Любовь бывает разной. Part II

      Фивы. Если бы кто-то в полной мере мог описать их величие и могущество, то у него бы ушла на это вся жизнь. Здесь была родина фараонов, великих жрецов и искусных воинов. Любой, ступая за порог каменных стен, сотрясался от увиденного величия.       Не исключением стал и Уолтер. Будучи учеником элитной школы в Нижнем Египте, — а если конкретнее, то в Мемфисе, — его, и ещё чуть больше десяти юношей и девушек, отправили на практику в сами Фивы. Этот долгий и весьма утомительный путь окупился сполна. По воспоминаниям, это произошло, когда юному писцу стукнуло едва ли четырнадцать лет.       — Итак, это храм Амона, — учитель, ведущий за собой небольшую толпу учеников, остановился и раскинул руки. — Или, как принято здесь, «Ипет-Сут». Это главное святилище страны.       Уолтер потёр нижнюю челюсть, чтобы та ненароком не отвалилась при виде такого величия и богатства. Мемфис тоже славился своей архитектурой и достопримечательностями, но здесь, в самих Фивах!..       — Описываем всё, что видим. Можно обходить с разных углов, но далеко не разбредаться. Когда диск солнца коснётся горизонта, можете сдавать работу.       Грандиозный архитектурный комплекс было не так просто описать словами, имеющимся в словарном запасе. Уолтер пытался смотреть на все украшения и убранства под разными углами, подмечая всякие детали. Колонны из кедра органично вписывались в антураж, а выставленная напоказ некоторая утварь отлично подчёркивала статус храма. Как было известно, он ещё строился, но работы производились где-то внутри. Закончив, как ему показалось, раньше всех, Уолтер решил зайти в сам храм и посмотреть на него одним глазком. Кто узнает? Всего лишь маленькая шалость.       Короткая туника бежевого цвета развивалась на бёдрах юноши, а браслеты на руках позвякивали от любого движения. В этом помещении, находящемся перед самым входом в святилище Амона, где проводятся открытые для публики части священного обряда, было светло и одухотворённо. Три хорошенькие девушки, позвякивая браслетами на запястьях и лодыжках, направлялись к маленькому храму, фасад которого выступал из-за стены. На голове они несли плетёные корзины с дарами. Среди этих даров — овощи, хлеб и дичь. Слева пожилой скульптор и его юный ученик неторопливо занимаются текущим ремонтом фриза, опоясывающего маленький алтарь.       Зайти внутрь оказалось не так просто. Стражи с долей скептицизма осмотрели пропуск из папируса, врученный им. «Описать алтарь, говоришь? — растягивал слова мужчина, надув щёки. — Только быстро. Туда и обратно». И вот, минуту спустя, Уолтер видит огромный зал. От его размеров захватывает дух, как будто порыв холодного ветра пронизывает до самых костей. В этом зале проходят самые важные придворные обряды, это можно определить по фрескам и мозаикам, украшающим его стены. С каждой стороны возвышаются колонны ужасающей толщины, украшенные сверху капителями в виде бутонов папируса. Листки этих бутонов раскрыты. За двумя рядами внутренних колонн стоят более изящные колонны.       «Это просто… невероятно!» — Уолтер поражался каждой закорючке, каждой мозаике и каждой каменной плите. Вынув из небольшой кожаной поясной сумки принадлежности для письма, юноша принялся урывками записывать увиденное. И так загляделся, как не заметил его.       — Что ты здесь делаешь, дитя?       Над ухом послышался мелодичный и на удивление мертвенно-спокойный голос. Уолтер обернулся, застыв. Перед ним возвышался жрец: через плечо была перекинута леопардовая шкура, ноги и пояс прикрывала красная ткань, на шее, руках и лодыжках висели украшения из разных материалов и длины; чёрные, как смоль волосы доходили ему до мочки уха, на лице были углём нарисованные линии, — очевидно, для обрядов, — глаза сверкали алым, а в руке он держал посох с наконечником в виде красного камня. И, что самое главное — его удивительно бледно-молочная кожа, отражающая проникающие в храм лучи палящего солнца.       Уолтер никогда прежде не видел жрецов. Даже на родине. Это были избранные фараоном люди, исполняющие волю богов, запертые в храмовых стенах. Но он… был так же красив, как и храм, в котором служил Амону. Чуть не выронив из хрупких смуглых пальцев папирус, юноша согнулся и припал к чужим ногам. Светлые волосы разметались по плечам, а тело било мелкой дрожью.       — Молю, простите меня, великий… — Уолтер поднял голову, смотря в эти чарующие глаза. — Я всего лишь писарь, который собирался увековечить в истории этот зал…       Жрец мельком огляделся и, не говоря ни слова, нагнулся, потянув юношу за руку, чтобы тот встал. Прикосновение мужчины отрезвило Уолтера: по руке прошёлся неведанный ранее импульс, заставивший ученика содрогнуться.       — Увековечил?       Уолтер не сразу понял, что от него хотят. Похлопав ресницами, юноша прикусил губу и протянул жрецу собственные записи.       — Да, господин.       — Как тебя зовут, дитя? — всё таким же спокойным голосом спросил жрец, начиная плавно двигаться в сторону выхода. Уолтер засеменил рядом.       — Уолтер из Мемфиса, господин, — промямлил ученик.       Когда они приблизились к вратам, жрец остановился. Оглядев Уолтера с ног до головы, мужчина сдержанно улыбнулся.       — Ступай к своим, Уолтер из Мемфиса. И больше не проникай в храмы великого Амона, иначе боги рассердятся, что ты тревожишь его обитель.       На прощание жрец легонько подтолкнул Уолтера, чтобы тот скорее покинул священное место. На этом все воспоминания обрывались…

Четыре года спустя.

      — Поверить не могу, что мы снова едем в Фивы! — воскликнула Эхсан, подсаживаясь к Уолтеру. — Уже третий раз, представляешь? Не могу дождаться…       — Конечно не можешь, нам наконец-то могут предложить службу, — упоенно вздохнул юноша, откусывая мясную лепешку. — Надеюсь, что меня возьмут в тот храм…       — Бога Амона? — Эхсан закатила глаза. — Ты о нём последние несколько лет так и твердишь. Лучше бы в ремесленники заделался, писарей по всему Египту и так хватает.       Уолтер недовольно выгнул бровь.       — А расписывать фрески и малевать на стенах, думаешь, не каждому дано? Да даже Талиба лучше тебя рисует.       — Получается, в Фивы едут горе-писарь и художник-недоучка? — девушка поникла, даже не притронувшись к своей еде. — И пошлют нас обратно, и запрягут в поля виноград собирать…       Но Уолтер не только хотел записывать всё, что происходило в храме бога Амона. За предыдущие разы посещения столицы они успели познакомиться с тем загадочным и добрым жрецом. Настолько, что он раскрыл Уолтеру своё имя — Алрой. И даже намекал, что те писари, которые у них имеются, бездарные и ни на что негодные лентяи.       — Не унывай, — ободрил подругу Уолтер, — Верхний Египет большой, кроме Фив ещё много где нужны художники. Например, в Коптосе. А если уж совсем далеко от Мемфиса отъезжать не хочешь, то на юге есть Гелиополь. Там, кажется, новую гробницу строят. Работы — уйма.       — Да куда уж я денусь, — вздохнула Эхсан, отпив воды. — Мы хотя бы кое-как путешествовать можем. Уже хорошо, слава Апису.       Разглядывая привычный Нил, Уолтер про себя подметил, что скоро он должен был разлиться, выйти из берегов. Стояла адская жара, потому все ехали в закрытых повозках. Юноше не сиделось на месте. Через несколько дней он снова увидит Алроя, сможет показать ему, чему научился за все эти годы.       Храм похорошел, стал, казалось, ещё больше, чем прежде. Работы всё ещё велись: строились дополнительные пристройки, ремонтировалась облицовка, ставили новые статуи. Учеников разделили: художники направились в библиотеки на встречу с мастерами, лекари — в лечебницы, ну и сами писари — в Ипет-Сут. За четыре года их количество лишь уменьшилось: помимо Уолтера, в храм направились ещё пятеро, не считая наставника.       — Итак, — учитель развернул папирус, пробегаясь по нему глазами. — Вы на испытательном сроке, который будет длиться год. Раз в три месяца будете меняться покровителями. Жрецы по своему усмотрению примут вашу кандидатуру, либо же вовсе откажутся.       Наставник продолжал вещать правила, напоминал про приличие, повиновение и покорность, не забывать о статусе и держать язык за зубами. Уолтер же постоянно отвлекался, искал глазами Алроя, косился за колонны…       — …Мифсуд — к жрецу Кариму. Уолтер — к жрицу Одиону Салиду…       Как же ему не повезло! В тот момент юношу обуяло такое разочарование, что хотелось рвать на себе волосы. Одион оказался очень набожным, немногословным, ему очень редко приходилось прибегать к услугам писаря-практиканта. Однако, частичка света всё же проникла в жизнь юноши: с Алроем они частенько пересекались, скромно беседовали, раз в месяц даже вместе обедали. Так пролетело три месяца, настала пора меняться наставниками.       — …Осазе — к жрицу Одиону Салиду. Уолтер — к жрицу Каффеле…       И снова ему не повезло. В этот раз на распределении присутствовали некоторые жрицы, в том числе и Алрой. Юноше даже показалось, что тень печали отразилась на его лице, когда ему приставили другого писаря. Или это была обычная усталость?.. Они не прекращали своих встреч, хоть у Уолтера стало в два раза меньше времени, чем было с Одионом. Каффеле отличался придирчивостью, брезгливостью, тщательно следил за гигиеной своего приставленного ученика и часто отчитывал за помарки, даже в черновиках. Вымотанный, юноша засыпал, только коснувшись головой подушки, набитой жестким сеном. Минуло ещё три месяца, в течение которых Уолтер перестал стесняться в присутствии Алроя: границы между подопечным и жрицом неминуемо стирались, превращаясь в… дружбу.       «Ну в этот то раз должно, должно повести!» — грезил молодой писарь, сжимая в руке ткань зелёного одеяния. За полгода он приобрёл неплохие и качественные вещи, в которых теперь было даже не стыдно перед всеми жрицами на приношениях появляться.       — …Ари — к жрицу Алрою. Уолтер — к жрицу Кариму…       Казалось, сама Маат, богиня истины и справедливости, была не согласна с данным решением. Уолтер стиснул зубы, сдерживал душевный крик. Неужели вот так и закончится его практика в Фивах? Неужели тот, кому он так жадно и страстно хотел продемонстрировать все свои умения, даже не попадётся ему в наставники? «Чтоб тебя Сет и Сехмет разорвали на берегах Нила, Ари!» — гневался писарь, кидая в сторону практиканта убийственные взгляды. Но делать было нечего, такого обучение. Карим был сносный и ничем не выделяющий жрец. Его мало посвящали в дела остальных, он уже был не молод, передвигался медленно, готовился к загробной жизни.       В эти месяцы Уолтер в основном скучал, каждый день надеясь перекинуться с Алроем хоть парой слов. Это выходило редко, но когда у них всё-таки появлялся свободный день, пару часов или же просто час… Они ни на минуту не отходили друг от друга. Уолтер беседовал о своей прежней жизни, Алрой охотно слушал и высказывался надеждой на их совместное сотрудничество хотя бы в последний срок. Искры проскальзывали, но Уолтер часто замечал, что жрец держал дистанцию, порой, сухо отвечал и ускользал. «Боится… такие чувства жрецам нельзя испытывать. Никому нельзя» — раздумывал Уолтер, но понимал, что не сможет держать долго в себе открывшиеся чувства. Пусть лучше узнает и возненавидит.       — …Табид — к жрицу Одиону. Уолтер — к жрицу Алрою…       В этот момент радости в душе писаря не было конца и края. Боги смилостивились над ним, даровали тот самый кусочек времени, что был ему так необходим. Побыть рядом, объясниться, стать настоящим писарем при храме бога Амона.       — Теперь мы наконец вместе, — жрец протянул Уолтеру руку. — Возьми один из моих амулетов. Так все будут знать, что ты мой ученик.       Это был сияющий красный камушек, отливающий фиолетовым. Писарь спешно надел его, удивляясь, как он удачно подходит к его нежно-сиреневому наряду. От переизбытка эмоций Уолтер не сдержался и обнял жреца, сжимая его шкуру и тонкую талию под ней. В последнюю секунду юноша услышал, как сердце всегда спокойного и властного над собой мужчины забилось чаще.       — Уолтер, прошу, не здесь, — серьёзно сказал жрец, мягко отталкивая писаря. — В храме не место… такому.       Но Уолтер не собирался останавливаться. Теперь они были учеником и наставником, а значит — виделись каждый день. К сожалению, какое-то время пришлось утопнуть в работе: Алрой просил записывать каждый проведённый им ритуал, все детали и причины. Даже состояние храма в этот момент! И вот, по окончании первого месяца, Алрой предложил вместе посмотреть на звёзды после службы.       — Бог Тот сегодня как знал, что мы выйдем посмотреть на небо… — сказал жрец после долгого молчания. Они сидели на его шкуре на берегу Нила, за камышами, чтобы скрыться от посторонних глаз. — Луна сегодня воистину на диво пленительна.       — Да и Нут постаралась: всё усыпано бесконечной пеленой звёзд. — Уолтер, поёжившись, подтянул колени к груди. — Как думаешь… я уже годен для настоящей работы?       Жрец молчал, а ветер игриво трепал его отросшие чёрные волосы, которые доходили ему до середины спины. Мужчина снял с себя плащ и накинул на плечи ученика, улыбнувшись.       — Ты знаешь, я не могу о таком говорить. Придёт день, и узнаешь. Вот уже скоро разлив Нила, год подходит к концу. Ты славно работал, жалоб не поступало. Уверен, верховный жрец примет правильное решение.       Благодаря плащу стало теплее. Уолтер прислонил ладонь к своей щеке, замечая, что она пылает. В груди тоже потеплело, и с каждой секундой этот жар только рос. Так близко, так красиво, так маняще…       — Пусть мой путь ещё не закончен, но я бесконечно благодарен, что практиковался в этом храме, — писарь подтянулся и встал на колени, заходя за спину наставника. Юноша тронул его прядь. — Можно я...?       — Конечно, — без раздумий ответил жрец, сохраняя спокойное выражение лица.       Его волосы были густыми и тягучими, словно мёд. Аккуратно расчёсывая прядки пятернёй, Уолтер решался. Сейчас или никогда. Кто знает, когда им удастся ещё раз так поговорить? Выбрав несколько локонов, юноша начал плести косу.       — Я бы хотел поговорить кое о чём, — писарь втянул носом прохладный прибрежный воздух. — Не сочти за дерзость, я вовсе не желаю зла.       — Продолжай, — задумчиво сказал Алрой, расслабившись из-за прикосновений ученика.       Сочтя это за хороший знак, Уолтер продолжил, переплетая волосы:       — Мне иногда не спится по ночам, мысли дурные в голову лезут. А может, и не дурные, но, скоротечно признаюсь, мне они даже нравятся… И они касаются… вас, наставник.       Неожиданный переход на «вы» насторожил Алроя, однако тот не прервал, внимая словам юного писаря.       — Такие помыслы, может быть, греховны, и аукнутся мне на суде Осириса, когда придёт мой час. Но он далёк, а потому я хочу насладиться ещё моментами теми, когда я живой хожу по священной земле Фив.       Коса была почти заплетена, а потому Уолтер приблизился к самой сути откровения, на которое решался неделями.       — Вы мне нравитесь, учитель. В очень иных смыслах, не как наставник и ученик, не как жрец и его преданный писарь… — Уолтер на миг сжал чужие волосы, стараясь запечатлеть это прикосновение в памяти, а вдруг оно окажется последним?.. — Как тот, кому я бы хотел отдать своё плотское сердце и вечную Ка.       Закончив с причёской жреца, Уолтер отстранился и встал, глядя на молчаливого наставника сверху вниз. Тысяча и миллион мыслей проносились вихрем в юной голове. Как отреагирует, что предпримет, как ответит? Будет ли между ними всё как прежде, или же Алрой выгонит его из храма, узнав, о каких грехах думает его ученик?       Мужчина еле слышно вздохнул. Похоже, ему было нелегко. Поднявшись с помощью посоха, наставник бережно потрогал получившуюся косу. Улыбнулся…       — Поклянись перед Богами, Уолтер из Мемфиса, что все произнесённые тобою слова — это чистая правда.       — Я клянусь, великий Амон, — медленно начал писарь. Руки предательски задрожали. — И все, существующие ныне. Я — Уолтер из Мемфиса, прибывший сюда на практику писарем, никогда не врал, не вру и никогда не совру в своих мыслях и помыслах жрецу, что стоит передо мной.       Алрой обернулся. Его силуэт обрамляла голубая полоса света, исходящая от яркой луны. Лицо, скрытое тенью, было невозмутимо. Уолтер никогда не умел считывать эмоции своего наставника, никогда не мог понять, что творилось у него на уме.       — Я… верю тебе.       Приблизившись, Алрой робко, словно мальчишка, коснулся влажными губами щеки своего ученика. Сердце улетело, ладони вспотели, а разум будто покинул тело. Уолтер, на секунду замявшись, нежно поймал губы жреца, увлекая того в запретный и сладкий поцелуй.