Требуй тьму, но не просись на свет

В комнату должен был ворваться ветер, но вместо этого ворвался голос. Он произнёс: — Как интересно. Акцент, с которым говорил вошедший (впрочем, Мастер так и не увидел, как он зашёл) был ему знаком. Если честно, порой ему казалось, что Воланд появляется из ниоткуда, как мираж или больная фантазия (и чаще по вечерам), а потом рассеивается, оставляя после себя только догадки, которые в целую картину Мастер пытается сложить каждый раз, но у него не выходит. Кто бы только знал, как порой его мучили головные боли! Он думал, он предполагал и порой с ужасом надеялся, что это всё не просто галлюцинация. Какое счастье, что присутствие Воланда запоминало пространство: где иначе лежащей подушкой, где отодвинутым стулом, где не той страницей романа, что он никак не мог закончить. Как хорошо было бы однажды проснуться и увидеть, что роман дописал себя сам! Но пока из автономного у него только разговоры с человеком, которого мало кто видел, но при этом абсолютно каждый знал. — У вас большое продвижение в романе, — заметил Воланд. — Несколько новых глав! Мастер кивнул. Листы в чужих руках зашуршали, после они останутся доказательствами того, что Мастер был в своём доме не один. — Я не спал, нашло, как сейчас говорят, вдохновение. — Вдохновение, — с пониманием кивнул Воланд. — Или муза. Так ведь тоже говорят? Мастер кивнул. Его муза имела прекрасное имя. И вслух читала ему прошлые главы. С её голосом даже самые ужасные события приобретали какое-то очарование. Они пленили его. И он хотел услышать новые главы её голосом тоже. Но пока мог только писать и проветривать квартиру от дыма. В саду из-за дождливой погоды его курить не тянуло. А дома… без гостей он мог себе позволить такую вольность. — Мой дорогой друг, — улыбнулся неожиданно Воланд. Казалось, что он понимал его мысли сейчас. — Маргарита — ваша Муза и Любовь. Без всяких сомнений. Но я кое-что заметил. Позволите спросить? Его улыбка будто бы стала ещё шире. Она напоминала Мастеру о том, что собеседник перед ним очень опасный. Он из породы хищников, даже если вежлив до тошноты. Впрочем, от вежливости Мастера никогда не тошнило, а вот от блеска в глазах он почувствовал первый позыв. Он шумно сглотнул. Ему казалось, что он уже слышал эти слова. Что они так или иначе в его голове появлялись вопросом. И, наконец, Воланд озвучил их: — Так почему же тогда во всех ваших текстах... есть только я? Где Ваша Муза, Мастер? Куда она пропала? Её улыбка. Её походка. Её просьбы рассказать о чём-нибудь ещё. Где Маргарита, Мастер? Где её вписанный в историю силуэт? Хотя бы тень, Мастер. Но рукопись мелькала только именем «Воланд». И он это видел. Сущий Дьявол. Сатана. И он среди людей, что не верят ни в бога, ни в чёрта. Мастер не верил тоже, но вокруг него происходили и происходят дальше события, которые оставляют сомнения. Мастер сомневался даже в себе. — Почему же здесь нет ни слова о Маргарите? — Воланд поднял руку со сшитыми листами рукописи повыше. — Она ведь достаточно интересна, чтобы повлиять на ход событий? — Я не думал об этом, — соврал Мастер. — И я ещё не закончил роман. — Это прискорбно, — улыбка исчезла с лица Воланда. — Но я надеюсь, что вы уже знаете, как всё закончится? Мастер хотел кивнуть, но замер. В таком тонком деле, как написание романа, сложно быть уверенным до конца. Некоторые люди пропадали из квартир. Некоторые умирали. А кто-то оставался до самой старости. И как в таких сменяющихся событиях выбирать лица, которые будут фигурировать на этих листах? Может быть, все эти трагедии — это его вина? Хотя, если бы он имел такую власть, он бы вписал имя Маргариты сразу, и не добавил бы ей ни мужа, ни печали в глазах, ни усталости от богатой жизни. Она была бы всё той же его любимой Марго, и была бы свободной. Может быть, она бы даже была сейчас с ним. — Ничего, — Воланд положил рукопись на стол, будто бы понял, что Мастера тревожат мысли не только о будущем романа, но и о своём, в частности. — Я видел много писателей за свою долгую жизнь. И почти никто из них не мог наверняка знать, что получится в итоге. Мы можем лишь предполагать. Мы? Мастер невольно усмехнулся. — Мы? — переспросил он. — Вы, — исправился Воланд, и только больше этим запутал. Его слова не внушали уверенности в том, что всё реально. — И тот я, который вписан в вашу историю. Мне нравится, насколько загадочен тот я. — Этот вы, который сейчас передо мной, тоже загадочен. Воланд улыбнулся. — Стараюсь. — И хоть убейте, я совсем не помню, как вы зашли. Воланд сверкнул своими глазами — снова опасно. Снова привычно. — Осторожнее со словами, дорогой мой друг, они имеют слишком большую силу. Вам ли не знать, как писателю. Но как писатель Мастер знал только цензуру и никогда самоцензуру, иначе бы ему хватало на то, чтобы оплачивать этот дом и дальше. Сообщество писателей закрыло перед ним дверь, а всё из-за того, что он написал о Пилате. И он не мог оставить этот труд погибать, поэтому вшил его в новый роман, как вшивают заплатку в самые любимые вещи, с которыми сложно проститься. И вот — роман на столе. Воланд прожигал его взглядом, словно рентгеновским лучом, а мысли так или иначе крутились возле Марго. Возле того, что нигде её нет. Мастеру захотелось вновь закурить, но перед гостем он не решился. — И всё же. Зачем вы тут? Воланд развёл руками. Его трость осталась возле стола, а сам он шагнул ближе к Мастеру, доставая из кармана своего пальто портсигар. — Не желаете закурить? О, Мастер желал. Но Воланд словно читал его мысли. Или знал их наверняка. Это напрягало каждый раз. И всё больше убеждало Мастера в том, что он бредит. — С радостью. Внутри оказалось ровно две сигареты. Мастер взял одну и, как по волшебству, в свободной руке Воланда оказалась зажигалка. Мастер закурил и вновь повторил свой вопрос: — Я не против гостей, но предпочитаю знать, с каким умыслом они приходят. Поделитесь со мной, дружище? — Должен заверить вас, что я не имею никакого злого умысла на ваш счёт. Я пришёл, чтобы ознакомиться с новыми частями романа, что вы пишете. Я ведь один из тех, кто ждёт концовку. Наряду с прекраснейшей Маргаритой. Вы виделись с ней? — Давно, — Мастер шагнул ближе к открытому окну, чтобы выдохнуть дым в сторону улицы. — Если у вас нет злого умысла, то какой есть? — Только интерес, дорогой мой друг. — Раз уж так. Что вы думаете о моём романе? — Как я и сказал, думаю, что он интересен, — Воланд улыбнулся. В этой улыбке не чувствовалось того зловещего оттенка, который Мастер всегда наблюдал. Или же просто приписывал этому человеку. — Не потому ли этот роман вам интересен, что в нём есть вы? Воланд рассмеялся. — Вы хорошо меня знаете, — он ненадолго замолчал. Когда его голос зазвучал снова, он был спокоен. — А ещё я ожидаю, что Марго появится на страницах вашего романа. Написанная вашей же рукой. Интересно, она будет там такой же, как и в жизни… или же изменённой вашим воображением. Мастер пожал плечами. Сигарета тлела, и он ощущал её вкус на языке. Это не могло быть иллюзией. Не могло быть просто галлюцинацией. А если всё же могло, то, значит, его разум не просто воспалён, он расширен до таких пределов, что от выдуманного дыма он ощущает даже резь в глазах. — По-вашему, я Сатана? — Воланд остановился совсем рядом. Плечом к плечу. Мастер задел его, когда повернулся в сторону. Он остался стоять полубоком, чтобы смотреть на гостя, а дым выдыхать в окно. — По-моему, — задумчиво заметил Мастер, — вы образ всего того, что не может быть в одном человеке. — Но может быть в Сатане? — Или в воображении. — Хотите сказать, что таких людей, как я, не бывает? Ох, кто его знает, что Мастер хотел сказать. Он и сам терялся в догадках. Он всё ощущал и при этом всё это было нереальным. Почти как сон, только проработанный в деталях. Когда он видел Марго? Он ответил, что давно, но он не смог бы назвать точную дату. Не смог бы вспомнить, как пахла её кожа. Или что она приготовила ему на обед. Её было так много… и её не было совершенно. — А такие люди, как Марго… они бывают? — Воланд спросил это тише, чем следовало. Словно открывал какой-то секрет. Мастер отвёл взгляд, но не развернулся. Воланд мог смотреть на него, мог прожигать своим внимательным взглядом. От него ничего бы не скрылось, даже если бы Мастер повернулся к нему спиной. Но потому Мастер и не отворачивался — он знал, что это бессмысленно. Это как закрывать плотно дверь, которая не имеет замка. Любой желающий всё равно сможет её толкнуть и попасть внутрь. Хорошо, что на его двери пока что ещё был замок. — В мечтах уж точно, — улыбнулся Мастер. — И после этого вы всё ещё допускаете мысли о том, что выдумка я, а не ваша прекрасная Марго? — удивился Воланд. Идеала не существует — попытался иными словами донести он, но Мастер был к Воланду не то глух, не то снисходителен до забавы. Он улыбнулся. — По правде говоря, — признался Мастер. — Я не уверен в том, что вы оба реальны. — Вот оно как, — Воланд кивнул, будто бы прекрасно всё понял. И Мастер был уверен, что он точно не оскорбился от такого ответа. Для человека (если он человек), который приходит слишком внезапно и также внезапно уходит, он точно не имел никакого права на обиду. Мастер затянулся в последний раз. И Воланд будто бы снова прочитал его мысли, потому что снова открыл портсигар. Внутри оставалась одна сигарета. — Вы меня искушаете, — ответил Мастер, прежде чем потянуться ко второй сигарете. — Не отказывайте себе в таком простом и лёгком удовольствии. Когда ещё вам предоставится шанс просто перекурить в спокойствии? Без надсмотрщиков и охраны. Без медсестры, что вкалывает морфий. Почему-то Мастер подумал о больнице, хотя это было неуместнее всего. — Вы правы. — Конечно, друг мой, — Воланд достал зажигалку. Всё повторилось так быстро. И в глазах отразилась тонкая полоска огня. Мастер затянулся снова, до лёгкого головокружения. И улыбнулся. — Я думаю, что, если я впишу в роман Марго, я сделаю её ведьмой. — Вы питаете странную страсть ко всякого рода нечисти, — рассмеялся Воланд. — Мне это нравится. Это добавляет вашему роману жизни. — В жизни нет столько чертовщины, сколько есть там. — Вы мстите неугодным и спасаете обременённых, — Воланд положил руку на чужое плечо. Мастер напрягся, но ничего не сделал. Остался неподвижно стоять и рассматривать сад. Вернее то, что от него оставалось. Мастер не ухаживал за этими цветами. Не срывал сорняки, что проросли даже рядом с его беседкой. Это место казалось красивым, но заброшенным. — И всё вашими руками, — заметил Мастер. Воланд сжал его плечо с улыбкой, будто бы благодаря за такую большую роль. — Если бы вы нашли в себе смелость потребовать что-либо с меня сейчас. Здесь. Я бы исполнил ваше желание. — Двух сигарет предостаточно, — усмехнулся Мастер. Рука с его плеча исчезла сразу после ответа. Воланд одобрительно хмыкнул. А потом понизил голос до шёпота. — А как же Маргарита, мой дорогой? Мастер с жадностью втянул в себя дым и вместе с ответом выпустил его наружу: — Разве могу я требовать о её присутствии? Только надеяться и ждать, подумал Мастер. — Если вы диктуете правила там, — Воланд обернулся. Рукопись на столе шелохнулась. Страница перевернулась будто бы от ветра. Но так было проще думать. — То почему не можете здесь? — Потому что иначе я совсем перестану отличать реальность от собственного вымысла. — Вы всё ещё сомневаетесь во мне? — Воланд сощурил глаза. Мастер хотел поднести сигарету к губам, но поднёс к ним только свои пальцы. Сигареты не было… а он и не заметил, как скурил её. Как затушил. И как выбросил окурок в открытое окно. Дыма не осталось. Ветер его полностью с собой унёс на улицу. На ту свободу, о которой грезила его Марго. И о которой он грезил сам. — Я реальнее, чем это место, — возразил Воланд. Его голос стал злым, как при разговоре с Бездомным. Но, вопреки этим звукам, руку Мастера он обхватил осторожно, чтобы опустить вниз. Подальше от губ. — Хотите доказательства? Мастер оказался прикован к чужому взгляду. И чужой рукой он удерживался на месте у окна. Ветер задул совсем с другой стороны. — Позвольте кое о чём Вас спросить, мой дорогой, — проговорил Воланд. — Скажите мне, где вы сейчас находитесь? Чьи голоса слышите. Чьи шаги можете распознать. Чей шёпот за стеной заставляет не спать ночами? Вопросы, вопросы, вопросы! Мастер перестал видеть сад. Перестал видеть свой дом. Он стоял на балконе психиатрической лечебницы и не мог пошевелиться. Воланд держал его руку своими пальцами. А во второй руке он сжимал свою трость. Она была у стола… была же? Хотя не было и стола. Не было, видимо, ничего. — Я реальнее ваших желаний, в которых вы так и не смогли разобраться, мой дорогой. — Кто вы? — Мастер нахмурился. Этот вопрос он задавал и страницам своего романа. Но как бы не пытался он копать вглубь, как бы не пытался карандашом распознать истину, настоящая личина Воланда так и оставалась для него сокрытой. Сатана. Но не тот образ, который можно было бы отыскать в религии. — Я часть той силы, что вечно хочет зла, — напомнил Воланд. — И вечно совершает благо, — продолжил Мастер. — Это то общее, что есть между мной и тем мной, который написан вашей рукой, мой дорогой. — Они будут обвинять вас в смерти, но вы не убивали. Вы просто видели то, что не замечали другие. Разлитое, например, масло. Воланд добродушно похлопал Мастера по руке и, наконец, отпустил его. Трости больше не было. Как не было и балкона. Вновь Мастер стоял в своём доме, а возле него стоял Воланд и смеялся. — Мне нравится, как вы всё это здорово продумываете! Не хотите добавить больше безумств? И, конечно же, несравненную Марго. Думаю, ей подойдёт полупрозрачное одеяние. Воланд улыбался, но в этой улыбке не было пошлости, только понимание человеческих желаний и их взглядов на красоту. Тело… оно занятное, Воланд бы с этим согласился. Что до души? Этот разговор бы занял целый вечер. А временем, увы, они не располагали. Скоро должен был начаться обход. — Как думаете, — Мастер опёрся о подоконник спиной и скрестил руки на груди. — Что бы тот Воланд сделал дальше? — Думаю, он бы устроил бал, куда созвал бы многих плохих людей. И сделал бы вашу Марго королевой бала. Мастер задумчиво кивнул. Королевой. Воланд не зря выбирал это слово, он точно знал, насколько отдалённой и красивой Мастер считает Маргариту. И насколько им не суждено быть вместе. Как бедному писателю и Королеве. — А потом он позволил бы Марго потребовать что-то от него в ответ, — Воланд улыбнулся. — Как думаете, прекрасная Марго потребовала бы вас или ограничилась бы двумя сигаретами? Голос намекал на смех, но Воланд даже не улыбался. Он будто бы задевал те струны души, которые играли совсем непривлекательную музыку. Мастер скурил две сигареты, и так и не потребовал ничего в ответ. Воланд с ним играл. Или играл на нём — это всегда чувствовалось при каждой встрече. И все они были случайны. Внезапны. И желанны, как перекур. Это только казалось простым. Но кто бы рискнул бросить что-то настолько привычное и приятное. Из мелочей состояла жизнь. А если всю эту мелочь выбросить, то, что осталось бы в итоге? В итоге оставался Мастер и Воланд. — Тремя, — ответил Мастер, но не дал Воланду руку засунуть в карман пальто, чтобы достать портсигар. Тот должен был оставаться пустым. Но если бы он не оказался пустым, то всё стало бы понятно. Не осталось бы сомнений в том, что он совершенно точно обезумел. — Мой дорогой, — Воланд накрыл руку Мастера своей, призывая отпустить его сейчас же. Но Мастер не отпустил. — Я полагал, что вы устали, но чувствую, что сил у вас достаточно. Тогда не тратьте их понапрасну и садитесь за свой роман. То, что происходит там, вы понимаете, всё же, гораздо лучше, чем то, что происходит здесь. — Просветите меня, — попросил Мастер. Воланд будто только этой просьбы и ждал. Такой уверенной, отчасти злой, похожей именно на требование, а не на слепую мольбу отчаявшегося человека. — Зачем же, позволите узнать? Когда Вы так запутаны, Вы пишете ещё лучше, чем в трезвом уме! Мастер был трезв и сейчас, правда рассудок его не был в том порядке, в котором должен быть у людей. Он был опьянён в душе, но не телом, которое слушалось его хорошо. — Я всё ещё никак не могу вас понять, — Мастер покачал головой. Он разжал пальцы, но рука Воланда осталась на месте, и стало непонятно, кто и кого теперь держит. — Я знаю, что сделает Воланд дальше. Он устроит бал. Но что сделаете вы? — Вас интересует, что сделает Воланд, который стоит перед вами? Как занятно. А что бы сделала Маргарита, если бы стояла здесь? Или если бы находилась там, на балу? Может быть, это куда важнее всего остального? — Вы думаете о ней больше, чем я, — возразил Мастер. — Я рад, что вы это заметили, мой дорогой. Ответьте же мне, почему везде есть только Воланд. И нигде нет её? Мастер не знал и ответа у него не было. Воланд обхватил руками его плечи и чуть встряхнул. Мастер нахмурился, но всё ещё ничего не сказал. — Хотите знать, что сделал бы я? — уточнил Воланд. Мастер не рискнул ответить ни «да», ни «нет». В горле пересохло и ему снова показалось, будто он стоит на балконе. А внизу огромная пропасть. Там город такой крошечный, будто бы игрушечный. Его можно так легко сломать. И он ломал его своим романом. Он вписывал туда знакомые ему имена. Если бы не встреча с Воландом, он не начал бы писать. Не назвался бы Мастером. Он не стоял бы здесь, не понимая, по-настоящему ли ветер задувает в дом. И есть ли ещё одна сигарета в портсигаре самого Сатаны. — Мой дорогой, — мягко позвал Воланд. — Держу пари, что вы сами знаете все ответы. Мастер был уверен, что стоит не у окна, а на балконе. И что если эти руки толкнут его назад, он упадёт с такой высоты, что умрёт до того, как достигнет земли. Порой его посещали безутешные мысли, что таков и будет его конец. Но вот он посмотрел Воланду за спину, увидел свою квартиру. Увидел ту причину, по которой он всё ещё открывает глаза. Голосом Воланда в голове пронёсся вопрос: почему причина не носит женское имя? — Лучше перепроверить эту теорию, — внезапно подал голос Мастер. Спокойно и сухо, хотя сердце его стучало неровно. — Что бы вы, Воланд, потребовали от меня, если бы была такая возможность? Воланд рассмеялся, но не сразу. Поначалу он удивлённо замер, будто бы действительно взятый врасплох. Чего он не ожидал, так это смены ролей. Мастер заметил эту заминку. И как же он был этому рад! — Я бы потребовал что-то ужасно человеческое, — ответил Воланд, улыбаясь Мастеру. — Но потребую просто закончить роман. Ведь это вам под силу. — Требуете не для себя? — Отнюдь. Это очень эгоистичное желание. Мне ведь действительно интересно, чем всё закончится. Мастера похлопали по плечам, взглянули ему в глаза и усмехнулись. — Потребуйте что-то для себя, — настоял Мастер. Воланд стал серьёзным. А он продолжил: — А я потребую правды для себя. Ваше требование взамен на правду. — У вас большое воображение, мой дорогой, — заметил Воланд, впрочем, он развёл руками и больше ничего не сжимало плечи Мастера. Больше не было давления. Но дышать проще не стало. — Я дам вам несколько подсказок. А вы сделаете для меня что-нибудь человеческое. Удивите меня. Это очень легко или очень сложно. Зависит от человека. Если бы перед Мастером действительно стоял сам Сатана, он бы не знал, как его удивить. Что-то настолько древнее видело всю историю мира. Но испытывало ли оно все эти истории на себе? Чувствовал ли Воланд мир своей кожей, а не памятью? Роман на столе не давал ответов. Воланд перед ним не давал ответов тоже. — У меня будет два вопроса, — сказал Мастер. Почему-то эти слова дались ему тяжело. Для человека, проживающего в неведении, лучше и дальше оставаться слепцом. Воланд широко улыбнулся. — Задавайте свои вопросы. И действуйте. Первый вопрос прозвучал так: — Где я сейчас нахожусь? Воланд всё ещё улыбался. Он ждал второго вопроса. Второй вопрос прозвучал так: — Вы и Марго — вы есть на самом деле или это всё я выдумал сам? Для романа или для себя — Мастер уже этого не знал. Воланд залез в карман пальто, достал портсигар и вложил его в чужие руки, как ответ на один из вопросов. — Мой дорогой, — сказал он, посмеиваясь, — мною уважаемый Мастер. Зачем же задавать именно такие вопросы. Вы не доверяете ни слуху, ни ощущениям, ни глазам? Это всё может быть по-настоящему, даже если потом внезапно исчезает. Осмотритесь, кого вы видите сейчас? И где находитесь? Воланд наклонил голову к плечу, а Мастер осмотрелся. В одно мгновение это был его дом, в другое мгновение — это была его тюрьма. Больница. То место, где, скорее всего, его настигнет либо смерть, либо Воланд. Он был. Непонятно, насколько настоящий и реальный, но ощутимый точно. Мастер для верности протянул руку и потрепал чужое плечо. Пальто под пальцами было прохладным от ночного воздуха. Воланд стоял перед ним не прозрачной дымкой, а настоящим человеком из плоти и крови. Его было слышно. Портсигар в руке тоже был настоящим, но заглядывать внутрь Мастер не спешил. Это слишком быстро развеяло бы мираж. — Я буду милостив и оставлю за вами право двух вопросов на потом, а пока — что человеческое вы бы могли мне предложить? Мастер сжал портсигар в пальцах. Он надеялся, что тот будет пустой. — Нет ничего более человеческого, чем доброта, это вам знакомо, — Мастер дёрнул уголком губ. Воланд на этот раз нисколько не удивился. Однако, его спокойствие всё равно было нарушено чужой рукой. Мастер неловко положил ладонь на чужой затылок и несколько бесцеремонно потянул к себе. Объятия случились так внезапно, что Воланд застыл на месте. А Мастер подумал: живой. Ощущается всею кожей. Подумал: настоящий. И крепче обнял, двумя руками оплетая плечи, как обычно обнимают старых друзей или ту часть семьи, что за жизнь видишь раз пять, не больше. При редких юбилеях или на похоронах того, что так до юбилея и не дожил. — Что же, что же, — проговорил Воланд и после ладонь свою положил на чужую спину. Мастер расслабился, что было хорошим знаком. — Это очень по-человечески. Только Мастер был уверен, что ему это было нужнее, поэтому промолчал. Он постоял так у окна некоторое время, а потом прервал объятия, разжав руки и отступив назад. Воланд посмотрел ему в лицо и вежливо улыбнулся. — Мой дорогой, вы умеете удивлять. Вы сомневаетесь в настоящем и верите в невозможное. Вы требуете простого, но сами творите невероятное. — Это просто бумагопомарка, — посмотрел на стол Мастер. Как хорошо — он дома. Даже если дом этот ненастоящий. — Это целая жизнь, — возразил Воланд. К его акценту Мастер настолько привык, что, когда слышал чистую речь, начинал напрягаться. Она казалась инородной. Попыткой его обмануть. Как же говорила его дорогая и горячо любимая Марго? Он не помнил, когда слышал её голос в последний раз. Он просто знал, что звучал тот, как музыка. И всегда заставлял его улыбаться. — Всё, что вы любите или ненавидите, находится там, — продолжил Воланд. — А реальность полюбить сложнее, — Мастер вздохнул. — Что ещё человеческое вы пожелаете, дорогой друг? — Представьте, что разговариваете с Сатаной, — Воланд вернулся к столу. Он не подхватил свою трость, но снял с себя пальто и повесил на спинку стула. Ещё несколько страниц романа он пролистнул вперёд, до первого пустого листа. — Что мог никогда не чувствовать Князь Тьмы? — Я не знаю, я бы лучше спросил об этом у него. — У вас будет шанс задать этот вопрос, а пока поразмыслите сами. — Вы знаете, что я не придерживаюсь той версии, которой придерживаются люди верующие, — Мастер опустился на диван, предплечьями он упёрся в свои колени и ненадолго закрыл глаза. — Всё, что не должен делать и чувствовать Сатана… в моём романе он делает и испытывает. — Он ненавидит людей? — уточнил Воланд. — Нет, не думаю. Он не осуждает их за пороки, но не даёт им лгать. Он любит честность. Даже если эта честность — любовь к деньгам. — Значит, он добропорядочный? — Не думаю, нет, — когда Мастер открыл глаза, Воланд уже стоял рядом. А ведь он даже не слышал его шагов. — Он способен делать ужасные вещи. Но он очеловечен. Гуманен. Но он не святой. Воланд этому ответу удовлетворился. Он кивнул согласно. Спросил: — Я присяду? И только после согласия Мастера, опустился рядом на диван. — Понимаете ли, мой дорогой, — Воланд положил руку на плечо Мастера. Тот не напрягся, потому что этот жест уже был ему знаком. — Вы придумали столько всего, что уже запутались между тем, что видели сами, а что придумали для романа. Вы одержимы своим детищем, как и любой писатель. И я не имею никакого права лишать вас воображения. И доли сомнений. Мастер сжимал в пальцах портсигар. Теперь он мог открыть его и убедиться, что он пустой. Или что он наполнен, а пустота есть только в чужой голове. Как у человека больного, накаченного лекарствами и поджаренного электрошоком. — Прошлое, настоящее, будущее. Оно для вас не линейно, — продолжил Воланд. — И стоит ли из-за этого так убиваться? — Я, возможно, скучаю по человеку, которого выдумал сам, — Мастер горько усмехнулся. Воланд утешающе провёл от плеча к лопатке. Задержал тёплую руку и поднялся обратно к плечу. — И одержим тем, кого никогда не существовало и не будет существовать. — Полно, мой дорогой, — отозвался Воланд с вежливой улыбкой. Мастер снова закрыл глаза. А когда открыл их, в комнате всё также было два человека. Он и тот, кто с ним. — А знаете, — посмеиваясь, заметил Мастер. — То, что вы сейчас делаете. Да. Это очень по-человечески. — Что-что? — переспросил непонимающе Воланд. — Утешение, — пояснил Мастер. — Вы меня утешаете. — И вправду, — Воланд тут же убрал руку, но не так, как это делают напуганные или смущённые люди. Он сделал это плавно. — Вы меня удивили, мой дорогой. — Как и вы меня, — усмехнулся Мастер. Грусть ещё немного прослеживалась в его глазах и на уголках губ она застыла, казалось, навечно, но это было уже не так, как минуту назад. — Но я буду милостив и оставлю за вами право ещё двух требований. Воланд рассмеялся, а за ним рассмеялся и Мастер. — Нет, правда, я действительно удивлён. Вы перехитрили самого Сатану, — Воланд хлопнул в ладоши. Вскоре его интерес вернулся к отданной не так давно вещи. — Откройте портсигар. Мастер покрутил его в пальцах. — Вам нечего бояться, что бы вы там не увидели. — Я бы выкурил ещё одну сигарету, — поделился Мастер, но не просто так. — Тогда вам тем более стоит заглянуть внутрь. Но это желание побуждало Мастера держаться от подаренной вещицы подальше и ни за что, ни при каких условиях её не открывать. — Говорят, что не стоит задавать вопрос, на который не хочется знать ответа, — Мастер положил портсигар между ними, как перегородку. Он отделил вымысел от яви, только для себя не уточнив, что здесь вымысел, а что — явь. Человек или портсигар? — Вы, люди, удивительные. Такие непостоянные и такие одинаковые в своих сомнениях, — Воланд в одну секунду сидел прямо, а уже в следующую откинулся на диванные подушки. Расслабился, как у себя дома и снова широко улыбнулся. — Что же, мой дорогой, я сделал то, что мог. Скажите, чего вы боитесь: что внутри будет пусто или там будет одна единственная сигарета? Мастер так расслабиться не мог. Его воспоминания были настолько реальны, что порой ему казалось, будто он находится не здесь. И это его волновало. Даже не так — это его пугало. Ведь обман позволял ему цепляться за надежду, а это дорогого стоило. — Расслабьтесь, мой друг, — попросил Воланд. Протянув руку, он едва коснулся чужой спины. Пришлось приподняться, чтобы потянуть Мастера назад. — Даже, если этого места на самом деле нет и есть о нём только память, разве нельзя насладиться моментом вновь? Попробуйте, мой дорогой. — Время здесь какое-то… Мастер замолчал. Он не видел никаких часов поблизости, а внутреннее ощущение ему подсказывало, что уже потихоньку пора было бы встречать рассвет. Но за окном продолжали мерцать только звёзды. — Хорошее время приятно немного и задержать, — ответил Воланд. Мастер глянул на него украдкой и всё же устроился рядом. Мягкие подушки приняли его в объятия легко. — Закройте глаза, мой дорогой. Мастер медлить не стал и тут же закрыл глаза. Ему хотелось этого отдыха. Ночь без сна потихоньку сказывалась на теле. Он бы не выдержал такого расслабления в бодрствовании. И отчего-то подумалось, что приближённые Воланда слишком легко ему подчинялись, хотя могли бы и дать отпор. Воланд отдавал приказы, но звучали они как дружеское требование: теперь твой черёд лишаться головы. — Мне вот что интересно, — с закрытыми глазами проговорил Мастер. Он не был уверен, находится ли Воланд сейчас рядом на соседних подушках или квартира давно уже полностью пуста. — А вы, дружище, совсем ничего не боитесь? Воланд тихо рассмеялся, чем выдал своё присутствие. — Вы спрашиваете меня или меня, как Сатану? — А в этом есть разница? — В этом всём есть схожесть, как между мной и всем тем, что вы обо мне думаете или пишете. — Но это всё не одно, — догадался Мастер, хотя всё ещё думал, что Воланд непрост, чтобы собрать его образ в голове цельным и неподдельным. Сатана имеет множество лиц, начиная от разных культур, заканчивая человеческим воображением и глупостью. И в Воланде было что-то такое: он был всеми лицами сразу и при этом ни одним из тех, которое было бы достаточно похожим. И всё же: был или не был — это не тот вопрос. — Если вам это нужно для романа, то не стоит добавлять Князю Тьмы уязвимость. Страхи — они для живых. — Людей цепляют человеческие черты. Они должны находить в этом себя. Иначе никто ничего не поймёт. И не почувствует. — Если вам так интересно, что же чувствую я, то это просто, — Воланд коснулся пальцами щеки, он повернул голову Мастера к себе, а тот так и продолжил держать глаза закрытыми. Он всё ещё прислушивался к чужому совету. — Достаточно только слушать. — Пока вы ни разу не обмолвились о том, что вам страшно. — Мне нечего опасаться, но, думаю, я бы мог ощутить страх, если бы события сложились должным образом. — Что должно произойти, чтобы вы испугались? — Что-то, что я никак не смогу контролировать. Мастер усмехнулся. Пальцы с его щеки пропали, но зато появилось стойкое ощущение, что Воланд сейчас его рассматривал. — Это очень человеческий ответ. — Думаете? — Да, я в этом уверен. Я могу открыть глаза? — Я бы крайне не советовал вам цепляться за ускользающее сознание, но если от этого вам станет легче, то вы можете открыть глаза. Вокруг ничего не изменилось. Когда Мастер открыл глаза, перед ним всё ещё был Воланд. А рядом с ними всё ещё была мебель. И так много книг, разбросанных по каждому углу. Кто-то сказал, что чтобы написать свой роман, нужно сначала прочитать их сотни или тысячи. Мастер не был с этим совсем уж согласен, но он читал. Много читал. И был этим доволен. — Вы говорили мне про Музу. Про Вдохновение. И спросили меня, почему же в романе есть только Вы и совершенно нет Маргариты, на это есть один простой ответ. Воланд немного приподнял брови, становясь заинтересованным в этом разговоре. Впрочем, во всех остальных разговорах он был заинтересован тоже, но часть из них казалась ему очевидной, а другая часть приятно удивляла. Не было ни единой причины заглядывать настолько вперёд. Воланду нравилась та часть таинственности, которая ещё оставалась между ними. Она была и правда человеческой. Удивительной даже. Мастер продолжил свою мысль: — Я начал писать роман только после встречи с вами. Тот вечерний разговор, понял Воланд. Он ничего не ответил, а только согласно кивнул. Это не было удивительным для него, но было удивительным осознанием для Мастера. Наконец, снова наступило молчание. Оно было недолгим, когда Воланд прервал его, Мастеру показалось, что на секунду чужие глаза вспыхнули и тут же померкли. — Я сделал для вас одну вещь и обязан сделать вторую. Мастер понимал, что речь идёт не о романе, а о его двух вопросах. Портсигар всё ещё лежал на диване, и никто не смел к нему прикасаться. Мастер бы не позволил так легко его открыть. А Воланд об этом даже и не думал. Он поднял руку, и его ладонь накрыла щеку приятным теплом. Пальцы ощущались не так, а вот вся рука — она будто бы приземляла к месту. — Мой дорогой, пообещаете мне, что не испугаетесь? Мастер обещать этого не мог, но то, что он уже видел, не вызывало в нём дикого ужаса, как предполагалась. Он сам себя удивлял тем смирением, которое смог в себе воспитать. Или же это всё в нём воспитывали лекарства. Мастер был на удивление сговорчивым. И чужую руку он не посмел сбросить со своего лица. Наоборот, он прислушался к своим чувствам, чтобы убедиться, что действительно ощущает тепло. Как ощущал до этого дым и резь в глазах. — Я постараюсь, — всё же ответил Мастер. — Я бы посоветовал снова закрыть глаза, но вам так не нравится тьма, что я не посмею своим требованием лишить вас света. Однако Мастер глаза закрыл и почти тут же об этом пожалел. Во-первых, его не хватило и на одну минуту. А, во-вторых, если бы он за всем наблюдал, он бы, наверное, не позволил бы этому случиться. А с закрытыми глазами его не напрягло чужое дыхание на лице, не напрягло и то, что он точно ощутил приближение. Его погладили по уголку губ, едва коснулись в поцелуе и, не дождавшись ответа, всё прервали болью. Резко. Заныла нижняя губа. Мастер вздрогнул и застонал от ощущения пульсации и вкуса металла на языке. Всё случилось так быстро. Он понял произошедшее, как только раскрыл глаза. Воланд гладил пальцами его скулу и облизывал свои губы, перепачканные его кровью. — Вы всё поймёте потом, мой дорогой мастер, — попытался успокоить Воланд, но Мастер лишь громче задышал. Он пальцами коснулся своих губ и взглянул вниз: да, это точно была кровь. Сам Воланд приблизился к его лицу, чтобы оставить свою метку. Зачем? К чему? Какого чёрта? Мастер вдруг ощутил, что он не в себе и готов взорваться возмущениями, но Воланд утешительно погладил его по лицу. — Мой дорогой, — повторил он, и так тихо, что пришлось унять дыхание, чтобы его услышать. — Вам не стоит ничего бояться. Вы всё ещё можете контролировать ситуацию. И можете отвлечься от боли, правда? Мастер не мог отвлечься от мыслей. А мысли эти крутились вокруг того, что ощущало его тело. А ощущало оно только ноющее чувство наверху и никакого расслабления в остальных частях. Подушки его не обнимали, они просто были, как факт. — Если Вы позволите снова, — проговорил Воланд, и это было впервые, когда за его словами не последовало улыбки. Обычно он был куда более авантюрным и идейным. Но следующая его мысль звучала серьёзно. — Я помогу вам. — Что вы задумали, Воланд? — обеспокоенно спросил Мастер. Ему хотелось вскочить с дивана, но он не мог сосредоточиться на этом. Не мог. Его тело слушалось плохо. Очень, очень плохо. Воланд провёл большим пальцем под его нижней губой, стирая кровь. — Если вы научитесь меня слушать, мой дорогой, то вы перестанете задавать столь глупые вопросы, — казалось, что Воланд был рассержен, а голос его был суше соломы, но взгляд всё ещё время от времени горел, будто бы останавливая само время. — Вы не ответили. — Как и вы, — коротко заметил Воланд. Он мог бы подождать ещё, но боль слишком сильно отрезвила Мастера. Дала ему почувствовать вкус жизни, от которого люди обычно бежали или сходили с ума (но в том случае, если сбежать не удавалось). Жизнь такая короткая, но такая полная на страдания. Воланд стёр выступившие капли крови. Ему становилось сложно сдерживать порывы Мастера подняться и куда-то уйти. Может быть, Мастер бы закрыл окно и всё бы прекратилось? — Я сделал две вещи для вас, — пояснил Воланд после недолгого молчания. — Одна ответит на вопрос о том, насколько это всё реально. А вторая — насколько реален я. Предложение закрыть глаза в этот раз не было исполнено, и Воланд вздохнул, как вздыхали люди до него целыми столетиями. Пришлось приблизиться к лицу так, под внимательным взглядом Мастера. Его желание отодвинуться ощущалось физически, но куда бы он не пытался двинуться, двигалось только пространство, а он оставался на месте. На бесконечном диване, который невидимым образом заставлял его замереть. Воланд был из породы хищников, эта мысль снова посетила голову Мастера. И когда чужие губы коснулись его губ, он ожидал, что это отразится на нём новой болью, но, вопреки всему, неожиданно пульсация прекратилась. И кровь остановилась тоже. Опасный, всё ещё думал Мастер, ощущая, как по его губе плавно скользнул язык. Один раз, второй, не оставляя за собой никаких следов. Губа всё ещё была прокушена, но никак Мастера не беспокоила. Его больше напрягало то, что он видит перед собой. Что его взгляд прикован к Воланду, а тот, не меняясь в лице, касается его так, как не посмела бы коснуться Маргарита. Его любимая Марго, которой он не посвятил ни строчки. На которую не выделил лишних мыслей. Он оставался в пределах нормы хорошего отношения, и, кажется, он так и не скатился в то обожание, которое ему так тепло приписывали другие. — Я же обещал, что помогу, — заметил Воланд. И он помог, понимал Мастер. И руки убрал от его лица, как только всё утихло. Даже отголосков не осталось. Правда, коснувшись своей губы и посмотрев на пальцы, Мастер всё равно увидел кровь. — Скоро остановится, — произнёс Воланд, хотя вслух никаких сомнений Мастер не выразил: ни по отношению к нему, ни по отношению к происходящему. Сомнения ещё даже не успели к нему вернуться, а теперь, едва подойдя к порогу, они развернулись и ушли. — А теперь вы можете отдыхать, дорогой мастер, — сказал Воланд, и Мастер знал, что не сможет противиться желанию провалиться в сон. Но он старался. Старался до последнего. И пока его мысли были здесь, Воланд оставался рядом. Просить его об этом было не нужно. Тот, кто сильнее, пришёл сам и всё ему предоставил. Две маленькие подсказки, которые остались с ним до самого утра. — Не стоит так сопротивляться простому желанию уснуть, — Воланд улыбнулся. Это последнее, что увидел Мастер перед тем, как его глаза начали слипаться. Сон нагнало чьей-то рукой. Возможно, эта же рука накрыла его одеялом. И эта же рука невесомо пригладила его волосы. Эта же рука закрыла окно в его доме. Он почувствовал дыхание у своего лица, почувствовал лёгкий поцелуй. И, наконец, совершенно точно уснул. Проснулся Мастер нескоро. Его выбросило из сна, как выбрасывает бедных китов на сушу — насильно, одной единственной мыслью, что это конец и нужно выбираться. Мастер открыл глаза и тут же сел. Больничная палата с этими серыми бетонными стенами нагоняла тоску и холод. Как у открытого окна, подумал Мастер, и невольно коснулся своих губ. Ему пришлось немного надавить, чтобы болезненно застонать. На подушечке пальца остался красный след от свежей крови. «Это всё было», — решил Мастер. И сон снова увлёк его на кровать. Следующее пробуждение было спокойным. Мастер открыл глаза и осмотрелся. В его дом пробивались солнечные лучи. Он видел мириады пылинок в воздухе и видел, что окно, которое могло бы наполнить его дом свежестью, плотно закрыто. Пришлось подняться, превозмогая сильную усталость в теле. Мастер не помнил, в какой момент уснул. Он помнил только разговор, который прервался пробуждением там и пробуждением здесь. Схватившись за голову, Мастер поднялся на ноги. Он открыл окно, и начал считать количество вдохов и выдохов. На втором десятке ему стало полегче. В то же время на улице разгоралась хорошая погода. В такую бы пройтись по главной улице Москвы, но Мастер знал, что на его столе лежит то, что он не может оставить без своего присутствия. — За дело, — сказал себе Мастер. Без энтузиазма и радости, но уверенно. Для начала он поднял с пола одеяло, которое уронил, пока вставал. Свернул его в несколько раз и отложил к подушкам. В этот момент на обивке что-то привлекательно сверкнуло. Портсигар. Мастер взял его в руки и нахмурился. Этот подарок оставался с ним на всю ночь. И теперь он был у него в руке. Манил обманчивым желанием закурить. Но дальше прятаться за дымом было невозможно! На стол, рядом с рукописью, Мастер положил свой подарок. Он упал на стул и снова схватился за голову. Его рукопись лежала так удобно, раскрытой на чистом листе. Рядом лежала ручка и карандаш. Он на ощупь взял первое, что ему попалось и написал на листе «возлюбленную его звали Маргаритой». Или, по крайней мере, его очень сильно в этом убедили, писал он дальше. Он не владел рукой настолько, насколько владела ею эта история. Портсигар лежал рядом. Он отражал солнечные лучи, будто приманивая Мастера заглянуть внутрь. Вдруг там спрятано само солнце! И Мастер может выпустить его наружу. Или может открыть и увидеть… Мастер не знал, что именно. И был абсолютно убеждён — он не притронется к подарку. Некоторую правду он предпочёл бы никогда не знать. А некоторая даже сейчас отдавалась лёгкой болью в нижней губе. Он время от времени прикасался к ней. И почему-то ждал вечера.