Неудачник

Вдох. Антон как-то пропускает момент, когда Саша врывается в его рот языком, изучая нагло, колечками пирсинга проходясь по раскрасневшимся губам, затем слабо втягивая их поочерёдно. Темп меняется с горячо-быстрого, от которого воздух в лёгких кончается, на тягуче-медленный, при котором Антон начинает всхлипывать невольно, ведь все эти пытки просто невыносимы. Саша отстраняется, улыбается, облизывая сухие губы, отчего внимание невольно приковывается к металлической бусинке на языке. Выдох. Стон. Антон как-то пропускает момент, когда Рома усаживает его на свои колени, опаляя сбитым дыханием чувствительные, стремительно алеющие уши. Руки его опускаются на живот поверх домашней толстовки, впрочем, быстро заползая под неё, и оглаживают выпирающие рёбра, едва касаясь веснушчатой кожи, и от этой щекотки пальцы ног поджимаются, а в низу живота начинает скапливаться странное чувство. Какой стыд. Втягивая голову в плечи, чтобы сдержать рвущиеся наружу звуки, Антон чувствует себя пластилином — грей тёплыми руками, мни, и он примет любую форму. Чёрт. Одновременно с подступающим возбуждением он чувствует и нечто более вязкое и противное, как чувствовал всегда, когда невидимый барьер дозволенного испытывал давление со стороны Ромы или Саши. Чужие руки ложатся на его колени, в попытке... чёрт... Но Антон из раза в раз не позволяет преодолеть черту, треснуть стеклу условленного щита. — В-всё, хватит, — срывается с губ судорожно, практически неслышно. Но чужие руки, до того исследующие его бока, живот, плечи, всё, останавливаются, замирают тяжким грузом, а потом и вовсе исчезают, будто всё, что происходило, — лишь одна из самых смелых фантазий. Антон делает глубокий вдох, пытаясь унять бешеное сердцебиение, что, впрочем-то, тщетно, ведь перед ним — два парня (и Антон задыхается всякий раз от мысли, что это его парни), такие красивые, разгорячённые и взбудораженные. Волнение в груди не унимается, ширинка топорщиться не перестаёт. Ситуация патовая, а говоря проще — пиздец. Конкретный такой. — Тош? — тянет Саша хрипло то ли от долгой игры их губ, то ли всё же от недавно выкуренных сигарет. Горечь в его поцелуях присутствует всегда, но никогда не делает их чем-то противным или хоть немного нежеланным. Антон взглядом с ним встречаться напрочь отказывается, предпочитая изучать один из постеров на стене. Хотя кого он обманывает, изучать ему бы хотелось нечто иное, но свой страх он побороть не может вот вообще. Вслед за скованностью приходит другое решение проблемы — бежать, как он, впрочем, делал до этого всегда, когда поцелуи становились слишком откровенными, а чужие руки преодолевали рубеж приличия, отчего его собственное тело начинало медленно кипеть изнутри. Убегал из квартиры в принципе, если они были у Ромы, или просто в ванную, если у него. Нелепо, неловко, чувствуя себя последним дураком, но что уж поделать, из двух зол надо выбирать меньшее. Он почти отталкивается от кровати, чтобы одним прыжком оказаться в коридоре, но рука Ромы (с этими, чёрт его дери, восхитительными татуированными пальцами) обвивает его за живот, прижимая ближе ненавязчиво, но взвинченному Антону это стоит судорожного выдоха. Бархатный голос вкрадчиво и спокойно произносит ему на ухо, но для Антона это – минимум свист лезвия гильотины: — Мы хотели поговорить с тобой. Насчёт сегодняшнего, да и недавних случаев тоже. Точка невозврата. Капитуляция бессмысленна и невозможна. И Антону сносит крышу от всего одновременно: от возбуждения, страха и чёртового желания просто пустить всё на самотёк: будь оно, как будет. Но из всего побеждает именно страх, и Антон после небольшой паузы кивает, возвращаясь глазами к Сашке, что всё это время исступлённо гладил его по щеке. Ответом ему служит ласковая улыбка, и Антон выдыхает облегчённо от этого. Становится немного, но спокойнее, всё же перед ним сейчас — самые дорогие сердцу люди, и он хочет, правда хочет им довериться. В макушку ему носом утыкается Рома, Антон не в силах удержать фырканья на его «Вкусно пахнешь». Ага, это ему говорит ходячий концентрат дорогого парфюма, с которым он со своим карамельным шампунем просто не посмеет тягаться. Саша переплетает их руки, крепче обхватывая наманикюренными пальцами загорелую ладонь и сжимая несколько раз в знак безмолвной поддержки. Белокурая голова умещается на его груди, Сашка жмётся к нему, как замёрзший уличный щенок, но с недавних пор подобное сравнение не забавляло, а настораживало и вызывало в сердце тягучую тоску. Впрочем, на него обидятся, если хоть капля жалости переполнит чашу и выплеснется в порыве ласк, поэтому Антон и не смеет менять что-то во взгляде, а уж тем более озвучивать свои терзания. Хотя нет, кое-какие ему всё-таки придётся озвучить. — Нам спрашивать или дать время собраться? Антон выпаливает невпопад: — Это глупо. Макушка Саши щекочет ему открытую шею, когда тот фыркает. Недавно за подобные высказывания о каких-то своих переживаниях, Собакин сам получил нотацию в два голоса, а Антон, кажется, не учится на чужих ошибках. Спиной он чувствует, как Рома вбирает грудью больше воздуха, чтобы равномерно выдохнуть: — Это не может быть глупым, если касается твоих чувств. Помнишь, мы договорились, что будем обсуждать моменты, когда чувствуем себя некомфортно? Конечно, Антон помнит. Он тогда так удивился этому долгому серьёзному разговору о границах и прочих личных интимных штуках, когда Рома и Саша по очереди объясняли, что им нравится и не нравится, проезжаясь по самым щепетильным темам. Так Антон узнал, что Рома не любит излишних воркований без повода и проявлений симпатии на публике (Саша со своей эксцентричной личностью долго не мог с этим смириться, но и то пересилил себя и перестал доставать гитариста на концертах выкриками «Этот парень мой, сучки!»), а Саша, в свою очередь, терпеть не мог ограничения и посягательства на свою свободу, будь то контроль соцсетей и переписок или просто комментарии касательно образа жизни. Сам разберётся, ага, а как помощь понадобится – обратится сам или, говоря правдивым языком, будет постоянно мельтешить рядом, чтобы его заметили, спросили, пожалели. Антон на все фразы лишь кивал, порой сглатывая становившуюся вязкой слюну, когда Саша склонял диалог к взрослой теме (благо, Рома сиюсекундно его останавливал), а когда спросили прямо уже про его вопросы-комментарии-предложения, лишь нервно почесал щёку, заявив, что его пока что всё устраивает, а о проблемах он будет говорить по мере появления. На том и сошлись. Правда, проблема была с самого начала их, несомненно, сложных отношений, – они и так все трое чудаковаты, так теперь ещё и смешались в адский коктейль, — но Антон уверял себя, что всё нормально. Что ему всего восемнадцать, девочки ему никогда не нравились (и, скорее всего, не начнут, простите, но в его вкусе белобрысые торчки и патлатые гитаристы), а значит, отсутствие отношений — это не показатель его, Антона, любовных неудач, а что-то естественное, что, вот, наконец, закончилось. Он уже справился с одной. Целоваться оказалось не так сложно, хоть пару раз он и каменел от неожиданности или вздрагивал слишком уж пугливо, что в ответ раздавалось смешливое «Ну-ну, я не кусаюсь». Пару раз он запутывался в чужих руках до падения на ближайшую поверхность (спасибо реакциям Ромы или Саши, тут в зависимости от случая, которые всегда уберегали его тушку от нежелательного приземления на что-то твёрдое). Но опыта он набрался, да и уверенности, научился тоже заставать врасплох, удивлять. Мысленно Антон поставил галочку напротив этого пункта, он здесь преуспел. Базовые вещи типа «не краснеть, как восьмиклассница, когда он просто улыбнулся тебе» пройдены давно, здесь он прошёл и теорию, и практику, ещё и контрошей закрепил. Потом началось то, что (Антон понимал) есть во всех романтических отношениях, не считая маленьких исключений. Но исключения они не обсуждали, хоть Антон всё равно надеялся, что этого не случится, а если и случится, то когда-нибудь потом, когда его самооценка перестанет пародировать кенгуру, а опыт (он честно не знает, откуда) наконец повысится хоть на единицу или любое другое число, отличное от нуля. На удивление Антона (да, он это представлял, всем нам свойственно мечтать), первый это начинает не Саша, а Рома. Он помнит, как сейчас: душная гримёрка, разгорячённые они после концерта «Стекловаты». Саша, как истинный фанат (и как один из двух фанатов, у кого есть такая привилегия), первый прыгает Роме на шею, что-то воодушевлённо щебеча про то, что не зря тот ночами репетировал, выступление было адски горячим, хотя даже не на сотую долю от того, как горяч соло-гитарист каждую, боже блять, минуту… А может, всё-таки это начал Саша. Но Рома подхватил, наконец притягивая того за волосы ближе для требовательного поцелуя, второй рукой сгребая в свои широкие объятия Антона, что на протяжении всего Сашиного монолога неловко мялся чуть поодаль. И тому выпадает лучший ракурс для наблюдения за таким грязным (в самом хорошем смысле) действом. Рома оттягивает Сашу за волосы, всячески поудобнее поворачивая его голову, чтоб язык (о, блять, боже) проникал глубже, чтоб Саша сильнее извивался и мычал в поцелуй. Антон смотрит, не отрываясь. Это не то, что он себе представлял. Его фантазии не были и наполовину такими же смелыми (многие моменты в них в принципе отсутствовали за скромностью думающего). А ещё в мечтах он не стоял как статуя, наблюдая за самим воплощением разврата, а делал… хоть что-то. Но все его соображения и тактики улетучиваются из головы, выбиваемые звуками поцелуя и слишком громких Сашиных стонов. Антон не может думать и вообще делать что-либо, кроме того, как смотреть. Даже дышать. Он не издаёт ни единого звука, когда рука Ромы скользит с его талии ниже и сжимает так… странно… Антон не совсем понимает, как должен чувствовать себя человек с рукой на заднице, но ни в данный момент, ни после более подходящего описания не находит. Наверное, его тело вздрагивает слишком ощутимо и напрягается (Антон до сих пор помнит это острое покалывание в пальцах), но Ромины глаза (он никогда не закрывал их, когда целовался) вмиг обращаются к нему, начиная выискивать в выражении Тошиного лица более понятную реакцию. И он её находит, отчего сразу убирает руку и отстраняется от чужих губ. Саша снова стонет, и в повисшей тревожной тишине это звучит слишком громко, отдаваясь эхом в пустой голове. Антон уверен, что стоит белый, как мел. Это читается уже в обоих взглядах, обращённых к нему. — Тош? – отмирает первым Саша. Он выглядит обеспокоенным, но его щёки до сих пор горячие, а взгляд расфокусирован. Антон наконец в полной мере осознаёт, что он испортил. Из груди против воли вырывается нервный смешок. Выглядит он, наверное, как свихнувшийся, травмированный о-господи-боже-мой развратом недавней сцены. Стыд, неловкость и смущение заполняют тело, а страх ударяет в голову громким призывом к побегу. И Антон его слушается, когда ватные ноги находят в себе силы переставляться, а язык собирает буквы в что-то более-менее связное: — П-простите, у м-меня дела, мне бежать надо, — выдаёт он не своим голосом и, с трудом нащупав дверную ручку, вылетает из гримёрной, практически поднимая в коридоре столб пыли. Уже дома, получая, наверное, сотое сообщение с извинениями от Ромы, он осознаёт, какой он, Антон, идиот. Действительно, подумаешь, поцелуй, что они, не целовались до этого что ли? Подумаешь, стоны Саши, он постоянно так шутит. Подумаешь, рука на заднице, всего лишь часть тела что первая, что вторая. Подумаешь, потрахались бы они все втроём в этой гримёрке... Крик тонет в подушке, Антон спустя пару минут отправляет, наверное, сотое сообщение о том, что всё в порядке, ничего он не сбегал, о чём ты вообще, у него просто действительно были действительно важные дела. Ну, если, конечно, посыпание голову пеплом может быть важнее выхода их отношений на новый уровень. Второй крик тонет в подушке, и Антон честно обещает себе забить на эту ситуацию. Случилось и случилось, мир не рухнул, ничего страшного не произошло. Да, он девственник, и что в этом такого? До этих отношений проблемы бушующих гормонов у него не возникало, и о том, что можно хотеть чего-то за гранью свиданий, Антон узнал лишь после того, как в его жизнь ворвались чертовски красивые Саша с Ромой. Спрашивать у родителей, а как там вообще всё происходит (тем более у трёх парней) было вообще не вариант, что с дополнением, что без, поэтому пришлось отправляться бороздить всеми известные сайты под ликом браузерного инкогнито, когда в квартире никого больше не было. Спустя некоторое время скроллинга видео и комментариев к ним же, Антон ничего не понял из теории, зато понял другое, неутешительное. Он был тем самым "бревном", о котором так нелестно отзывались в чатах, комментариях и самих видео, если кто-то из актёров не вёл себя как, прости господи, куртизанка и позволял себе хоть какое-то бездействие. Вправду, его мысли туманились настолько, что мозг терял контроль над всеми мышцами и суставами, отчего Антон лишь послушно гнулся под чужими руками каждый раз, как Рома или Саша вели к чему-то неизвестному. Антон осознаёт ещё одну вещь: оба его партнёра, процентов девяносто вероятность, уже не девственники. Саша — прямой синоним слова "разврат": вся его жизнь не отличалась приличием, а всякие связи под веществами, как он сам говорил, были в порядке вещей, но лишь ровно до этих отношений, которые он окрестил "первыми здоровыми". А Рома — просто кошмар какой красивый, приятный, заботливый, загадочный, эпитетов не хватит, оттого-то вниманием патлатого соло-гитариста никто не обделял, — тому оставалось лишь выбирать на свой вкус. Антон борется с комплексами, которые и так грызут его каждый день, — а сейчас особенно сильно, — но тщетно. Он понимает — он ничем не очарует их. Не удивит, не впечатлит. Даже разочарует. Он — сплошное разочарование всегда, везде и во всём, он не понимает, почему его вообще до сих пор терпят и... — Антош? — Саша туманно гладит его по щеке, пытаясь привлечь внимание задумавшегося, — Ты сейчас выглядишь так, будто тебя за что-то поругали. Он сглатывает. Не любит, когда за него волнуются, и слёзы сами накатывают, застывая в глазах поблёскивающим стеклом. От того, как Саша мигом начинает суетиться, чувство вины сжирает Антона ещё сильнее: — Антош?! — гладит по волосам, заглядывая в глаза так обеспокоенно, аж сердце сжимается. — Если тебе неприятно, мы больше не будем, — понимает ситуацию Рома даже без возможности видеть выражение чужого лица и произносит примирительно, почти убаюкивающе, — В этом нет ничего такого. Антон мотает головой, промаргиваясь: — Не в этом дело, — молчание, и он говорит это прежде, чем обдумает, прежде, чем страх победит, — Я хочу, — на большее сил просто не хватает. Нет. Этого уже много. Саша моргает. Смотрит на Рому. На лице того разъяснений явно не написано, поэтому он возвращается и ищет их уже на лице Антона. Тот понимает, что своими словами сжёг все мосты, и всё же продолжает, опустив взгляд куда-то на футболку Саши: — Но не умею. Поднимать взгляд страшно. Руки Ромы всё ещё удерживают его плечи, продолжая мягко поглаживать, так бы он давно сбежал, как и во все разы до этого. Вязкий страх же удерживает за горло, у Антона в груди поселяется тупое чувство, что если он посмотрит в чужие глаза, то в обоих случаях встретит осуждение, а в худшем случае, ещё и жалость. Антона тошнит от ощущения, что он хуже всех, так теперь он ещё и признал это. — Мы знаем? — раздаётся внезапно удивлённо на ухо. — И что? — выгибает бровь Саша, подозрительно его осматривая, словно Антон сейчас должен рассказать ещё какой-нибудь факт о себе, который препятствовал их половой связи, вроде отсутствия гениталий или того, что ему на самом деле восемь, и он всё это время просто хорошо прикидывался обычным подростком. Подобного не следует, поэтому он переглядывается с Ромой, словно тот ему объяснит. Антон распахивает глаза, силится подобрать хоть какие-то слова, потому что до этого он готовился лишь оправдываться и извиняться, сам не ведая за что. Ему даже почти обидно. Ненависть к себе, не встреченная чужой в ответ, превращается в возмущение: — А то! Я боюсь вас разочаровать, и мне вообще-то нелегко далось это признание! — хмурится, дует губы и отворачивается, чтоб не видеть этих дураков и чтоб они не видели нового прилива слёз. Рома, как самый внимательный в их поликуле, берёт Антона за руку, прижимая трепетно чужие пальцы к губам: — Мы действительно благодарны тебе за искренность, — сбоку раздаётся угуканье от Саши, что проделывает тот же ритуал. От души сразу откатывает некая тревога, лишь смущение и неловкость продолжают сковывать и не позволяют взглянуть в ответ, — Просто не понимаем, почему мы должны разочароваться из-за того, что ты неопытен. — Потому что вы всё умеете, а я, — поджимает губы, жмурится, тараторит, потому что все слова внезапно кажутся слишком глупыми, из-за чего хочется произнести их поскорее и отмахнуться, мол, они и не его вовсе, — оплошаю, ошибусь, абсолютно точно всё испорчу. Тишина. Антон сглатывает, переживая, что взаправду наговорил лишнего и испортил всем только начавшийся вечер. Его лицо поворачивают к себе за подбородок. Саша хмурится и выглядит непривычно серьёзно, когда холодно отчеканивает: — В первый раз, когда я делал минет, меня вырвало прям на моего тогдашнего парня, потому что я слишком сильно напился, — и подытоживает смешком, — Меня разочаровать тебе точно не удастся. Антон глупо моргает, Саша в лице не меняется и даже не краснеет нисколечко. От Ромы слышится неясный вопросительный шорох губ, на что рассказчик лишь пожимает плечами, мол, "было и было, чё тут пиздеть". Рома хмыкает: — У меня нет столь интересных историй, но я обещаю помочь, если застопоришься, — и Антон млеет от мурчащих ноток в чужом голосе, невольно скатываясь ниже. Тело – пластилин, а Саша перед ним улыбается так нахально, не упуская из виду покрасневших веснушчатых щёк и очевидного удовлетворения Антона ситуацией, где он всё ещё меж двух горячих парней в такой непосредственной близости, что выражалось весьма заметно и приковывало взгляд. — Это значит «да»? – ближе лицо придвигает, почти соприкасаясь носами, и медленно и аккуратно уводит руку Антона себе за голову, чтоб та самостоятельно, на рефлексе почти запуталась в обесцвеченных кудрях, чуть грубо сжав у корней (любит такое, плут), и лыбится ещё шире, когда всё идёт ровно так, как он и хотел. Никаких больше подколов со стороны Саши не следует – Антон занимает его, приподнимаясь и с остервенением принимаясь кусать чужие губы, обводя языком холодный пирсинг, отчего из груди вырывается первый неловкий стон. Вдруг становится страшно, когда Саша быстрым, неопрятным движением выпутывается из своей куртки, скидывая с кровати почти раздражённо. Это меньше половины всего того, что гипотетически может случиться за вечер, но Антона почему-то резко начинает кошмарить какой-то безумный стыд. Может, потому что у Саши сквозь белую футболку чертовски красиво просвечивают рёбра, а вырез совсем не скрывает острых ключиц, может, потому что Рома, заползая под уже его, Антона, толстовку, случайно (хотя, кто знает?) задевает соски, может, потому что толстовка улетает вслед за курткой, и он остаётся совершенно беззащитным и таким открытым. Антон не знает наверняка, что из этого становится главной причиной его неконтролируемой дрожи. — Тише, солнце, — едва слышно доносится сверху, отчего от макушки до пят пробегаются сотни тысяч маленьких искр, и Антон ловит себя на странном стоне, который он вправе бы назвать позорным, если бы не довольная и влюблённая улыбка белобрысого парня напротив. Руки Ромы (чертовски бледные, но такие большие, Антон ловит себя на странной мысли о том, что тот наверняка может двумя пальцами одной обездвижить его запястья, причём достаточно надёжно) блуждают по животу успокаивающе, изредка касаясь кромки спортивок, практически сразу возвращаясь выше. Саша (поганец) же измывается над его шеей, синяки оставляя и не жалея Антона совсем: тот извивается, не понимая, куда деть себя, а Саша лишь улыбается и нарочно щекотно языком меж ключиц проходится. Воздух в комнате будто накаляется, но Антону точно кажется, что он тает, растекается, как капли краски по холсту, по чужой груди, безвольно вздрагивая на умелые движения пальцев где-то внизу, где-то прямо... Руки Ромы пробираются за резинку штанов, чуть обхватывая сквозь ткань белья возбуждение. — Бл-ля-ять, — вырывается у Антона надрывно, в конце и вовсе превращаясь в всхлип. Колени прошибает дрожью, а остатки разума и маломальского стыда исчезают по велению чужих волшебных пальцев, что продолжают лениво очерчивать абрис по уже намокшей ткани, Антон откидывает голову парню на плечо, начиная неконтролируемо стонать тому на ухо. Рома едва слышно на это хмыкает, делая движения более ощутимыми, второй рукой удерживая одно из бёдер, чтоб Антон уже перестал невольно сводить их; Саша же спускается губами ниже, изучая вздымающуюся грудь ещё и руками, соски меж пальцев перекручивая, вгоняя чужое тело в агонию наслаждения сильнее. У Антона перед глазами — звёзды, а внизу живота как минимум — ядро солнца, жаром сводящее внутренности в ответ на каждые касания, поглаживания, покусывания и поцелуи. Антон не успевает подумать о том, насколько будет позорным кончить тогда, когда тебе даже штаны ещё не приспустили. Антон в принципе не успевает подумать — просто в какой-то момент язык Саши проходится по нужному месту, а Рома стискивает член сильнее, потираясь и собственным возбуждением об чужую поясницу. Воля звёзд, получается. Дальше он чувствует руки Саши на спине (он даже не сумел удержать себя в сидящем положении и упал на него), слышит тихое сердцебиение и сбитое дыхание рядом, и это успокаивает до того, как Антон осознаёт бедственность положения. Он всё-таки накосячил. Стыд накатывает снова снежной лавиной так, что кровь приливает к ушам кипятком, а мокрая ткань начинает неприятно холодить внизу. Слёзы почти скатываются с глаз, но Саша притягивает Антона за подбородок и утягивает в медленный, больше нежный поцелуй. И в этом не чувствуется никакой насмешки или издёвки, которые, казалось, Сашка мог бы вложить по натуре своей, но нет. Всё же натуру подъёбщика в нём побеждала более главная — романтичная и заботливая. Они отстраняются, Антон чувствует, как в макушку его целует уже Рома, и груз некой вины исчезает с плеч почти полностью, растворяясь, как акварель в водной гуще, но с губ всё же срывается дрожаще-нелепое: — Я так ничего и не сделал. Саша изучает напряжённое лицо с неким непониманием, прежде чем игривая улыбка озаряет приятные черты. Рома озвучивает их общую мысль горячим шёпотом на ухо: — А ты бы хотел? Антон кивает быстро-быстро, словно стараясь смахнуть к чертям внутреннюю, да и внешнюю неуверенность, что расползается розовым по лицу и дрожью в руках. Он не успевает заметить, как Саша, с хитрым-прехитрым лицом, оказывается близко настолько, что можно чуть ли не ресницы чужие считать. Собакин довольно рассматривает озадаченного Антона, а после шепчет подначивающе, хватая его за запястье: — Так что тебя останавливает? — и ведёт чужую руку к своему телу, прижимая к... боги... Антон до сих пор чувствует себя слегка неуверенно (до раскованности того же Собакина или холодной уверенности Сатыбалдиева ему ещё расти и расти), а ещё боится оплошать и показаться последним неудачником. Но когда Рома и Саша рядом, ведут его уверенно и аккуратно, подсказывают и просто помогают устоять на ногах, страх затихает, проигрывая этому слепому доверию.