видно даже сейчас: его руки все еще скрещены на груди, защищаясь, закрываясь от чего-то невозможно-возможного, губы кривятся в напряженной усмешке и белесые ресницы, не скрытые в этот раз за спасительными стеклами очков, пляшут в нервном танце. Наблюдает за реакцией, как же. Сугуру мягко улыбается в ответ. ― Правда? ― Ага, ― легко кивает друг, сдвигая очки обратно на переносицу. ― Так что я мог бы помочь тебе. Ну-ну, даже в бесплатный сыр в мышеловке Гето верит больше, чем во внезапное проявление благородства со стороны кого-то вроде Сатору Годжо. Он с беззвучным смехом качает головой, весело щуря глаза, мол, «ну и чего же ты хочешь взамен?». Но тот только пожимает плечами и самовольно хватается за полы его угольно-черной юкаты, запахивая их на груди в правильном положении. Сугуру тихо выдыхает себе под нос, когда пальцы придерживают ткань на его бедре, пока Годжо шарится взглядом по комнате в поисках оби. ― Я удивлен. ― Хм-м? ― Вообще-то, я думал, что такого принца-балбеса, как ты, одевала целая свита, ― его глупая шутка звучит настолько непринужденно, насколько это вообще возможно, когда вокруг талии одновременно обвивается и пояс, и руки Сатору. ― Удивительно, что ты умеешь делать это сам. ― Эй, это была их работа, им, типа, платили за это, ― с деланным недовольством отвечает Годжо, крепкий оби скользит между его длинных пальцев со звучным шорохом. ― Повернись. Сугуру ― мягкий, словно пластилин, плавный, словно вода ― подчиняется настойчивым ладоням беспрекословно, без единой внятной мысли поворачиваясь вокруг своей оси. Оби змеиным кольцом затягивается на его бедрах, его желтый кончик все еще крепко зажат в руке Сатору, пока другая строго прослеживает его путь, огибая талию. Кажется, одна из них дрожит. ― Теперь повернись еще раз, ― почему-то шепотом командует он, и Гето вновь делает так, как ему велят. Тело ощущается будто бы разогретый пламенем воск ― текучий, послушный, безвольный. Однако есть еще кое-что. Притихший и сосредоточенный ― такой Сатору появляется в поле зрения чертовски редко, так что Сугуру собирает свои разомлевшие чувства в кулак, лишь бы урвать своему больному сердцу хотя бы крошечный миг этого волшебного момента. ― И еще раз. Вот так, ― последний поворот Годжо контролирует уже сам, обеими руками придерживая оби на бедрах Сугуру. ― Теперь узел. Длинный конец пояса сворачивается в тугую петлю, Гето с нескрываемым любопытством наблюдает за тем, как чужие пальцы вяжут плоский узел и крепко-накрепко затягивают его на животе. Он недоуменно приподнимает бровь, раскаленные от летней-комнатной-близостной жары мысли лениво перетекают в его голове на манер тающего в лава-лампе парафина. Разве на мужских юкатах узел носится спереди? ― А потом? ― А потом это. Пальцы, огладившие напоследок получившийся узел, внезапно врываются в тесное пространство между тонкой юкатой и кольцами полосатого оби. Сугуру резко втягивает воздух носом, от неожиданности забыв, как сделать нормальный вдох: он буквально может почувствовать, какие, оказывается, горячие у Сатору руки. Пояс с приглушенным «вж-жих» ползет по шершавой поверхности ткани, поворачиваясь узлом назад. Выдох дается Сугуру с большим трудом. Годжо вновь прячется за иссиня-черными провалами очков, делая незначительный шаг назад, очевидно, оценивая свою работу. Карикатурно трет подбородок, обходит его по кругу раза три, скептически хмурится и в итоге поднимает оба больших пальца вверх, широко улыбаясь. Гето вновь выдыхает, в этот раз со свистящим смешком, и обессиленно роняет голову на грудь. Шея и уши ощутимо горят от напряжения, и выбившаяся из высокой прически прядь мажет его губы. Щекотно. Сатору подается вперед, словно невзначай стряхивая невидимые пылинки с его плеча и заодно убирая надоевшую прядку за ухо. Кончики его пальцев ― удивительно холодные для таких разгоряченных рук ― с осторожностью огибают край ушной раковины, и Сугуру молча замирает. Это странно и неловко, и опасно, и потрясающе, и он так хочет еще. Едва ли его дребезжащее дыхание успевает прийти в норму, прежде чем Годжо, опомнившись, бурчит себе под нос какую-то тупую шутку из их привычного арсенала убийственного юмора на двоих и сам же бестолково с нее смеется. Смущение пробирается в нежные черты его лица, поселяется в задорных впадинках у изгиба смеющихся губ, и, наверное, это его личный, саторовский эквивалент «тебе идет». Сугуру неуверенно улыбается ему в ответ. С каких это пор у него ямочки? Годжо убирает руку, и Гето почти что удается сдержать себя, чтобы в неуправляемом порыве не накрыть ее своей. Почти что ― потому что его собственная рука комично повисает между ними в каком-то просительном жесте. Сатору молча пялится на нее с долю секунды, на лице у него сложный мыслительный процесс и очень честное недоумение. Затем он вкладывает в его руку непонятно откуда взявшийся веер. Тишина стоит такая, что слышно, как от сквозняка поскрипывает бумажная фусума в коридоре и свистит чайник на студенческой кухне. Они цепляются взглядами друг за друга и как по команде заливаются громким, безудержным, сумасшедшим смехом. Сатору сгибается пополам, пытаясь что-то сказать сквозь свой бесконечный хохот, что Сугуру только раззадоривает. Они не могут остановиться даже тогда, когда каждый вдох отдается в животе смешливой резью. ― Эй, голубки, ― входная ширма отъезжает в сторону, и внутрь просовывается голова Сёко. ― Чего хохочем? ― Смотрите, кто проснулся, ― добродушно приветствует ее Сугуру, утирая слезы тыльной стороной ладони и стараясь угомонить свое шебутное дыхание. ― Ого, юката! ― «Ого, юката», ― легким кивком подтверждает она, демонстрируя им красивую белую юкату с нарядным цветочным орнаментом. ― Выглядишь отлично! ― с оскорбительным удивлением восклицает Сатору, полностью игнорируя взгляд со стороны подруги и мученический вздох Гето. ― Блин, Сёко, ты что, спала в этом? Он громко цокает языком, расправляя пышный бант ее лилового оби, пока Иеири сонно хлопает глазами. При всем уважении к ней, никто из них двоих не верит в то, что она сама выбрала себе подобный наряд и сумела облачиться в него. Наверняка это Утахимэ постаралась. Сугуру понимающе улыбается. ― Так, все, бегом-бегом, а то не успеем на фейерверки, ― подгоняет их суетливый Годжо, мягко подталкивая ладонями их спины. ― Сугуру, с тебя такояки на всех. Ну да, ну да, вот и пресловутый бесплатный сыр. Гето усмехается одними губами и пихает локтем балаболящего Сатору под ребра, когда они втроем выходят на улицу. Вечерний бриз приносит с собой долгожданную прохладу, нотки шипящего масла и сладость тягучей карамели щекочут нос в предвкушении фестивальной ночи. Сёко, воспользовавшись моментом, пихает ему в руки свою кинтяку и закуривает, а Годжо, не изменяя самому себе, как обычно подшучивает над ней. Сугуру же с привычным вздохом галантно подает ей руку и позволяет смеющемуся Сатору повиснуть на своей шее. Пожалуй, ему нравится, как беззаботно стучат их гэта по камням мостовой.

***

Предрассветный час ― холодный и серый ― крадётся в его покои с изяществом хищного зверя. По периметру расписных фусум расплескивается маслянистый желтый свет ночника: Сугуру так и не приучился спать без света. Он сонно трет глаза ладонями, собирая себя по частям с плоской подушки и с трудом принимая сидячее положение. Рука тянется к раздвижной створке, позволяя свежей утренней дымке перетечь с веранды в его пустую спальню. Новый день встречает его унылой летней моросью. Гето, зевая, скатывает футон обратно и прячет его в шкафу, стараясь издавать как можно меньше шума: девочки спят в соседней комнате. В доме, кажется, лишь он один встает в такую рань, хотя это скорее очередное обязательство его положения, чем личная прихоть. В конце концов, только они втроем живут в храме на постоянной основе, в то время как остальные члены семьи обычно приходят и уходят по своему желанию. Плотный настил татами мягко шуршит под его ногами, когда он возвращается из душа. Стойка с распростертой монашеской рясой выжидающе пялится на него из угла комнаты, в любой момент готовая обернуть собой его тело. Слой за слоем, от белоснежного дзюбана до расшитой золотыми нитями годжо-кесы, это проклятое одеяние изо дня в день жаждет его поглотить. Сугуру делает шаг вперед. Кимоно ― не юката, и времени на то, чтобы одеться, ему теперь требуется гораздо больше. Отросшие волосы больше не стянуть в один пучок на затылке, так что он лениво перекидывает их с плеча на плечо, когда надевает первый слой: нательное тонкое кимоно, перевязанное нижним поясом. Верхний дзюбан ложится следом за первым, в точности повторяя строгий угол запáха и опоясываясь вокруг него еще раз. Мешковатые черные хакама садятся на его бедра, штанины приглушенно шуршат друг об друга, пока оби затягивается в его крепких пальцах с искусной легкостью: в конце концов, он повторяет этот ритуал облачения каждое утро, ему больше не требуется чья-либо помощь. Пожалуй, хакама ― единственный предмет традиционного костюма, который не вызывает в нем навязчивого желания тут же сорвать его с себя. Но даже так, Гето носит их по-своему, подвязывая штанины на уровне лодыжек и делая их похожими на то, что он носил когда-то в колледже. Это удобно. Это привычно. Монашеская дзикитоцу грузно оседает на его плечах. Эта ткань несгибаемая и плотная, она так похожа на доспех, но в ней Суругу никогда не почувствует себя в безопасности. Это всего лишь очередная маска, ширма, его собственные солнцезащитные очки, за которыми он всегда может спрятаться. Финальный элемент одеяния ― годжо-кеса ― мягко огибает его плечо и корпус, перебираемая фантомными чужими пальцами. Гето устало трет лицо, стараясь сосредоточиться на петельках и узелках мантии, а не на отражении самого себя в бесцветной поверхности зеркала. Золотые нити тяжелыми узорами переливаются на свету, а узел спереди давит, сжимает, мешает дышать. Пальцы ― уже настоящие, из плоти и крови ― вслепую оглаживают твердый изгиб ворота и собирают блестящие черные волосы в небрежный полупучок. Выбившаяся прядь вновь огибает скулу слева, и Сугуру раздраженно отмахивается и от нее, и от мнимого присутствия Сатору. Довольно с него призраков и фантазий, у него есть дела поважнее. Пора встречать прихожан.