Я всегда буду рядом

Прекрасная, сияющая Империя так прекрасна внешне, маня к себе своей блестящей оберткой, огнями в ночной тьме. Она завораживала своим величием и твердой основой, которую невозможно пошатнуть. Словно мать защищала чадо, она возвышалась над головами граждан, готовая рвать глотки при малейшей угрозе. Нельзя сказать, что Войд любит ее в привычном понимании этого слова, по отношению к нему вообще невозможно подобрать слово вроде «любовь». Он испытывает к ней скорее уважение, каждый день готовый благодарить ее за каждую мелочь, что у него есть. Будучи еще ребенком он усвоил, что каждое доставшееся благо — это благосклонность Империи, заменившей ему родных. В благодарность он делал все, что в его силах, чтоб оберегать ее, держа в своих железных кулаках, не отрывая взора от каждой подозрительной крысы. Он видел четко все, что происходило вдалеке, срывая на корню даже мысль, чтоб навредить этой абстрактной матери, за нее наказывая это неблагодарное «потомство», чуть ли не зубами вырывая им хребты. Однако он не видел, что происходило прямо у него под носом, ослепнув от своего обожания. Его семья — главная слабость, он просто не мог допустить мысли, чтоб те оказались предателями. Он много им спускал с рук, балуя своим милосердием, делая вид, что ничего не видит, и вскоре и правда перестал. И вот, стоя на крыше своего офиса, притая в своем пластиковом сердце трепет от волнения, от всплывающих картин прошлого, как здесь несколько лет назад он признался своему милому блондину, заглядывая в его печальные усталые глаза цвета свежей крови. Признался в желании перестать быть человеком, чтоб не чувствовать боль, перестать быть уязвимым. Вот только душу ему не заменить, даже разум, разрушенный его сумасшествием более гибок, чем она. Тяжелая и неизменная, тянущаяся к любви и признанию, она способна рваться в клочья, да так, как тело не сможет выдержать. Когда он только начинал свой путь, жертвуя собой, ему думалось, что боль, раздавленной обвалом руки, — самое ужасное, что он мог ощутить, но она быстро забылась, и сейчас он уже не помнит, как все тогда происходило. Его лицо разрывало на лоскуты, все еще не дотягивая до того, как больно его душе. Присев на самый край, свесив ноги, он достает пачку сигарет из кармана своего плаща, открывая ее резко, немного разорвав упаковку, в которой оставалось две последние сигареты, что уже давали в воздух свой запах. В первый раз он затянул едкий дым, осознав, что от него пытается сбежать его любимый наблюдатель, позабыть его как страшный сон, напоследок назвав монстром. Тогда он пал в собственных глазах, чуть ли не дрожа от своей слабости. Он никогда не считал курящих людей сильными, видя в них только ведущихся на свою зависимость сброд. И вот теперь он такой же сброд, неспособный удержать в своих руках единственного человека, ради которого он был готов поступиться своими принципами, подавить свою злость. Поджигая кончик, киборг смотрит на небольшой огонек, медленно начинающий идти по длине сигареты, пока Войд втягивает в себя дым, что по пути к импланту легких обжигает ему сначала язык, потом всю поверхность рта, опускаясь, дерет и глотку. Дальше он ничего не чувствует, выпуская источник боли через нос, чувствуя, как щиплет и его. Он делает очередную затяжку, не зная, как перестать, подпирая голову рукой, продолжая заполнять себя изнутри ядом, неспособным навредить его железному телу, но еще способным причинить хоть немного боли, чтоб утешить открытую рану где-то в глубине его разума, мутнеющего, нежелающего думать, а только сидеть и смотреть. Смотреть на то, как стремительно гниет его Империя под ногами, обрушаясь, осыпаясь песком. И это только по его вине, из-за его слабости. От того что, отринув плоть, он не отринул чувства, ослепившие его. И вот его родные оказались предателями. Любовь всей его жизни и тот сопляк, которому он позволил стать для себя сыном. А он и не заметил, как они покрывали своих друзей, помогая им обходить Войда, зная его слепые зоны. Окурок летит вниз с крыши, ещё слегка сверкающий тусклым огнем, спускаясь на пустые улицы, по которым ходят отряды полицейских, выискивая последователей Сияния. Но уже в глубине души Инспектор знал, что они бесполезные, проникающиеся идеологией этой шайки. Вторая сигарета, и пустая пачка летит за окурком, пока Войд уже начинает нервничать, больше запасов у него нет. Нужно будет выуживать у кого-то новые, полагаясь на натуральный обмен, после того как благодаря Кавински системы отслеживания чипов не работают, а в месте с ними пала и платежная система. Очередная затяжка, и он задумался о своих словах в тот день. Наверное, он все же погорячился, приказав другим наблюдателям принести ему голову Винса. Он хотел бы посмотреть в эти еще живые глаза, понять, что его движет, а после вырвать из него все внутренности, пока он будет кричать. Хотелось бы разузнать, чего ему на жопе ровно не сиделось, когда он окруженный всеми благами, под опекой самого Инспектора, у него же была возможность продолжать свой бизнес без угроз и жить хорошо, радуя своим личиком Войда. Так и ещё их сынишка, который подавал большие надежды стать копией своего приемного отца, пропитавшийся его манерой мышления, вновь начал своевольничать. Сколько с ним было потрачено сил, обучая его и наставляя, в надежде, чтоб тот стал удобным, но стоило ему встретить свою родную семью, как старания пали прахом — сменивший приоритеты разум можно было поймать, когда, обращаясь к Войду, Калеб перестал называть его отцом. Последний окурок Войд придавливает ботинком и уходит с крыши, тяжело вдыхая воздух, уже представляя, какое наказание он подготовит для изменников. Спустившись с крыши, проходя по пустым коридорам офиса, в грудине дует холодный ветер, интуиция орет, раскалывая голову, тело напрягается. Открыв дверь в свой кабинет, у него внутри все словно сжалось и начало выворачиваться наружу, но он не подавал виду, смотря лишь горящими от обиды и злобы глазами на своего «сынишку», роющегося в его шкафах. Какая уже разница, что он тогда говорил, высказывая свое разочарование в парне, если толку от этого не было? Воспитывать его было поздно, он слишком взрослый и сформировал свое виденье этого мира. Войду хотелось лишь отомстить за Империю, уже перестав чувствовать ее опору под ногами, но чувствуя непосильный груз на своей спине. В тот момент ему хотелось порезать Калеба мелким кубиком и делать это медленно, чтоб он понял, что чувствует Войд, оплакивая в душе свою глупость подпустить к себе так близко людей, позволив им лезть под свои ребра. Не успел он даже приступить к наказанию непокорного Главного секретаря, только изматывая его дракой на мечах, защищаться при которой он его и научил. В просторном и светлом кабинете собралась вся семья. Обстановка напряженная и каждого в ней трясло. Они были бы рады вернуться на десять лет назад и как раньше собраться вместе в гостиной на совместный просмотр фильма. Кавински выстрелил в Войда, чуть ниже его ребер, зная слабое место в его искусственном теле. Он надеялся, что тот вырубится на сутки, зная, насколько это будет глупо, предполагая, что для подобного понадобится лошадиная доза снотворного. Они бегут с Калебом как можно дальше и быстрее. Отходя уже в безопасный район, они притормаживают, переводя дыхание. Винс смотрит в испуганные глаза парня, читая немой вопрос: «Ты убил его?»       — Я заменил пули на те, что дала Райя. — он неловко усмехается, приспуская очки, протирая их водолазкой. — Так что наш папочка впервые за долгое время просто выспится…       — Все еще считаешь его семьей? — Калеб приподнимает бровь и при этом облегченно вздыхает.       — Ты тоже. Посмотри только на себя, тебе стало легче от того, что я оставил его в живых… — Кавински хмурится, тяжело глотая свое волнение. — Не будем больше об этом, никто не должен знать. Ты и так сильно проболтался. Подозрения Кавински подтвердились, и он первый же узнал, что Войд сбежал из Альт-Сити, после передав другим, играя свой страх для всех остальных. Он надеялся встретиться с ним еще раз, когда вся шумиха утихнет, все встанет на новые места, мир станет безопаснее. Он надеялся, что Войда не прикончит кто-то еще за это время и он найдется после побега. Никто не был готов к встрече с Войдом в тех обстоятельствах, в которых они все же состоялись. В храме Архонтов был небольшой медкабинет, куда его и принесли, после того как АПМ-волки погрызли его тело, повредив импланты, те сбежали недовольные вкусом железа. Та кожа, что обтягивала его внутренности, скрывая его отречение от плоти, была серой и теперь покрытой шрамами и укусами от странных животных после удаления зараженных участков. Половина его органов была повреждена, конечности тоже не работали после этого случая. Мнение у посвященных в этот небольшой секрет было не единым. Кто-то не понимал, зачем они поддерживают в Войде жизнь, подключив к нему аппараты жизнеобеспечения, заменяя в нем детали и целые импланты, тратя силы и время, пока им нужно трудиться над возведением нового мира, похоронив прошлое глубоко под землю вместе с Войдом. Пока вторая считала, что это будет бесчеловечно — оставить его так, не дав шанса на исправление. Только Винс и Калеб знали, насколько Войд жесток, и молчали об этом.       — Я не верю в него. Он не исправится, скорее застрелится, но не станет человеком. — говорил Калеб в углу кабинета, как можно дальше от койки, чтоб не пробудить в себе детские воспоминания. — Надеюсь, он не проснется, тогда мы перестанем мучаться…       — Мы не лучше него, но смогли стать людьми. Мы должны попробовать… — Кавински сидит на стуле возле Войда, посматривая на экран прибора, на редкий пульс и дыхание, переводя взгляд на холодное лицо любимого, поправив его прическу. — Но ты так резко переменился… Ты ведь не хотел его смерти… Почему?       — Решил не вспоминать детство, припомнив юношество. Особенно когда тебя не было рядом. Это только с тобой он был лапочкой, а меня могли и за волосы потаскать… — он потер переносицу, запрокинув голову назад.       — Мои муки были его привилегией… Кавински знал, что их отношения нездоровы, понимал, что у него наконец появился шанс прервать это, отпустить прошлое и вновь начать жить заново. Он пытался бежать лишь раз и пожалел. Пожалел не из-за неудачи, которая закончилась его похищением, а из-за того, что он слишком соскучился по своему психопату. Он сорвался на него лишь раз и долго извинялся за это, да так, что хотелось стать котом и мурчать в его руках, настолько были приятны его извинения. И если кто сможет исправить этого тирана, так это его любимый блондин. Поведение Винсента было подозрительным для его друзей, но ему плевать, он продолжал сидеть часами с бывшим Инспектором, следя за ним, меняя капельницы, читая книги вслух и нередко засыпая, положив голову под его бок или на его грудь. Калеб периодически кружил рядом с ними, из палаты были слышны иногда очень эмоциональные споры, порой такие громкие, что истина стала очевидна. Никто не решился лезть в семейные разборки.       — Ему больше не дадут срывать злость на ком попало. Ты будешь в опасности с ним. — пытался вразумить Калеб, вновь терпя поражение. — А если он тебя убьет?! Ты ведь не дашь знать, если он начнет делать тебе больно…       — Он не сделает этого, по крайней мере, я тебе скажу, если что-то произойдет, как тогда… — Винс сидел уже привычно, сжимая холодный имплант в своей руке.       — Как тогда?! Мам! — сынишка использует подлый прием, который вызывает головную боль, заставляет разуму перейти из опьяняющей влюбленности в заботу о своем потомстве. Может, не совсем своему, на самом деле у них с Калебом разница в возрасте как у братьев. — Что ты тогда сделал? Остался с ним, без умолку трындел, как его любишь и как с ним хорошо. Ты снова стал ему послушным, убивая людей. Ты «убил» мою сестру и ее сранного дружка по его приказу!       — Просто подожди, пока он очнется… — Винс закрыл глаза руками, отворачиваясь от Калеба.       — Лучше дождусь его смерти. Дверь с хлопком закрылась, Калеб быстро уходил по коридорам больницы, куда перевезли бывшего Инспектора, когда мир вновь начал функционировать в своем нормальном режиме. Стук его низкого каблука показывал всю его злость на поведение Винса, ему хочется, чтоб тот перестал мучать и подвергать опасности себя. Он безусловно ему благодарен за такое поведение в прошлом, когда он его защищал, но сейчас это абсолютно неуместно. К его несчастью, Войд выжил и проснулся, чувствуя себя просто замечательно благодаря искусственному телу. Но был удивлен, когда тем же днем его перевели из обычной больницы в психоневрологический диспансер. Калеб был прав. Войд отказывался принимать новую реальность, у него на лице словно пробегала строка субтитров с его желанием либо прикончить окружающих, либо на крайний случай — себя. Проводя дни в запертой палате, он скучал, желал сбежать. Вне своей стерильной клетки его водили, сковывая наручниками, отводя к психиатрам или на свежий воздух. Он молчал, ни слова не говорил, отказываясь лечиться, принимать второй шанс. Лежа в кровати, он вспоминал, как Кавински разговаривал с ним, пока он был в коме, читал детектив в слух, иногда проглатывая слова и предложения, зачитавшись в сюжет; и как спорил с тем мелким подонком, просившим его оставить умирать в одиночестве. Было приятно понять, что у него есть тот, кто его защищал, продолжает любить, несмотря на чужие слова. Жаль, что Кавински не разрешают приходить часто, опасаясь его подпускать к Войду, но все же они не в силах полностью запрещать их свидания. Слушать его речи про новый мир словно яд, подлитый подло в любимый кофе, или нож в спину во время совместной готовки, когда они мгновение назад вместе кружили под музыку, пока мясо на сковороде начинало пригорать. Блондин копировал Войда, пронося те же ирисы в палату, что и он когда-то давно, спрятав от его зависимости буквально в диспансере напротив. Только они были фиолетовые, под цвет глаз. С ним он тоже не говорил, лишь касался его рук и лица, тянулся за поцелуем, выуживая признания чувств — единственное, что оставалось ценным в этом мире, выстроенном на руинах его Империи. Долго он так не мог, был слишком нетерпелив и обожал его, желая выражать все не только действиями, но и словами, начиная тосковать по возможности ходить по улицам родного города, хоть и испорченного Сиянием. Он хочет гулять там, держа Винса рядом, а дома — крепко прижимать его к себе и шептать очередную идею свидания или способа переспать, заигрывая с ним, видя на его лице игривую улыбку и молчаливое согласие. К яду появлялось привыкание, и пелена с глаз была сорвана, он не слышал слов предателя, он слушал, как счастлив его милый в новом мире, и теперь начинал чувствовать ревность. Это не он делал Винса счастливым, рядом с ним он страдал, из-за его действий его любимому было постоянно плохо. Его вечные головные боли, тошнота и истерики — вина Войда. Понадобилось много времени, но первые слова из уст груды железа были тщательно подобраны, обдуманы перед тем, как признать свою неправоту.       — Прости… — он упал на колени перед Винсем, во время очередной встречи в его палате, головой он уперся в его ногу, потираясь лицом об штанину и тяжело выговаривая каждое слово, продолжал:       — Прости, что перестал быть человеком, я сделал тебе больно, я постоянно делал тебе больно… Тебе было плохо, а я продолжал от тебя требовать непосильное… Делал из тебя монстра, такого же, как я… В тебе так много человеческого, мне не понять этого… Не понять твоей жалости… Я чувствовал ее только к тебе…       — Войд… — тихо прошептал Винсент, поглаживая голову любимого, он тогда уже был готов отчаяться, что он сгинет в белых стенах, но теперь он видел новое начало, пока его ноги сжимали в крепких объятьях. — Я прощу тебя… Только выйди отсюда человеком…       — Я им никогда и не был… — брюнет не мог перестать вжиматься в ноги любимого, волнуясь, не зная, заслужил ли его милосердия, но это единственное, что ему было нужно. Он так и не принял этот мир, но смог добиться своей выписки. Он каждый день бормотал, высказывая свое недовольство новыми свободолюбивыми порядками, не мог простить Калеба, да и тому не нужно его прощение. Однако улучшения были на лицо, он больше не был кровожаден и не просиживал штаны дома — хоть и скрывая свое лицо и тело, выходил на улицу для прогулок, искал свое занятие, принеся в один день домой щенков, найденных на мусорке.        — Они мне напомнили тебя… — объяснялся он мужу, купая малышей в раковине шампунем против блох. — Мне их стало жалко…