Сборник драбблов «Любви все возрасты покорны»

      Татьяна Николаевна нервно шагала туда-сюда по кухне, кусая губы и то и дело косясь на обеденный стол. На новенькой связанной крючком белой салфетке лежал конверт.       В день святого Валентина к ней в дом постучал почтальон и вручил письмо. «От безумно в вас влюблённого» — было написано кривоватым почерком на конверте без обратного адреса. Сам же конверт оказался слегка помятым и в неизвестного происхождения пятнах, словно его доставлял нетрезвый амур, который где-то по дороге упал в лужу с чёрной вонючей маслянистой жидкостью. Но больше всего Татьяну Николаевну смущало словосочетание «безумно влюблённый». Был у неё в молодости один такой: и вены резал от неразделённой любви, и с крыши многоэтажки угрожал сброситься, и по пятам всюду ходил да прохода не давал, словно маньяк какой-то. В общем, завершилась эта история печально: парня упекли в дурдом, где он, кажется, обитал и по сей день. А вот Татьяне Николаевне пришлось переехать в другой город и начинать всё с нуля. Но тогда она была полна молодости и энтузиазма, а сейчас — болячек и надежд на повышение пенсии. Так что письмо её не просто напугало, а привело в ужас.       Продолжая гипнотизировать злополучный конверт, Татьяна Николаевна заварила мятный чай и накапала себе валерьянки, потому что размер её пенсии не позволял приобрести более дорогие успокоительные, как, например, хэннеси или джек дэниэлс, которыми лечилась современная молодёжь. Она села за стол и сделала глоток чая, продолжая глазеть на конверт.       Последние несколько лет за ней никто не ухаживал. Ну, сосед по дачному кооперативу иногда мог подсобить, но у него жена, да и моложе он лет на десять или даже пятнадцать. Иногда внук Прасковьи Максимовны с первого этажа помогал ей донести тяжёлые сумки на третий, но мальчику всего двадцать с небольшим, да и не похож он на геронтофила. У него и девушка имеется: блондиночка с роскошной, как когда-то у Татьяны Николаевны, косой до пояса. А других-то мужчин вокруг и не было. Так, разве что знакомые знакомых. Впрочем, был ещё дед, которого Татьяна Николаевна встречала несколько раз в собесе и на остановке. Он ей всегда подмигивал, покручивая пальцами длинные седые усы. Однако он был слишком стар даже для неё. Хотя… Седина в бороду, а бес-то в ребро. Не даром он всё время на сердце жаловался. Но, с другой стороны, откуда ему знать её домашний адрес. Он едва ноги переставлял, так что проследить точно не смог бы, да и выглядел так, будто изо дня в день на концерт к Кобзону собирается, поэтому этого ухажёра Татьяна Николаевна отмела сразу. Но кто тогда?       Травы не особо помогли, ведь дрожь в руках не прекращалась, хотя это, наверное, всё же был прогрессирующий Паркинсон. Список предполагаемых писателей быстро кончился, а другие возможные безумно влюблённые на ум не приходили. Поэтому Татьяна Николаевна решила не тянуть Мурзика за причинное место, ведь он и так был кастрирован, и наконец открыла конверт. Внутри оказался пожелтевший от старости лист бумаги, сложенный втрое. Она развернула его и очень удивилась: там были стихи. Я вам пишу, чего же боле, Что я ещё могу сказать? Наверное, узнали строки. Я с Пушкина решил начать. Но плагиатом низкосортным Мне чувства все не передать, Ведь, чтобы вы меня любили, Своё я должен написать. Поэтому, собравшись с силой И с парой преданных друзей В гаражном кооперативе, Я музе волю дал своей. Вначале тяжело мне было, И муза всё никак не шла, Но я чуток помог ей пивом, И заплясала вдруг она. Запела, в танце закружилась Так, словно дикая юла, И сразу жизнь преобразилась, И сразу рифма поплыла. Друзья мне дружно помогали Сей стих любовный сочинять, Но, чтобы гладко всё писалось, Пришлось принять нам по ноль пять. И вот пишу, разгорячённый Любовью к вам, или сто грамм Мне подняли температуру… Сейчас не важно — важен срам, Который каждой новой ночью Мне снится с вами в главной роли. Зачем тревожите порочно Меня вы против моей воли? Я жил счастливо без прикрасы, Не свойственно мне хвастовство. Вы проходили мимо кассы И, словно это баловство, Мне левым глазом подмигнули Не раз, не два, а целых пять! Прошли два метра, развернулись И подмигнули мне опять! Я был смущён и ошарашен, Какой настойчивой порой Бывает женщина, но краше Не видел в жизни девы той, Которой вы пред мной предстали, Когда так, словно невзначай, Плечом опять вы замахали, Мне в мыслях поселив раздрай. Я был пленён таким напором, С которым вы, оставив страх, Меня манили и с задором Подмигивали пляске в такт. С плеча давно упала шлейка, Но не спешили поправлять Её. Вы, словно чародейка, Не дали шанса устоять, А я влюбился безвозвратно. И ни с того вы ни с сего, Ушли к игристым тонким винам И выбрали «Мадам Клико». Убрав шампанское в корзину, Задорно улыбнувшись вновь, Пошли на выход с магазина, А я вдруг понял: вот любовь, Которую я так забвенно Искал всю жизнь. И, как дурак, Пытаюсь вам в любви признаться — Не получается никак. Поэтому, на грудь принявши, Решился молвить наконец. Жду вашего теперь решенья. Пётр Иванович Песец.       Если бы Татьяна Николаевна была одновалентным хлором, то сейчас бы точно выпала в осадок. Песец Пётр Иванович, её жуткий сосед снизу, знакомство с которым произошло и сразу не заладилось после того, как она его случайно затопила, оказывается, был в неё тайно влюблён. Да-да, именно тот сосед, который постоянно обвинял её Мурзика то в жутких завываниях мартовских ночей, то в непереносимом запахе кошачьей мочи, что периодически появлялся в их подъезде, то в исчезновении земляных воробъёв, которые в принципе не обитают в этих широтах. И сколько бы Татьяна Николаевна не объясняла ему, что к плотским утехам её питомец давно равнодушен и территорию помечать нужда у него отсутствует, этот плюгавый старикашка продолжал талдычить одно и то же из раза в раз. И даже старенькая энциклопедия, в которой чёрным по белому было написано, что род земляных воробъёв обитает исключительно от восточной части внутренней Монголии и от Монголии до Сибирского Алтая, не могла убедить вредного соседа. Он продолжал утверждать что раньше, до переезда Татьяны Николаевны и её Мурзика в этот дом, двор просто таки кишил этими птицами. Но самое ужасное во всём этом было то, что её тик, вызванный болезнью Паркинсона, он воспринял как заигрывание и срамной флирт.       Трясущейся рукой Татьяна Николаевна отложила письмо и пошла мерять давление. Что-то ей подсказывало, что этот день всех влюблённых она проведёт не дома, а в компании людей в белых халатах.