Втайне

There’s sugar on your soul, you’re like no one I know You’re the light from another world You swallow me whole, with just a mumbled hello And it breaks my heart to love you, it breaks my heart to love you Editors — Sugar

…Когда позади слышится «Рад приветствовать в Облачных глубинах главу клана Цзян», Цзян Чэн резко разворачивается, как будто эти слова оскорбили его до глубины души. Любой, кто смотрит со стороны, конечно, решит, что глава Цзян не выносит главу Лань, и даже разговаривает с ним через силу. Каждому известно — кланы Цзян и Лань хоть и придерживаются нейтралитета, на самом деле не союзники вовсе, не после того, как Второй нефрит клана Лань пытался защитить и выгородить того ничтожного тёмного заклинателя, которого клан Цзян изгнал и преследовал. Только дела большой важности могли вынудить главу Цзян подняться лично в Облачные глубины. Ясно, что пришёл он с требованиями и нападками, и главе клана Лань придётся вынести немало упрёков! Удивительно ли, что Цзян Чэн замирает, сжав правую руку в кулак, а по кольцу Цзыдяня пробегают искры? В глазах гордого главы как будто целая гроза! Любой, кто смотрит со стороны, ничуть не усомнится в том, что два клана не способны прийти к истинному примирению, а только терпят друг друга, потому что в открытом столкновении нет никакого смысла и пользы. Лань Сичэнь, в отличие от Саньду Шэншоу, спокоен, как озеро в горах, уснувшее до весны в плену ледяных объятий. Глаза его холодны настолько, что и не заподозрить, будто этот мужчина может интересоваться хоть чем-то в мире, гореть к чему-то искренней и чистой страстью, гневаться или радоваться от души. Если прежде казалось, что Лань Сичэнь согревает других понимающей улыбкой, то теперь об этом остались только воспоминания. Он стал замкнутым и строгим, потому что недостойно главы открыто демонстрировать чувства. …В мыслях Цзян Чэна действительно танцует буря, и она не успокаивается, пока он не замечает стайку учеников. Те как будто бы заняты делом — тренируются в медитации и вполголоса обсуждают свои трудности. Им, быть может, и не слышно разговора глав, однако они вполне могут видеть их. Цзян Чэн чуть кивает, понимая, отчего Лань Сичэнь так тщательно соблюдает этикет, почему смотрит будто сквозь, а не в глаза. — Глава Цзян, будет удобнее пройти в Малый зал, — добавляет Лань Сичэнь холодно и даже как будто скучающе. — Там мы обсудим ваши требования. Цзян Чэн едва заметно облизывает пересохшие губы. Короткое движение языка не укрывается от взгляда ледяных глаз Лань Сичэня, и в нём будто бы нарастает тяжесть, как бывает, когда скапливается слишком много снегов и вот-вот сорвётся лавина. — Хорошо, — роняет Цзян Чэн. Голос его раскатывается далеко, раздаётся громко, и каждому видно его неудовольствие. Главы вдвоём покидают павильон и спокойно идут по выложенной белыми камнями тропинке. Цзян Чэн изнывает от предвкушения, но согласен потерпеть ещё немного, и только Цзыдянь всё так же искрит. Ученики, что действительно смотрят вслед двум главам, ёжатся и облегчённо вздыхают — гроза прошла стороной, и если молнии и обрушатся с чистого неба, то не на их головы. *** …Лань Сичэнь останавливается у дверей Малого зала, пропуская Цзян Чэна первым. Створки закрываются, и на них, конечно, укладывается печать. А затем и купол тишины укрывает весь зал. Никому не подсмотреть и не подслушать. Ставни Малого зала опущены, но горят, разгоняя сумрак, свечи. Множество свечей. В отличие от убранства прочих комнат, этот зал в Облачных глубинах уютнее. Он убран не в цветах клана Лань, а в оттенках нежного персика и цветущей мэйхуа, отдалённо напоминающих и цветение лотосов. Здесь куда больше подушек на полу, а на столике не только чай, но и блюдо со сладостями. Курятся благовония, нежный аромат ползёт над полом. Цзян Чэн знает — для него здесь отыщется и вино. «Улыбка императора», что он помнит со времён обучения. Он чувствует лёгкое дыхание за спиной, но не оборачивается, пока его не обнимают за плечи, пока нежные губы не касаются его уха: — А-Чэн так соскучился, м? — Лань Сичэнь негромко смеётся, больше не похожий на высеченную изо льда статую. Он продолжает вкрадчиво: — На следующей неделе мы должны были встретиться, отчего ты пришёл? — Не мог больше ждать, — не сдерживается Цзян Чэн и всё же разворачивается в его руках. Обвиняет: — Ты — хуже вина, пьянишь, а потом невозможно утолить жажду чем-то ещё! — Глава Цзян сравнивает этого ничтожного с ядовитым дурманом, — усмехается Лань Сичэнь. — Да ещё и намекает, что не готов хранить верность. Оскорбительно. Глаза Цзян Чэна сияют, он сразу включается в эту игру. Голос его становится ниже, шёпот звучит немного хрипло: — Значит, глава Лань обязан наказать этого ничтожного за подобное оскорбление. Лань Сичэнь ничего не говорит на это, но Цзян Чэн сам опускается на колени, пусть гордо вскидывает подбородок и смотрит непримиримо, — в тёмных глазах перекатываются фиолетовые оттенки затаившейся бури. Лань Сичэнь с улыбкой проводит кончиками пальцев по его скуле, склоняется, чтобы жадно поцеловать в губы. — Наказать? — шепчет он. Теперь усмехается Цзян Чэн, резким и быстрым движением притягивает его к себе за бёдра. И Лань Сичэнь позволяет поступать столь неподобающе, развязывать тяжёлый пояс, украшенный нефритовой подвеской, распутывать завязки многослойных одеяний, сдёргивать до колен штаны… Никто и никогда не узнает, что глава клана Цзян может вот так опускаться перед кем-то на колени. Никто никогда не узнает, что глава клана Лань может быть столь распутным и так завлекательно стонать, когда другой мужчина касается его члена пальцами, а после и языком. На пол стекают светлые клановые одежды Лань, среди подушек оказываются кожаные наручи главы клана Цзян, плотный, украшенный металлом пояс, фиолетово-пурпурные одеяния воина. В Малом зале Облачных глубин они отчаянно любят друг друга, чтобы, едва двери откроются вновь, смотреть друг на друга с холодным вызовом. …Утомлённые, позже они лежат между подушек, всё ещё нагие после жаркой страсти. Цзян Чэн ощущает, как лёгкое дыхание согревает загривок и закрывает глаза. Скоро ему нужно будет уйти, вернуться к делам клана, но прямо сейчас он хочет сосредоточиться только на этом ощущении. Лань Сичэнь обнимает его крепче, полностью разделяя с ним это желание. Им никогда не испить из одной чаши, и оттого сердце каждого из них расколото и невыносимо болит. Каждый хранит собственный клан, и чувства нельзя выпускать из-под контроля. Но, спрятавшись за печатями, укрывшись тишиной, будто пологом, они позволяют себе быть настоящими, ненадолго забыться, вслушаться в дыхание друг друга и жить только одним моментом.