время снова 20:20

. Когда холодное лезвие вспарывает ему бок, Кащей только стискивает зубы, на адреналине вскидывает кулак и с удара отправляет ублюдка в беспамятство. Осекается, оглядывается по сторонам — вражеская группировка почти всем составом корчится на земле, свои кряхтят и озлобленно утирают разбитые носы. Вова вырастает хищной тенью чуть поодаль, разминает пальцы под блестящим кастетом. Они перекидываются взглядами — Вова кивает, и Кащей командует универсамовским отступать. Надрывно так орёт, о чём тут же жалеет, хватаясь за пульсирующий болью бок. Отбегают совсем ничего — бежать Кащею сейчас вообще не вариант, боль спрутами распускается в рёбрах и прострелом отдаёт в ногу, шаг выходит шатким, замедляется в тени гаражей. — Вов, есть проблема, — тактично сообщает он, постучав пальцем по Вовиному плечу. Вова оборачивается — шальной от беготни и драки. — Что такое? — напрягается он, оглядывая Кащея бегло и настороженно. Кащей отнимает от бока руку, демонстрируя смазанную в крови ладонь. — Неприятная ситуация, конечно, — он хочет развести досадно руками, но его вдруг заносит вбок — картинка перед глазами опрокидывается, будто настенная рамка слетела с гвоздя. — Блять… — Никита! — Вова оказывается рядом моментально, подхватывая заваливающегося Кащея под локоть. Кащей возмущённо шипит — пренебрежение кличкой сейчас особенно недопустимо. Никаких Никит, никаких человечьих имён — он Кащей, он потусторонний и хтонический, он бессмертный, блять, он всю эту орду переживёт, в тушках своих врагов прокрутит их же ножи. — Ты только держись, ладно? — сбивчиво просит Вова, таща Кащея к ушедшим вперёд пацанам. Кащей плетётся на отнимающихся ногах и пожимает плечом — ну а что ещё ему остаётся? Они ж все пропадут без него, разбегутся по округе, как поросята из незапертого загона, обнаглеют без строгой дисциплины, одуреют без мудрых наставлений и воспитательных бесед. Вовка вон без присмотра вообще одичает, весь город на уши поставит и сам отлетит башкой. — Который из них это сделал? — спрашивает он вдруг, подстраивая шаг под ковыляния Кащея. — Тебе зачем? — Кащей тяжелеет всем телом и пялится себе под ноги, ступая на раскатанную наледь. — Пальчиком покажу, и ты отругаешь? — Разберусь, — грозно отвечает Вова, и Кащею нестерпимо хочется щипнуть его за нос. — Это разве по-пацански — на кулачный бой с ножом приходить? — Ой, Вовка, ты ж мой хороший, мой нежный, — у Кащея темнеет в глазах, — мой румяный, наивный мальчуган. Мир жесток и несправедлив, но ты пока ещё об этом не знаешь, — Кащей спотыкается на очередном шаге, шипит и оседает на землю. — Там всюду зубы валяются, которые ты кастетом повыбивал, так что явно не тебе примерять нимб на темечко. Вова опускается на снег вместе с Кащеем, придерживает его, бледнеющего и шалеющего от боли, и, господи, неловко проводит пальцами по щеке. — Никит? — зовёт он испуганно, и теперь Кащею уже и правда хочется трагично погибнуть у Вовы на руках, скорбно покряхтеть и просипеть какое-нибудь щемящее признание — затея кажется упоительно манящей, образ рисуется близким к искусству. Вовка-Вовка, смешной большеглазый Вовка — прям мультяшный, Вовки в мультиках дурные и постоянно творят какую-то хрень. У одного такого Вовки жил попугай Кеша, Вовка с ним намучился страшно, Вовка в каждой серии был по-разному нарисован — прям как Дядя Фёдор. — Задумывался когда-нибудь, что Вовка, у которого попугай Кеша жил, мог бы дружить с Дядей Фёдором из Простоквашино? Они ж одногодки вроде, оба с говорящими животными дружат, есть чё обсудить пацанам. — Ты хотя бы сейчас можешь без хуйни? — Ноль уважения, а если это мои последние слова? — Распизделся тут, — Вова оглядывается, машет сбегающимся старшим — те, побитые и перепуганные, спешат узнать, поскользнулся ли их грозный главарь на льду или просто прилёг отдохнуть после драки. Кащею хочется умирать как в кино — зрелищно и слезливо. Подозвать пацанов дрожащей рукой, раздать каждому по наставлению, потрепать по макушкам хнычущую скорлупу, в последний раз взглянуть с улыбкой на небеса. Вот только будут ли хныкать? Будут ли они вообще опечалены, будут ли тосковать по нему? Злость берёт неслыханная от мысли, что сучата устроят праздник, едва только Кащей подохнет, даже похороны ему достойные не организуют, пожалев тратить драгоценный общак. — Ну и пошли вы все, — бурчит Кащей, обессиленно уронив голову на Вовино плечо. Вова снова зовёт его по имени, пытается растрясти под взволнованный галдёж скучковавшихся пацанов. До Кащея уже не дозваться — он, оскорблённый и гордый, благополучно проваливается в темноту. Ковёр Кащею никогда не нравился — нависает от самого потолка до дивана пёстрой глыбой, будто исписанная древними символами пещерная стена. В полумраке узор кажется зловещим и пугающим, в геометрии орнамента мерещатся странные сюжеты и чьи-то следящие лица. Ковёр ещё сильно напоминает об отце, а думать об отце — всё равно что расковыривать свежий рубец. Кащей отворачивается от ковра — и видит сидящего в кресле Вову, безмолвно читающего том Достоевского. — Ёб… — Кащей дёргается и тут же зажимает в боку жгучую боль. Пережидает, вздыхает усталостью векового бытия. — Ты тут откуда нарисовался? — Сижу, — Вова откладывает книгу на подлокотник, круглит настороженно свои карие блюдца. — Ты как? — Как будто меня пьяного отпинали и бросили в сугробе, — Кащей поглаживает успокаивающе повязку и давит зевок. — Чё я сплю вообще? — Не знаю. Пришёл и лёг. — Понятно. А ты тут зачем? — Сижу. Собеседник из Вовы потрясающий. Кащей морщится, скидывает с себя покрывало и медленно привстаёт — бок возмущается и противно ноет, гаденький озноб прокатывается по всему голому торсу. Нигде поблизости не наблюдается хоть какой-нибудь майки, и Кащей смутно припоминает, как пытался переодеть штаны и всё клевал носом на диване, не знает особо, в какой момент вырубился, и уж точно не помнит, чтобы он сам укрывался. Вова как будто его мысли читает: — Ты не помнишь, как здесь оказался? — Так я в сознании был, ты же видел. Вместе в больнице были. — Ты там был не в себе. Больнице они запомнились, безусловно. Порезали Кащея по-божески, не задев ничего важного, — Кащей даже шутил, что рукожопого выродка стоило бы поблагодарить за такую оплошность. Рану Кащею зашили, вот только отлёживаться после наркоза Кащей отказался — очухался едва и поковылял из палаты прочь. Его пытались задержать, но Кащей не давался — рвался на свободу, отказывался от капельниц и таблеток, требовал аудиенции с главврачом, задалбливал своими хриплыми криками всех вокруг до трясучки. Вова крутился рядом — непонятно, как его впустили, вроде не родственник и не жена — пытался поначалу усмирить Кащея и гнал его обратно на койку, но быстро понял, что Кащей не угомонится, пока его не отпустят домой, замученно выдохнул и подключился к уговорам, пустил в ход свою мордаху и принялся забалтывать медсестёр, мол, он будет за пациентом присматривать, возьмёт на себя перевязку и прочие заботы. Парочку в итоге отпустили, лишь бы в больничные стены вновь вернулась тишина — Кащей вёл себя привычно шумно, заполнял собой всё пространство и всем видом демонстрировал бодрость духа. Отрицал свою уязвимость всеми силами, собирался показаться перед родной шпаной невредимым и по-прежнему всесильным, чтобы не кудахтали над ним и не охали от его ран, чтобы не думали, что он тоже — из плоти и крови, как и все они. Кащея ждали из больницы, как мать с родительского собрания — сиротливо и испуганно, тревожно готовясь к худшему. К пацанам он вышел под ликующие возгласы, расправил руки и запел им про Волгу — Вова подцепил его под локоть, отослал всех прочь и повёл Кащея в подогнанную машину. Повёз его до дома — Кащей не затыкался всю дорогу, уже решал вопросы и раздавал указания, гундел про передел территорий и грядущие эпохальные перемены. Вова на всё сдержанно покивал, высадил Кащея у подъезда и попёрся вместе с ним — проследить, чтобы тот не подох, пока весь зашитый будет добираться до своего четвёртого этажа. Сам открыл квартиру, стянул с Кащея пальто, подстраховал, пока тот стряхивал с себя ботинки, предварительно сам ему их расшнуровал, чтобы Кащей не вздумал нагнуться и не треснул по швам. Кащей поспешил от греха подальше в комнату — заботливый Вова пугал его до жути, преследовал и пытался помочь снять одежду, чтобы не тревожить повязку. Кащей всё отмахивался, шутил и хрюкал, бодро уселся на диван снимать штаны и благополучно вырубился. Здесь бы как раз Вове выдохнуть и свалить, но нет — остался зачем-то, пристроился тихо рядом и ждал, когда Кащей очнётся. Собственно, вот он тут и сидит — присматривает, как и обещал. Будто собрался в недремлющую сущность из разбросанных по углам теней, чтобы наравне с темнотой наблюдать и оберегать. — Тебе что-нибудь нужно? — Вова не оставляет попыток побыть заботливым и чутким. — Нужно, чтобы ты съебался. Вова злобно молчит. Кащею его возмущение хочется поместить в рамку, обклеить им стены вместо обоев, набить татуировкой на грудь. — Тебе нужен уход. — Твой через дверь, да. — Ты заебал, Никита, у тебя рана, блять, зашитая. — Да это царапина просто, господи, волчок укусил за бочок. А знаешь, почему? Потому что я на край ложился. — Ты ебанулся? — Вова устало кладёт руку на Кащеев лоб. — Бредишь уже, мне в скорую звонить? — Отстань, — Кащей уворачивается и встаёт с дивана, деловито подтягивая треники. — Я на сегодня и так уже достаточно общупан врачами. Ей-богу, Вова порой приставуч до ужаса — как прицепился к Кащею ещё жадным до драк четырнадцатилеткой, так оно и проявляется по сей день. Кащей бредёт от Вовы прочь — тот упрямо топает за ним следом. — Ну вот куда ты собрался? Скажи, что тебе надо, я принесу. — Благодарствую, но я сам. — Выёбываешься, супергероя из себя корчишь? Слабость боишься показать при мне? — Вова бесится и цепляет Кащея за плечо. — Ну куда ты, блять, пошёл? — Да ссать я иду, заебал! — вопит Кащей, разворачиваясь в дверном проёме туалета. — Пиздец, в собственной хате проходу не дают. Вова открывает рот в порыве что-то возразить — Кащей закрывает перед его носом дверь, вздыхает и закрывает глаза. Выкрадывает себе минутку уединения, смотрит на замызганный кафель, слушает журчание труб. Дело ведь в том, что они ещё никогда подобным образом не менялись местами. Обычно это Кащей — за старшего, мудрого и ответственного, насколько это возможно в его больной картинке бытия. Это он — мчал на заснеженную реку, ещё издалека, спускаясь со склона, видел чернеющие на снегу тела, видел среди них Вову, бежал к нему, вечно лезущему на рожон придурку, падал рядом и взваливал на себя, обнимал и укачивал, пока стирал кровь с бледного лица. Это ему — Вова пачкал красным рубашку — неуместно белую, какой идиот приходит на разборки в белых рубашках — улыбался окровавленным ртом и цеплялся ледяными пальцами в ворот пальто, пока мутнел его поплывший от сотрясения взгляд. И Кащей не может вдруг перестать быть для Вовы опорой — других для тебя нет, Вов, ты уж извини — не может показаться слабым и при других, он уже отпечатался у всех в мозгу чем-то несгибаемым, неуловимым и живучим, на нём броня из театрального эпатажа и базарной суеты, арсенал ухмылок и прищуров, достаточное обаяние, чтобы заболтать и очаровать, достаточная отмороженность, чтобы запугать и вывести не на чистую воду, а на вязкие берега гиблой топи. Так что да, Вов, частично ты прав — никаких уязвимостей и жалости к себе. С другой стороны, это больше про группировку и пацанов, с Вовкой как будто всё слегка иначе: он и всех ближе, и самый проницательный, и самый, зараза, приставучий. Хочет ли Кащей, чтобы Вова о нём заботился? И да, и нет, непонятно, сложно, задолбало, Кащей лопнет от размышлений, а на нём и так уже свежий шов. Когда Кащей заходит на кухню, Вовина беспокойная задница торчит из холодильника — маленький прохиндей вовсю шарится по полкам, звякая посудой и бутылками, шуршит кульками, гремит кастрюльной крышкой. — Ты ещё здесь? Из-за дверцы помимо задницы выглядывает теперь и светлая башка. — Тебе надо поесть. — Аппетита нет. — Ты крови много потерял. — Ты из меня больше попил, не переживай. Вова придирчиво вскидывает бровь — невозможные эти брови, подведенные будто бабским карандашом и непонятно зачем на Вове обитающие, они имеют над Кащеем власть и постоянно норовят показать ему причудливый спектакль без слов. Не отвечает на колкость и продолжает изучать Кащеевы запасы. — Скажи, чем тебя покормить. — А у меня там магазин прям в холодильнике? — Кащей подходит ближе и ставит локоть на дверцу. — Тут есть какой-то суп. — Какой ещё суп… — Кащей недоверчиво смотрит на протянутую кастрюлю в горошек. Открывает крышку и заглядывает внутрь. — Охуеть, откуда у меня суп? Вова настороженно молчит. Кащей не рушит таинственность момента и продолжает бестолково пялиться на кастрюлю, будто ждёт, что та объяснится сама. — Это я, видимо, пьяный сварил и не помню. — Ты серьёзно? — Нет, Вов, я на приколах весь вечер, щас дырочкой в боку ещё присвистну, — Кащей ныряет в кастрюлю носом и морщится. — Он походу прокис. Вова с печальным видом накрывает суп крышкой. — И как быть? — Ну поскорбим над ним давай. — Так а покормить тебя чем? — Хлебушком с горчичкой, самое то после ножевого, — Кащей постукивает пальцами по дверце, выпрямляется и идёт подбирать со стола коробок. — Я курить. — А тебе можно? — Вова убирает кастрюлю обратно в холодильник — чтобы Кащей, когда снова напьётся, выжрал испорченное содержимое, вот спасибо. — Ни в коем случае, курить вредно, ты чё? Узнаю, что куришь, уши надеру. — Я курю при тебе. — Отвратительно, не понимаю, в кого ты такой. Кащей чиркает спичкой, подносит огонёк к сигарете и замирает, когда в кухне раздаётся оглушительное урчание в животе. Встряхивает и тушит спичку, смотрит на Вову так, будто у того котёнок мяукнул из-за пазухи. — Так ты не меня накормить пытался, а сам искал чё-то пожрать? — Проголодался, пока с тобой спорил, — Вова даже не выглядит виноватым. — Так иди домой и там ешь! — почти взмаливается Кащей. — Серьёзно, чё ты тут торчишь? У тебя дел домашних нет? Иди помоги Маратику с математикой. — Я помогаю тебе, — Вова держит взявшийся откуда-то фартук и дёргается к плите. — Давай я приготовлю что-нибудь. — Не вздумай даже подходить к моей плите. Вова! — Кащей вскидывает в Вову указательный палец, беря в прицел. — Стой и не шевелись. А я слеплю пельмени. Вова застывает, вертит в руках фартук с подсолнухами и таращится на Кащея так, будто он схватился за топор. — Ты больной? Какие пельмени? Тебе нельзя перетруждаться, угомонись. — Нет уж, Вовка, меня теперь не остановить, я охуительно настроен на лепку пельменей! — Кащей раззадоривается и с хохотком закуривает, выдёргивает у Вовы из рук фартук и накидывает поверх голого торса. — Ты уж извини, что я всё голяком шастаю, не хочу майку пачкать, вдруг повязка закровит. — Всё хорошо, оставь так, — бездумно ляпает Вова и тут же прикусывает губу. Кащей завязывает фартук за спиной, утыкает руки в бока и смотрит на Вову в сложном молчании. Монотонно гудит холодильник, тикают настенные часы, под окном рычит двигателем чья-то машина. — Я буду месить тесто, — решительно заявляет Кащей. — Но ты после операции. — Попробуй запретить мне. Вова в сомнениях наблюдает за Кащеевыми шебуршаниями, закатывает суетливо рукава. Кащей бьёт дверцей шкафчика и достаёт пачку муки, расчищает на столешнице место под своё кулинарное творение. — Я помогу тогда. — Уйди отсюда, — Кащей упирает ладонь в Вовину грудь, удерживает его так, пока затягивается сигаретой. — Достань лучше из холодильника два яйца. Кащей отворачивается разбираться с мукой. Вова достаёт из холодильника два яйца, несёт их мыть в раковину. Кащей высыпает на столешнице мучную горку, проминает в верхушке ямку. Вова выключает воду, не справляется с приступом криворукости и роняет скользкое яйцо на пол. Яйцо растекается, блестит на свету расколотой скорлупой. Вова смотрит на яйцо, Кащей смотрит на него — как на запечную шишигу, вылезшую показаться хозяевам избы. — Я уберу, Никит. — Ты издеваешься. — Там есть ещё, если что. — Сядь, блять, на табуретку и не слезай с неё. Кащей достаёт из холодильника ещё одно яйцо. Вова послушно садится за стол, подпирает рукой голову и наблюдает, как Кащей, зажав в зубах сигарету, отточенными движениями разбивает оба яйца о край столешницы и сливает желток в стакан, перемешивает вилкой и разбавляет водой. Выливает яичную смесь в ямку мучной горки, добавляет щепотку соли и замешивает тесто. На табуретке Вова сидит ровно минуту, после чего снова поднимает неугомонную задницу и подходит к Кащею, заглядывает с интересом за плечо. — Как будто кратер вулкана, — Вова тянется потрогать осыпающиеся бока “кратера”, получает шлепком по руке, шмыгает носом и оглушительно чихает в Кащееву спину. — Вова! — Кащей бьёт кулаком по столешнице, оборачивается и испепеляет Вову взглядом — тот невозмутимо утирает нос. — Я щас надену тебе на голову сито и выкину тебя на балкон. Вова на балкон не хочет — на балконе холодно, там склад отцовского хлама, там цветные санки с откидной спинкой, там набитые тряпками валенки и лыжные палки, которыми Кащей дрался в школе и которыми он готов подраться прямо сейчас. — А у тебя есть погрызть чё-нибудь, ну там соленья какие-то? — Нет, — резко отвечает Кащей, заставив Вову удивлённо моргать. Солений Кащей не держит с той самой ночи, когда у него на кухне взорвались банки с огурцами. Пересравшийся Кащей тогда подскочил с постели с единственной мыслью — его обстреливают. Жил он с этой мыслью почти полчаса, пока крадучись обходил квартиру, пригибал голову и не дышал, заглядывая в глазок. Именно тогда он всерьёз задумался о том, чтобы хранить под подушкой пистолет. — Не трогай, — цедит Кащей, провожая взглядом щипнувшие тесто пальцы. — И не ешь. — И долго так месить? — спрашивает Вова, демонстративно жуя. — Пока я не решу, что тесто достойно, — Кащей упирает руку в столешницу, другую суёт под фартук проверить повязку. — Ну или пока не умру от внутреннего кровотечения. Вова шелестит фантиком — где-то среди блюдец нашёл конфету, и это возмутительно, потому что Кащей был уверен, что подчистил всё сам. Он слышит это отчётливо — как перекатывается барбариска в чужом рту, как шаг заканчивается совсем рядом, как звякает замок на олимпийке. Под фартук пробирается Вовина рука — осторожно, чтобы не навредить, дотрагивается пальцами до повязки, проверяет тоже на ощупь, как она там. Ничего не говорит, просто осязает бинт. Кащей, чтобы не зацикливаться на Вовиных робких касаниях, отвлекается и скатывает из теста колобок. Долго так скатывает, теряет счёт минутам и Вовино касание — вездесущий барабашка уходит шебуршать по ящикам, находит в одном старые подвесные весы, ходит с ними по кухне и как дурачок взвешивает попадающуюся под руку утварь. — Теперь оставляем на полчаса и уходим, — Кащей накрывает скатанное тесто миской. — Уходим, Вова, не трогай тут ничего! Вова роняет с крючка весов подвешенную сковородку — Кащей хватает Вову под локоть и вместе с ним спешно покидает кухню, будто она вот-вот взорвётся. В комнате Кащей заваливается на диван — в боку будто что-то скребётся и перекатывается, дёргает так, будто оттуда вот-вот отпочкуется маленький Кащей, спрыгнет на пол, пискляво выругается и побежит убираться на кухне, потому что самому Кащею лень. Вова садится в кресло, стихает наконец-то, выражает лицом сочувствие и скорбь. Кащею на этот лик святой богоматери тошно смотреть — настолько, что хочется переползти с дивана на пол, уткнуться в Вовины колени лбом и просить покаяния. — Кто тебя научил всё это делать? Кащей тяжело вздыхает. Силы свои он немного переоценил, перед глазами теперь мельтешат мошки, повисшие плетьми руки гудят и немеют, отдают дрожью в кончики пальцев. — Бабка готовила меня к тому, что я буду жить один, никому не нужный, — Кащей отодвигает фартук проверить повязку — кровит немного, вот и последствия его бурной кулинарной деятельности, ей-богу как с цепи сорвался. Вова при виде крови испуганно круглит глаза. — Не боись, меня предупредили, что такое может быть, я не помираю. Вова недоверчиво пялится на просвечивающие красным бинты. Оглядывает Кащея целиком, выглядящего одновременно бедственно и богемно, и бессовестно прыскает. — Чё хихикаешь, а ну-ка расскажи всему классу. — Мне кажется, ещё никто и никогда не готовил пельмени на грани жизни и смерти. Кащей фыркает и держит руку на бинтах, заклинает рану и уговаривает не выёбываться. — Зато тебе со мной весело, — Кащей ловит Вовин взгляд и подмигивает, улыбается так, чтобы нельзя было не откликнуться. — Весело же? Вова не отвечает, отыгрывает серьёзность, но его выдаёт поползший вверх уголок губ — всегда так и раскалывается, Кащей это в нём обожает до жути. Кащей вроде что-то говорит — не осмысляет сам же, выскальзывает из собственных слов и выпадает в мутное небытие. Ему успевает присниться что-то обрывочное и суматошное: какая-то беготня, драка и горящие балки обрушивающихся стен, пелена дыма и треск проседающей крыши. И среди этого Кащей ищет не выход, а Вову — мечется лихорадочно взглядом, расталкивает чужих и лишних, пытается позвать, но крик глушится, будто в толще воды, пробирается сквозь удары и дым и как на зацикленной перемотке видит удаляющуюся спину, до которой не дотянуться рукой. Сюжеты Кащею плетутся удивительные — раненый сам, но при этом даже во сне продолжает думать о Вове, переживать за дурака и в беспамятстве ловить его ускользающую тень. Что это говорит о нём? Что он идиот, и всё это пронзительно грустно. Глаза он открывает от грохота. Моргает осовело в настенный ковёр, пытается по ощущениям прикинуть, сколько он продремал, оглядывает комнату — Вовы в ней не наблюдается. Смотрит на завалявшийся среди хлама будильник — полчаса давно прошли. — Блять! — поднимается с дивана, обзывает занывший бок сукой и топает на кухню. Вова обнаруживается за столом — обляпанный мукой, в окружении кругляшков из теста, в которые он с крайне сосредоточенным видом вываливает из ложечки фарш. Грохнувшая крышка от кастрюли валяется под стулом, презренная и недостойная Вовиного внимания. Кащей срывает с себя фартук и кидает не глядя в сторону раковины. Вова на оголившегося Кащея смотрит со сдержанным любопытством. — Ну и чё ты вскочил? — спрашивает он, невозмутимо вылепляя очередной пельмень. — Заебал, иди отдыхай, я всё сам сделаю. — Ты делаешь плохое, Вов, ты делаешь жуткие вещи, — Кащей хватается за голову и в отчаянии смотрит на стол, будто он весь завален препарированными лягушатами. Вова хмурится, искренне не понимая возмущений. Он так рвался помогать, так хотел избавить Кащея от забот, в итоге налепил целое войско ублюдских пельменей — кривых, разваливающихся, всем своим видом молящих прервать их страдания. Один из уродцев рождается прямо у Кащея на глазах — Вова старательно проминает пальцами края, что-то выгибает и подцепляет, слепляет кое-как кривой пельмень удручающей формы. Держит его на ладони, будто неведомое ранее чудо света. — Мы дома иногда лепим все вместе, так что я умею. — Не умеешь. Вова возмущённо раздувает ноздри, выжигает на Кащее немигающим взглядом клеймо. Пельмень в его раскрытой ладони драматично расклеивается и разваливается в скорбно выглядящий мякиш. Хохотом они взрываются одновременно. Кащей хрипит и страдальчески держится за отзывающийся болью бок, Вова закусывает губу и краснеет ушами, горестно пытаясь загнуть распадающиеся края. — Ну блять, ну я с душой лепил зато, — смеётся и кладёт недоделанный пельмень к его позорным собратьям, с досадой окидывает рукой засранный стол. — Колбаску крутил, старался, лепёхи делал. Не ценишь меня нихера. — Ой нахуй тебя, фух, — Кащей отмахивается, другой рукой придерживает дёргающий бок. Выдыхает и накрывает горемычные пельмени полотенцем. — Убери их с глаз моих, упокой с миром. Он встаёт из-за стола, подхватывает сигареты со спичками и идёт к окну. Приоткрывает форточку, напускает холода в кухню и закуривает. Смотрит, как разливается темнота по безлюдному двору, как белеют крышами заметённые снегом машины, как через один горят цветные квадратики в пятиэтажке напротив. Вова молча переглядывается с выплясывающими на полотенце цыплятами, поднимается следом и тоже подходит к окну. Вырастает грибом за спиной, касается осторожно повязки на боку, проводит пальцами почти невесомо. — Болит? — У тебя руки холодные и засранные. Вова убирает ладонь, цокает и отряхивает её от муки. Кащей запоздало делает вдох. — Ты не даёшь мне по-человечески позаботиться. — А, так это забота была? — А ты как думал — почему я здесь? — Честно? Был уверен, что ты специально подослан меня добить. Вова не отрицает — так и есть, он Кащею предписан карой за грехи, повторяющимся кошмаром в душные летние ночи, манией, доводящей до отчаяния. Он снова касается кончиками пальцев бинта, ведёт медленно вверх, соскальзывая на оголённую кожу, разгоняет мотыльковую щекотку по напрягшемуся телу, заставляя Кащея словить лопатками озноб. Прижимается вдруг к спине и ловит Кащея в кольцо рук — Кащей настороженно опускает глаза, смотрит, как сочетаются их шрамы на предплечьях — пересекаются, нагоняют друг друга, перенимают очертания. Отголоски драк и лазаний по деревьям, последствия падений с велика и на битое стекло, неудачная попытка перелезть через дачный забор — их пережитые на двоих истории, расписанные на каждом белёсыми выцветшими штрихами. Вова по части касаний суров и загадочен. Обычно это Кащей неугомонен, тянется к Вове на грани безрассудства и сам не замечает, как руки начали жить свою жизнь, оказываясь постоянно то на чужом плече, то на колене, пальцы ловят в прищепку задранный гордо нос или уже зарылись в волосы, пахнущие костром и чем-то неуловимо весенним. От Вовы инициативы прилетают особым уколом под ребро, и чтобы подобного добиться, нужно пойти на крайние меры — попробовать немножко умереть, например. Естественно, Вова не будет нежничать напоказ, так что это он ещё и долго подбирал момент, искал укромное место и вот нашёл — лапает полуголого Кащея у незанавешенного, блять, окна. Кащею бы расхохотаться до звона стёкол, но жалко зашитый бок. Так не хочется спугнуть миг идиллии, но и не поддеть за трогательный порыв он не может. — Соплежуй. — Заткнись, — бурчит Вова недовольно. В бок больной не пихает и на том спасибо. — Я много сегодня пережил. — Ты? — Кащей не сдерживает хохоток. — Что ж, сочувствую. Сильно намучился? — А с тобой как не намучиться? Ты и так ураган, а тут ещё и раненый. Как в жопу ужаленный. — Ты извини, я после ножевых всегда немного нервный. — Учту. Но больше так не делай. — Хорошо, никаких больше ножевых, а то ты расстраиваешься. — Очень. Есть в этом что-то издевательское, вонзающееся больнее заточенных лезвий. Кащею с Вовой сложно себя сдерживать — в нём нежность томится совсем неуместная, ублюдская в своей нелепости, так и рвётся поцелуями на вытянутую шею и на сбитые в кровь костяшки, надламывает в суставах пальцы, тянущиеся касанием к призывно очерченным скулам и к линии нахально изогнутых губ, рёберную решётку дробит пулевым, когда Вова, шальной и пронзительно улыбчивый от выпитого, падает рядом и укладывает голову Кащею на колени, подпевает гитаре и жмурится от дыма костра, слишком разморённый и беззаботный, чтобы замечать Кащееву руку, наглаживающую его горячее плечо. Вова почти перестал шугаться от Кащеевых замашек, уже не ерошится неприрученным зверёнышем и не вырывается возмущённо, и иногда в нём щёлкает что-то ответное — взведённый курок пистолета, направленного прямиком Кащею в рот — и он льнёт сам, растапливается и смеётся тихо, прирастая к плечу и носом уткнувшись в изгиб шеи. И Кащей в такие моменты неизбежно шалеет, забывая напрочь, кто он и зачем, по чьим головам шёл и кого забивал до звенящих кулаков в темноте подворотен — всё тёмное и гиблое в нём сводится к нулю, разбиваясь о дурное и кружащее голову желание зацеловывать Вову на крыше в июньскую звёздную ночь. Кащей бросает взгляд на часы — время двадцать минут девятого, стрелки складываются в чёткий треугольник на циферблате. Как будто маленький домик, слегка покосившийся и с чуть съехавшей крышей, развалится с неумолимым бегом минут — у них с Вовой только такой и может быть. Домик с детского рисунка, неумелые, но старательные каракули — Кащей и сам рисовал такие в детстве, правда, тогда ещё не знал, кого к себе подселить. — Я подумал про Вовку и Дядю Фёдора, — говорит вдруг Вова, и его голос въедается мурашками в каждый позвонок. — Они действительно могли бы все между собой дружить — и пацаны, и животные говорящие. И серия про деревню как раз могла бы происходить в Простоквашино. И тогда все бы приехали туда праздновать Новый год — в деревню, где Кеша хотел повеситься. Кащей выдыхает неспешно дым и роняет вбок голову, соприкасаясь с Вовиным лбом. Так и стоят сросшиеся — как попугайчики-неразлучники, живущие в ателье через дорогу по ощущениям целую вечность, как спасённая из пожара очень неправильная икона. — Я так рад, что ты здесь, — Кащей улыбается их отражениям на стекле. — Я тоже рад, что ты не сдох. — Только после тебя. Нет, хуйня, не так, — Кащей хлопает Вову по сложенным рукам. — Помнишь, как пелось? Пусть всегда будет солнце, пусть всегда будет небо! — У тебя швы разойдутся, — Вова пытается прервать спонтанный кухонный концерт, смешком щекоча плечо. — Пусть всегда будет Вовка! Пусть всегда буду я, — пропевает Кащей с артистичным надрывом, слыша, как эхо со звоном ударяется об облезлый потолок. Этажом выше кто-то возмущённо проезжается ножками стула по полу, врываясь в их обособленную картинку бытия напоминанием, что остальной мир всё ещё существует. Напоминает о себе и ноющая болью рана, но Кащей и на это не обращает внимание, так и застывает с тлеющей в руке сигаретой, слушает размеренное тиканье и шелест дыхания у плеча. Вова в этот вечер от него так и не уходит. // Кащей всё равно узнаёт о случившемся — едва выныривает из дней беспробудного пьянства, жмурится на едкий электрический свет и на ощупь пытается ухватиться за реальность. Реальность звучит как выстрел в ночи. Сияет белым снегом, посыпающий пеплом чёрный проём окна. Без новостей Кащей не остаётся — нельзя отшить от улицы того, кто вшит в неё намертво чёрными нитками, кто собирал на ладони полуденные тени, шутливо переглядывался с бездной тёмных подворотен и пустил всюду связи, будто корни в промёрзлую почву. Кащея не оторвать от улицы, потому что она сама его выбрала, потянулась в руки приручаться и пообещала свернуть ему однажды шею — ну или Кащей свою избранность просто выдумал, лишь бы не признавать, насколько он на самом деле одинок. Наверное, Кащей узнаёт о случившемся даже раньше, чем Вовин отец. Раньше, чем предавший всех Марат. Раньше, чем спрятанные за решётку пропавшие мальчики, не подозревающие, что их хвалённый Питер Пэн бесславно сдох и никогда уже не унесёт их в чудесную Нетландию. “Гнались за ним и подстрелили в спину”, мрачно сообщают Кащею, и Кащей не может отогнать от себя картинку, не может избавиться от мысли — как же ты бежал, мой глупый мальчик, как же ты в этот момент был красив. В конце концов, у всего есть плюсы — за Вовку не нужно больше переживать. Не нужно одёргивать его от безрассудств, встречать его с драк побитым и по-ребячьи довольным, наблюдать под неспешный затяг, как он сеет хаос везде, до куда сможет дотянуться. Эта дрянь не посмеет больше ему дерзить и нагло пользоваться своей неприкосновенностью, не ухмыльнётся хищно, играясь перед лицом перочинным ножом. Не ляпнет с умным видом немыслимую чушь, не разнесёт Кащею кухню и не налепит самые уродливые пельмени на свете. Не улыбнётся своей невозможной, от которой всегда предательски ныло по чему-то позабытому и солнечному. Кащей смеётся. Не помнит, как оказывается на полу, подпирает спиной облезлую стену, прячет в ладонях лицо. Не помнит, как смех переходит в протяжный вой. Время стынет, тесная квартирка услужливо кутается в могильную тишину. Взгляд ловит циферблат часов — стрелки замерли на восьмёрке и четвёрке. Кащей чует в этом шутку вселенной — ему самому отчего-то не смешно. Послышавшийся в коридоре скрип половицы всего лишь мерещится — нарисованный маленький домик теперь всегда будет пустой. .