ночное рандеву

Ромео:

Твой взгляд опасней двадцати кинжалов.

Взгляни с балкона дружелюбней вниз,

И это будет мне от них кольчугой.

Джульетта:

Не попадись им только на глаза!

Ромео:

Меня плащом укроет ночь. Была бы

Лишь ты тепла со мною. Если ж нет,

Предпочитаю смерть от их ударов,

Чем долгий век без нежности твоей.

"Ромео и Джульетта", акт II сцена 2 (перевод Б. Л. Пастернака)

      рома пробирается по сугробам к дому антона. вокруг насмешливо шоркаются гнутые ёлки и дутые кедры, бледным чесночным ломтиком в чёрном небе сохнет скучающая луна. икры поднывают от мощных и быстрых шагов по неровным сугробам, а пальцы немеют, и ромка уже и не может наверняка сказать, точно ли он сейчас несёт в руках отрытые с божьей помощью цветы. оглядывает их, чтобы убедиться в том, что они точно есть. выдыхает.       подснежники, застенчиво понурив свои аккуратные и нежные головки, шатаются от резких движений, размеренно покачивают молочными крохами-лепестками, и вызывают вдруг в роме такую тоскливую жалость, что он останавливается посреди дороги, лишь бы цветки перестали так трястись.       а ведь антону они так нравятся! хлипенькие и невзрачные, а такие обожаемые.       рома вспоминает, как голодно тот смотрел на них ещё во время репетиций для полинки и как ярко он смеялся в свете рвущего кроны таёжного леса прохладного солнца на лесной опушке, как его щёки оттого становились ещё румянее, чем от сварливого холода, с каким весельем он перебирал их почти текучую нежность своими длинными пальцами. и как любо ромке было это наблюдать он тоже вспоминает.       по глазам пускается искорка озорства от предстоящей тайной встречи.       жутко, жутко жаль, конечно, что они с антоном раньше так не ладили, что их родители в кабинете директора уже столько раз перегрызли глотки друг другу, и теперь ни в коем случае не должны знать даже о дружбе ребят друг с другом.       что уж там говорить о...       ромка улыбается своим мыслям и вновь спешит к чужому хмурому дому, но уже сквозя лёгкостью мысли.       он скользит через калитку и растрёпанным сгустком замирает под окном антона.       смотрящий в густое небо, антон вздирает к луне длинный ровный нос, и она в ответ лениво озаряет его лицо, однако, оно в своём чарующем лоске точно превосходит сморщенный силуэт месяца — так думается роме.       он облизывает обсохшие на морозе губы, и на лице его тянется мечтательно-глупая улыбка.       отбиваясь о стёкла очков, свет заставляет антоновы глаза гореть, точно звёзды, изящно обступаемые темнотой ночной комнаты. он подпирает щёку ладонью, и его ровные, красивые влажные губы беззвучно что-то говорят, что-то неимоверно важное, а ромка готов разбить окно, лишь бы иметь хоть шанс внимать тихой речи.       взгляд антона вдруг встречается с ромкиным, и на губы антона опускается тихая невесомая улыбка, а у ромы припекает грудь, он ширит глаза в любовном взоре и смущённо гнёт брови, безнадёжно тая под солнцеподобным свечением звёзд на антоновом лице. – забирайся, – громко шипит антон, открыв окно, и, ловко зацепившись за некоторые выступы дома, ромка заползает на чужой подоконник, едва не помяв цветы.       приветом ему становятся объятия и тепло мягких, плавных антоновых губ. он целует рому, и этим выражает то, как соскучился за дни болезни, как тосковал день без ромки в школе. рома горячно обхватывает его и жмёт к себе, пускает грубые ладони к горячей коже на шее, гладит и гладит, а антон ластится в руки ромы. – а сегодня валентинки раздавали, – приглушённо мурчит разморённый антон ромке на ухо и суётся губами к его скуле, плавясь сияющей в свете луны платиной и оставаясь еле ощутимым следом влажных губ на коже, а рома, недовольный недостаточным прикосновением, протискивает пятерню в антоновы волосы и сталкивает своё лицо с чужими губами вновь, требует. – и чё там? тебе прислали чего? – спрашивает рома, окружая себя сладостностью чувства ластящихся к коже губ антона, и голос его отдаёт разгорячённой сиплостью.       антон качает головой и осыпает поцелуями уголки губ, дразнится, пока ромка не впечатывается в чужие губы сам. выцеловывает, лижет, точно мёд, покусывает, дышит рвано, а антон поддаётся, хватаясь за плечи, и рому кроет волнами манящего дурмана. – я, – начинает он, слегка оторвавшись от губ антона, но не может удержаться: вновь целует, прежде чем продолжить. – я тебе… подснежники принёс.       антон довольно сверкает глазами и бережно окольцовывает стебли длинными пальцами, любуется природой слабости этих нежных цветов и, не отходя от ромы, отрывает один цветок, суёт ромке за ухо. тот гнёт губы в расслабленной зубастой улыбке. – засушу их. спасибо, – тихо выдыхает антон и присаживается подле ромки, приобнимает за плечи, на что рома жмётся лицом к его шее, крепко обнимая. – ромео, как мне жаль, что ты ромео, – роняет тихо он давно полюбившиеся строки, мирно улыбаясь и поглаживая мягкие лепестки. – я новое крещение приму, чтоб только называться по другому, – низко бурчит рома в тепло антоновой кожи.       и никакое прошлое и родители им не помеха.