Касания в ночи

      Казуха была младше Сакуры всего на два года, но казалось, что была как-то взрослее, как-то серьёзнее, чем большинство девочек из группы. Что уж говорить, за годы балета, адских тренировок и жёстких выступлений, где не должно быть ни единой ошибки, она приучила себя к строгости, приучилась быть взрослой тогда, когда была ребёнком или подростком. Она танцевала, полностью отдавая себя музыке, как прямо сейчас, в танцевальном зале, практикуясь перед записью танца. Зачастую Казуха именно так и делала — репетировала свою партию в одиночестве без музыки, потом под музыку, потом просила девочек станцевать с собой, и только потом Чевон, как лидер, одобряла съёмку — начиналась запись.       — Мне так нравится, что нас мало, на самом деле, — сказала на перекусе Чевон, оглядываясь, дабы не напороться на внимательный взгляд менеджера, который был против разных разговоров о прошлом. Ни для кого не секрет, что Чевон и Сакура до этого состояли в проектной группе, но почему-то в новом лейбле совершенно никто не хотел слушать о том, что были другие Чевон и Сакура из группы IZ*ONE, которую развалили будто специально. Чевон хорошо высказывалась о бывших коллегах, но менеджеры почему-то вечно на неё шикали. — Мы спокойно можем разместиться за одним столом, поесть, поболтать, не перекрикивая друг друга.       — Да, что-то в этом есть, — ответила Сакура, незаметно подкладывая Ынче овощей, — девушка была младше неё на восемь лет, ещё росла, потому требовалось, чтобы она всегда была бодра и весела. — Но зато мы есть друг у друга. Мы коллектив.       Почему-то именно после этих слов непривычно молчаливая Казуха собрала на поднос все свои тарелки и буквально выскочила из-за стола, срывая замечание от Чевон, которую пихнули под коленку. Сакура решила, что обязательно вечером поговорит с девушкой, всё же они соседки по комнате, и даже Ынче посмотрела на неё, давая понять, что они обязательно потом всё обсудят. Конечно, в глазах всех девочек Ынче была совершенно маленькой, она дебютировала в пятнадцать лет, а до этого несколько лет была трейни, детства у неё как такового не было, потому что постоянно пыталась пробиться и тренировалась, дабы стать звездой, и между собой старшие девушки даже до дебюта договорились, что продлят детство младшей. В число тех, кому было дозволено продлить детство, входила и Гарам, но скандал, в доказательства которого не верил никто из группы, перечеркнул всё, им даже запретили говорить о Гарам, как-то её упоминать, будто бы для всех она умерла. Но она не умерла для остальных девушек в группе, они знали — Ким восстанавливается от всего этого, возможно, трепетно хранит воспоминания о Le Sserafim, фотографии с девочками.       — Мне кажется, что слово «коллектив» — не то, что надо произносить рядом с Казухой, — сказала Юнджин и немного перегнулась к Сакуре с Чевон. — Она мне как-то рассказала, как в детстве её бросили все друзья, ну, люди, которых она за друзей считала, и она осталась одна. У неё только и балет был. Мы, конечно же, постарались все с ней сдружиться, но вы не замечаете, что ей будто бы тяжело?       — Скорее всего, так и есть, — раздался голос Ынче, которая размазала овощи по тарелке, а потом спохватилась и под осуждающим взглядом Сакуры всё сделала. — Извините, онни! Привычка с детства! Исправлюсь!       — Сакура, — Чевон обращалась к ней без должного суффикса, потому что они давно знали друг друга, имели весьма дружеские отношения и понимали, что скажет другая, за секунду, как откроется рот, — можешь, пожалуйста, поговорить с Казухой? Мне кажется, наверно, как и всем, что её что-то беспокоит.       — Онни, предложи ей позаниматься корейским, ты же его в совершенстве знаешь, а Казуха-онни, может, стесняется и всё такое… — проговорила Ынче и сложила все тарелки на поднос. — В общем, я пошла. Мне надо на вокал, учитель сказал, что в прошлый раз я залажала где-то на записи, буду исправляться. Поговорите только с Казухой-онни, пожалуйста!       Индивидуальные занятия разбросали девочек по залам, удалось всем встретиться только за ужином, потом вместе поехать на машине до общежития, а потом и вовсе Сакура лишь чудом не заснула, в последний момент осознавая, что Казуха почему-то была чересчур молчалива даже за ужином. Не рассказала пару забавных историй, как ей снова предъявили за идеальную растяжку, что с ней работать невозможно, что снова в замерах она практически идеал, да и вообще было подозрительно, что Накамура сидела в одиночестве на кухне, смотря в окно и попивая остывший чай. Сакура почему-то не хотела тревожить девушку, но та её заметила в отражении окна и обернулась, кивком головы показывая на стул рядом, на который Мияваки и присела.       — Вы меня обсуждаете за спиной, да? — грустно спросила балерина, вызвав одновременно и мурашки по плечам Сакуры, и дрожь. — Знаешь, такое в моей жизни уже было. И я очень хочу, чтобы этого больше не повторялось.       — Как тебе вообще в голову пришло, что мы тебя обсуждаем? — нахмурилась Сакура. — Мы просто… беспокоимся о тебе. Ты какая-то не своя в последнее время, будто бы у тебя что-то случилось. Ты… может, поделишься?       Но Казуха молчала, и Сакура не стала её пытать, просто продолжила сидеть рядом и ничего больше не говорить. На какие-то отвлечённые темы Казуха говорила с охотой, заливаясь звонким смехом, активно жестикулируя и ища одобрения у старших — зачастую как раз у Сакуры, которую она знала лучше всех. Но на личные темы, касающиеся того, что внутри её прекрасной головы, прошлого, каких-либо травм, связанных с балетом, она говорила в кругу участниц с лёгкой неохотой, будто бы не желая к ним привязываться. Доказательства этого вечно находили девушки: то Казуха уходила, когда Ынче начинала плакать, то морщилась, когда Юнджин спешила поделиться каким-то проблемами из жизни, которая была до стажировки. А вот проблемы самой Накамуры никто не слышал, никто не знал, что за её душой, и только Ынче какими-то обходными путями удалось узнать, что, оказывается, от балерины отвернулись в детстве друзья.       — Может, пойдём в комнату? И тебе, и мне не спится, давай я тебе подзабью голову корейским, может, тогда хотя бы сладко поспишь, — Сакура осторожно протянула руку вперёд, и Казуха, немного погодя, схватилась за неё, вставая со стула и одновременно с этим отправляя кружку в раковину — завтра помоет обязательно. — Это ответ «да»?       — Это ответ «да».       Казуха считала девочек из Le Sserafim, или «серафимок», как их ласково называли фанаты, коллегами, а между коллегами не должно быть ничего, кроме работы и рабочих отношений, не подразумевающих чего-то более близкого. Каждый раз, когда кто-то говорил о проблемах, она уходила, лишь бы не слышать этого, потому что знала — если проникнется, то привяжется, если привяжется, то будет значительно сложнее потом, когда её все бросят, отвязаться. Порой в душе она даже плакала, благо кабинка не пропускала никаких звуков, но понимала — нельзя, вот просто нельзя к девочкам привязываться, и пусть они ведут себя все часто как подружки, подружками они не будут являться никогда. Это ножом резало по сердцу балерины, которая мечтала об общении, о друзьях, и тепло, что она сейчас чувствовала от Сакуры, почему-то… грело. Не сжигало, а именно грело, ведь Мияваки, её онни, которая обучала корейскому и часто переходила на японский, когда девушка слишком сильно скучала по родине, всегда по-доброму к ней относилась. Но не к ней одной только — и к Чевон, с которой была очень близка, и к Юнджин, которая была пробивной, но старалась быть хорошей девушкой в глазах фанатов, и к Ынче, которую регулярно подкармливала.       И Казуха очень хотела стать ближе к девочкам, но раз за разом пугалась, не зная, какое же будущее ждёт её, если их группу потом расформируют, а продвигаться сольно или же в других группах не дадут.       Казуха и Сакура сели за стол в их комнате, открыли тетради и недолгое время повторяли пройденное, а потом старшая со вздохом повернулась к Накамуре, беря её за плечи. Она не стала спрашивать «что с тобой не так?», не стала трясти за них, просто погладила нежную кожу, что покрылась мурашками, и утешающе улыбнулась, а когда балерина попыталась вырваться, то прижала к себе, поглаживая по голове. Казуха расслабилась не сразу, лишь через некоторое время, прикрывая глаза и вздыхая — она чувствовала себя сонной, еле нашла силы, чтобы повторить корейский и в особенности сложные конструкции предложений, которые они проходили с Мияваки некоторое время назад. Сакура хорошая — про это говорили все, даже малютка Ынче, и если бы не её же собственная просьба, её бы с удовольствием сделали лидером группы, потому что она согревала своим теплом всех, кто обращался к ней за помощью.       Теперь, видимо, наступила очередь Казухи довериться.       — Я… боюсь привязываться к людям, — прошептала Накамура. — Все проблемы, которые вы обсуждаете, заставляют вас сплотиться, а что будет потом? А если нашу группу развалят, куда мы пойдём с дружбой и привязанностью друг к другу? Нас разбросает по разным жизненным путям, мы больше никогда не пересечёмся.       — Казуха, — Сакура тихо рассмеялась, — наслаждаться дружбой надо сейчас. Не потом, когда, как ты сказала, нас разбросает по разным путям. Не драма, если разбредёмся, ты думаешь, что настоящая дружба проходит на следующий день? Нет, моя хорошая. Настоящая дружба живёт даже тогда, когда кажется, что вас абсолютно ничего не связывает.       — А любовь?       — Что?       Казуха не показывала никогда ничего девочкам, ни антипатии, ни симпатии, но у самой в груди всё переворачивалось, когда Сакура чересчур заботилась об Ынче или же слишком часто общалась с жизнерадостной Чевон. Накамура часто обо всём думала, прочитала пару статей и поняла, что, оказывается, она всё это время ревновала, и нет, ревность эта была отнюдь не дружеская, ведь в Сакуре Казухе нравилось буквально всё: сила воли, целеустремлённость, ум и заботливость. Оттого и получалось, что она хотела убежать, спрятаться, а потом оказаться рядом с Сакурой, возможно, в её объятиях, как сейчас.       — Мне кажется, я в тебя влюбилась, — Казуха очень осторожно прикоснулась губами к щеке старшей. — Потому… любовь не уйдёт точно так же, как уходит дружба?       — Я не знаю, — Сакура тоже перешла на шёпот, — я ни разу ещё не влюблялась.       — И даже не целовалась? — в глазах Казухи внезапно загорелся огонёк, которого до этого не было, и Мияваки чуть не подавилась слюнями. — Не целовалась… а меня как-то поцеловали. Когда я в Москве училась, в России. Хочешь научу?       — Хочу, — почему-то против воли вырвалось.       И Казуха невесомо поцеловала Сакуру в губы, а не встречая сопротивления, углубила поцелуй, скользя руками по шее девушки, спускаясь по её плечам, лаская пальцы рук. В голове Мияваки образовалась пустота — как так, вроде совсем недавно ничего между ними не было, кроме заботы Сакуры о младшей, а что же будет потом? Судя по действиям Казухи, которая запустила руки ей под футболку, будет нечто… страстное? Боже. Так странно — не целовалась ни разу, а тут лезут с горячими прикосновениями…       — То есть ты девственница? — шепнула Накамура, осторожно вставая и помогая старшей переместиться на кровать. — Ни с кем ещё?       — Н…нет, — голос вздрогнул. — А ты?       — Было один раз.       И Казуха повалила Сакуру на кровать.       Поначалу они просто целовались, а потом взыграли, неистовствуя, чувства, и обе девушки потерялись в омуте прикосновений, касаясь друг друга, целуясь и отдаваясь огню, который вдруг полыхнул внутри. Казуха сдёрнула вещь со старшей — Сакура повторила то же самое. Мияваки прикоснулась к груди младшей — та сделала то же самое. И вскоре так получилось, что они обе были без одежды под тёплым одеялом, Сакура нещадно краснела, а Казуха прикоснулась кончиками пальцев к её лобку, спускаясь к влагалищу и касаясь клитора, начиная его потирать и немного щипать. Новые ощущения полностью поглотили девушку, она выгнулась и нашарила рукой бедро младшей, сжимая, а та, зная, что делать, помогла ей найти клитор и даже помогла стимулировать его, касаясь так, как сама того хотела.       — Мне кажется, ты мне нравишься, Сакура-тян, — по-японски прошептала Казуха и поцелуем приглушила стон, сорвавшийся с нежных губ, — или даже так: я тебя люблю. Очень. Пожалуйста… позаботься обо мне, хорошо? Будь со мной рядом и… Сделай так, чтобы наша дружба был той самой «навсегда».       — Я готова принести мир к твоим ногам, — и Сакура ощутила дрожь оргазма, накрывшего её с головой. Она хотела заботиться о Казухе, всем сердцем мечтала это сделать, и младшая позволила. Она ведь только с позволения может что-то сделать, чтобы не навязываться. — Только если ты позволишь это сделать.       Тело Казухи затряслось — она тоже кончила.       — А я обещаю доверять тебе.       Они бодрствовали недолгое время — похихикали, прикрытые одеялом, обнялись, целовались без остановки, а совсем скоро уснули. Конечно же, утром не обошлось без смущения, нового доверительного разговора и новой клятвы доверять друг другу, и пускай остальные удивятся, но Казуха совсем вскоре решится доверять девушкам как самим себе.